В тени прошлого

На балконе, прижавшись к ржавым перилам, брюнет в последний раз наслаждался ночной тишиной. Холод ночи охватывал его обнажённое тело, но Скарамучча, не беспокоясь об одежде, выпустил облако дыма, которое рассеивалось в темноте, освещаемой лишь тусклыми фонарями. Его взгляд был прикован к переулку, где, как всегда, разворачивалась та же банальная история: один из местных мужчин домогался к женщине, занимающейся проституцией. — Ты что-нибудь увлекательное открыл? — услышал я голос знакомого сзади. Руки, полные тепла, крепко обняли талию, словно желая прижать его к себе. Скар ощутил теплое дыхание на шее и непроизвольно замер. Тарталья стоял позади него, тот самый человек, который то отталкивал, то притягивал Скара к себе, становясь одновременно источником раздражения и желания. Скарамучча, с медленной осторожностью, погасил сигарету на ржавых перилах, бросив окурок в воздух. Затем, словно ошпаренный, он отпрыгнул от Тартальи, мощно оттолкнув его. — Отвяжись, — холодно бросил он, не оборачиваясь. Тон в его голосе был резким, словно хлыст ветра. Не дожидаясь ответа, Скарамучча развернулся и прошёл в комнату, оставив балкон и Тарталью позади. Внутри было темно и неопрятно, всё как обычно. Это была квартира Тартальи, место, которое Скар терпеть не мог, но почему-то всегда возвращался сюда. Бардак царил повсюду: на полу валялась смятая одежда, беспорядочно перемешанная с носками и рубашками, которые явно не видели стирки уже долгое время. Пустые бутылки из-под алкоголя громоздились на столе среди окурков и грязных стаканов. Стены были выкрашены в тусклый серый цвет, местами испачканный тёмными пятнами, природу которых Скар предпочитал не выяснять. Воздух в комнате был тяжёлым, пропитанным застоявшимся табачным дымом и алкоголем. В углу валялся помятый матрас с небрежно сброшенными простынями, а рядом с ним лежала подушка без наволочки. Окно было приоткрыто, но от этого в помещении становилось лишь холоднее, словно даже воздух не желал застаиваться в этом месте. Скарамучча тяжело вздохнул, скрещивая руки на груди. В этом хаосе было что-то отталкивающее и в то же время знакомое, почти родное. Эта неопрятная комната отражала внутренний беспорядок Тартальи, человека который казалось всегда смеялся, скрывая за улыбкой что-то мрачное и сломанное. Скар закрыл глаза, пытаясь отгородиться от раздражающего беспорядка вокруг. Он чувствовал себя чужим как в этой квартире, так и в жизни Тартальи. Но каждый раз возвращался, словно искал что-то, что мог найти только здесь. Словно невидимая цепь связывала его с этим местом, с этим человеком. Скарамучча с отвращением скользнул взглядом по грязным стенам, покрытым тёмными пятнами. От этой обстановки веяло сыростью и затхлостью, но почему-то именно сюда его постоянно возвращало. — Агрессивный сегодня, — раздался за спиной ленивый, насмешливый голос. Скарамучча обернувшись встретился с взглядом Аякса, стоявшим в дверном проёме. Тот небрежно опирался о косяк, в его глазах плясали насмешливые искры, а на губах играла едва заметная улыбка. Его всегда забавляло каждое движение Скарамуччи, каждая вспышка его гнева. — Я снова тебя разозлил? — продолжал Тарталья, спокойным голос, почти ласково, до отвращения приторным и навязчивым. Скарамучча отвернулся, стараясь не показывать, как цепляют его эти слова. Но он чувствовал на себе пристальный взгляд Мужчины, прожигающий насквозь. Холодно бросив через плечо, он ответил: — Ты всегда меня злишь. Тарталья лишь пожал плечами и, проходя мимо, нарочно задел его плечом. В этом движении сквозила дерзость, которая выводила Скарамуччу из себя. Каждый раз Тарталья нарочно испытывал его терпение, бросая вызов за вызовом. Без всякого стеснения он опустился на старый матрас в углу комнаты. На простынях которых были смятые пятна, но его это, похоже, нисколько это не волновало. Он раскинул руки, устроившись с таким видом, будто лежал в роскошной постели усыпанным золотом. — Может, всё-таки скажешь, чем я снова тебе не угодил? — наигранно поинтересовался Тарталья. Глаза Скарамуччи сузились, голос понизился до угрожающего шёпота — А с чего ты взял, что меня волнует хоть одно твоё слово? Аякс усмехнулся, откинув голову на грязную подушку. — Ты ведь всё равно приходишь, — произнёс он, глядя на Скарамуччу с лукавством. — Каждый раз. Эти слова, словно острые осколки, вонзились в грудь. Скар ненавидел эту пронзительную уверенность, ненавидел самодовольную гримасу на губах Тартальи. Ненавидел за то, что тот вновь, как всегда, оказался прав. Он сжал кулаки, яростно борясь с губителем, что разбушевался внутри. — Я идиот, что вообще прихожу сюда, — прошептал он, голос его был едва надломлено слышен, словно струна, готовая порваться. Слова сорвались раньше, чем он успел их удержать, и в тот же миг он возненавидел себя за эту непростительную слабость. Брови Тартальи взлетели вверх, в его глазах зажёгся хищный, неудержимый интерес. Скар видел, как эта реакция лишь подлила масла в огонь его азарта. Ощущение нового, ещё более мощного всплеска ярости пронзило его. Ему хотелось броситься на Тарталью, заткнуть ему рот, стереть с лица эту ухмылку самодовольного превосходства. — Может быть. Но ты всё равно здесь, — голос Тартальи звучал обманчиво мягко, но в каждом слове слышалась едкая, злорадная издевка. Скарамучча почувствовал, как внутри что-то окончательно надломилось. Эти повторяющиеся слова добивали его, обнажив ту горькую истину, от которой он так отчаянно пытался бежать, переубеждая себя в обратном, что он сможет сбежать, даже если не сегодня, то тогда завтра. Слова разнеслись эхом по комнате, оседая в углах, проникая под кожу, оставляя жгучий, неизменный след. Внутри всё сжалось в невыносимый комок. Эмоции, волной захлестнув его, начали топить, лишая воздуха. Грудь сдавило с такой силой, что казалось, он задохнётся, если останется здесь хоть на секунду дольше. Ярость и отчаяние сплелись в гремучую смесь, которая кипела в венах, требуя выплеска. Хотелось кричать, хотелось крушить всё вокруг. Хотелось стереть с лица земли Тарталью, что сводил с ума, заставляя чувствовать себя ничтожеством, беззащитным ребёнком. Скарамучча сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя болезненные отметины. Он ненавидел это чувство — эту всепоглощающую беспомощность перед человеком, который читал его, как раскрытую книгу. Ненавидел себя за то, что вновь оказался здесь, в этой проклятой квартире, перед этим всепроникающим взглядом, устремлённым прямо в душу. Он отшатнулся, наступив на разбросанные вещи. Сердце колотилось где-то в горле. Казалось, стены комнаты сжимались, давили, усиливая чувство чужеродности в этом месте, которое, как ни странно, стало его единственным прибежищем. Он больше не мог оставаться. Не мог вынести этот взгляд, этот голос, который безжалостно терзал его на части. Резким движением он натянул футболку, пытаясь укрыться от холода, что пронизывал его изнутри. Направляясь к двери, он избегал смотреть в сторону Тартальи, чувствуя на себе его пристальный, изучающий взгляд. Пальцы дрожали, когда он взялся за ручку. Последнее, что он уловил, был тихий смешок, словно Тарталья знал что-то, чего не знал он сам. В последний момент он успел услышать позади спины: — До следующего раза. Дверь захлопнулась с такой силой, что старые стены затрещали. Звук эхом прокатился по коридору, отозвавшись глухим ударом в груди. Скарамучча прошёл несколько шагов, но ноги казались чужими, непослушными. Он остановился, прислонившись к холодной стене, чувствуя, как всё внутри рвётся на части. Он ненавидел Тарталью. Ненавидел за то, что тот знал его так близко. Ненавидел за то, что каждый раз оказывался прав. И больше всего он ненавидел себя — за то, что в следующий раз, как бы ни пытался убежать, он снова придёт сюда. Почему каждый раз, когда Тарталья смотрел на него, он ощущал себя ничтожным, ненужным? Почему сердце его сжималось в безжалостном объятии, будто его, живьем, вырывали из груди, без всякой анестезии? Почему слезы жгли щеки, огнем обжигая кожу, а внутри царил леденящий, мертвый холод? Он снова сжал кулак, ударив в стену еще сильнее. Острая, режущая боль пронзила костяшки, кожа лопнула, и тонкие ручейки крови хлынули по пальцам, но он не мог остановиться. Еще удар. Еще. Рука предательски дрожала, но он впивался ногтями в ладонь, сжимая кулак до судорог, до полного онемения, словно отчаянно пытаясь заточить всю боль внутри. Но она не поддавалась. Она уже растеклась по жилам, по каждой клетке, просочилась в самую суть его существа. Алая кровь стекала по пальцам, образуя темные, почти незаметные пятна на холодном полу в тусклом свете коридора. Он смотрел, прикованный к этому зрелищу, завороженный тем, как капли падают, растворяясь в камне, будто веря, что вместе с ними исчезнет и его боль. Но она не исчезала. Она продолжала гореть в груди, в запястьях, в напряженных плечах. В сердце, которое упрямо, глупо продолжало биться, будто жизнь без него была возможна. Он прижался лбом к холодной стене, закрывая глаза. Веки трепетали, в ушах стоял глухой, нарастающий гул. Мир сжимался, становясь тесным, давящим, словно стены коридора хотели поглотить его целиком. И тут он понял с отчетливой, пронзительной ясностью – его снова никто не спасет. Никто не придет, не возьмет его за руку, не развеет этот кошмар, не скажет, что он важен, что его любят. Реальность всегда била его безжалостно, погружая в пучину отчаяния и боли. Он остался один. Ощущая к себе и к миру лишь жгучую ненависть. Он был один тогда, одинок сейчас, и впереди его ждала та же горькая доля. А тишина вокруг была самым жестоким подтверждением его одиночества. Спустя какое-то время холод окончательно завладел им. Он пробрался под одежду, окостенел в коже, заполнил легкие, превратив каждый вздох в тягучий, едва ощутимый пар. Пальцы больше не чувствовали ни боли, ни запекшейся на костяшках крови. Ярость иссякла, подобно догоревшей свече. Злость, разъедавшая душу, отчаяние, рвавшее на части – все обратилось в выжженную, опустошенную пустоту. Он догорел, как спичка, слишком быстро, слишком жадно поглотив кислород. От этой обожженной спички осталась лишь хрупкая, обугленная сажа, готовая рассыпаться от малейшего прикосновения. Прошло слишком много времени. Ночь уже окутала город, вплетаясь в его улицы влажным, удушающим туманом. В подъезде было зябко, стены сочились ледяным холодом, словно храня в себе чей-то неустанный, тоскливый взгляд. Скарамучча медленно повернул голову, уставившись в темный, пустой коридор, и внезапно осознал: здесь больше ничего живого. Этот холод, казалось, поселился не только в воздухе, но и в нем самом. Как глупо было ждать. Как глупо было надеяться. Оставаться здесь не имело смысла. Он понял это минуту назад, час назад, еще тогда, когда остался один. Никто не выйдет за ним, никто не окликнет его, никто не схватит за запястье, не потребует остаться. Никто не будет искать его взгляда в полумраке. Куда ему теперь? Вернуться в ту холодную, сырую квартиру, которая с каждым днем все меньше напоминала дом? Или просто уйти, раствориться в городе, шаг за шагом стирая собственное присутствие в этом мире? Он медленно, почти неохотно поднялся на ноги. Они были тяжелыми, будто ватными, по ощущениям он провел в неподвижности не часы, а целую вечность. Онемевшие пальцы слабо дрогнули, но чувствительность так и не вернулась. На улице осень. Воздух пропитан влагой, проникающей в лёгкие, в сердце, в самую суть его разъеденного сомнениями сознания. Его снова обжигало безразличие Аякса. Сегодня он действительно не собирался возвращаться. Если он снова переступит этот порог, если вернется в этот бесконечный круговорот, он услышит то же, что и всегда: “Ты даже пяти часов не выдержал. Я еще не успел по тебе соскучиться”. Словно его отсутствие не значило абсолютно ничего. Скулы болезненно сжались от одной только мысли об этом. Пальцы слабо дернулись в карманах. Какая мерзость. Какой мучительный всплекс боли при каждом возобновлении этой памяти, этой мысли. Он спотыкаясь, почти падая, сбегал вниз по ступеням, потеряв счет, вычеркнув из сознания само понятие "вниз". Тело, словно чужое, несло его само, без ведома рассудка. У самого выхода он замер, исступленно оглядываясь, словно выискивая мимолетный проблеск дороги. Куда теперь? Город, безмолвный исполин, был равнодушен. Пуст, холоден, как и тот, чьего прихода он так ждал, и кто не пришел. Ему не было дела до чужих бед. Он просто существовал — слабым, мерцающим светом в редких окнах, призрачным гулом машин где-то вдалеке, промозглым дыханием сырых улиц. Он не простирал рук навстречу, не нес утешения, не дарил тепла. И для Скарамуччи в этом была лишь жестокая, непреложная истина. Так все и должно быть. Никогда, никогда он не мог опереться ни на кого. Он не знал, что значит быть тем, кого поддерживают, утешают, к кому спешат, даже если не зовешь. В его мире не было людей, к которым можно было бы прийти, излить душу, просто сесть рядом и вдохнуть тепло чужого присутствия. Ни друзей, ни близких, ни даже случайных путников, которым можно было бы бросить усталый, молящий о понимании взгляд — не ради помощи, а лишь чтобы кто-то, хоть кто-то, заметил его. Пустота города отвечала ему лишь оглушительным молчанием. Тяжелый, затуманенный взгляд скользнул в сторону узкого, темного переулка. Какая, в сущности, разница, куда идти? Он ступил вперед, в непроглядную тьму улицы, и тень, жадная и верная, скользнула за ним по мокрому, блестящему асфальту. Он всегда находил выход сам. Скарамучча не собирался возвращаться. Он шагал вперед, будто тень, растворяясь в ночи, где воздух вибрировал от сырости, едкого дыма и призрачного эха чужих голосов. Город дышал собственной, лихорадочной жизнью – где-то прорывался смех, где-то сыпались проклятия, где-то надрывался от плача ребенок. Но все это было лишь фоном, зыбким и несущественным. Обычно он возвращался. Гнев мог бушевать в нем, терзая изнутри, он мог кричать, крушить, срывать с места первые попавшиеся предметы, но всегда наступало успокоение, оставляя после себя лишь зияющую пустоту. И тогда он неизменно находил себя у его двери. Иногда Тарталья отворял сразу, иногда же выжидал, втаптывая Скара в грязь собственной беспомощности. Но финал всегда был одним и тем же. Утром к этой пустоте примешивалась жгучая ненависть к себе, но вечером все повторялось. Только не сегодня. Тарталья сидел в полумраке своей квартиры, рассеянно перебирая телефон в пальцах. Он еще не догадывался, что Скарамучча не вернется, и потому покоился в неведении. И, казалось бы, какое ему дело? Время текло, часы неумолимо шли вперед, минуты сменяв друг друга, но сообщение от Аякса так и оставалось непрочитанным. Там было лишь: “Когда будешь возвращаться, купи выпивку”. Он не ждал мгновенного ответа – Скарамучча часто устраивал свои показательные исчезновения. Минуты сменяли часы, но сообщение по-прежнему оставалось непрочитанным. В очередной раз мельком бросив взгляд на экран, он заметил, что Скар так и не появлялся в сети. Его брови едва заметно дернулись, но тут же лицо снова обрело безмятежное выражение. Бессмысленно злиться. Если он начнет злиться, это будет означать, что ему действительно не все равно. Скарамучча мог быть невыносимо раздражающим, вспыльчивым до абсурда, слишком эмоциональным, слишком… надломленным. Скарамучча всегда был упрям. До злости, до умопомрачения, до саморазрушения. Он не спорил ради истины – он сражался с самим собой. Если его загоняли в угол, он бросался в драку, даже зная, что потерпит поражение. Если ему предлагали помощь, он отказывался, даже будучи в ней отчаянно нуждаясь. Если его пытались удержать, он вырывался, даже если всем сердцем желал остаться. Но если он не вернется сегодня – как далеко он готов зайти? Скар всегда прятал свою хрупкую сущность под маской колкостей и едкого сарказма, словно этого было достаточно, чтобы воздвигнуть неприступную стену между собой и миром. Он всегда, рано или поздно, возвращался, но в этот раз… Пальцы Аякса нервно сжали телефон, отбрасывая его в сторону. — Черт бы тебя побрал. Скар всегда делал все наперекор. Просто чтобы доказать, что он может. Пусть. Пусть гуляет по этому промозглому городу. Пусть ищет неприятности. Пусть замерзает, упрямо отвергая любую помощь. Но Тарталья не был наивным дураком. Он знал, что Скарамучча не умеет злиться по-настоящему. Вся его ярость – лишь отчаянная попытка убежать. От него. От себя. От того, что грызет и терзает его изнутри. Скарамучча никогда не думал о последствиях. Он мог бродить по улицам до самого рассвета, не задумываясь, куда несут его ноги. Мог ввязаться в драку лишь потому, что кто-то взглянул на него не так. Мог замерзнуть до чертиков, но не попросить помощи. И именно это жгло больше всего. Схватив куртку, Тарталья резко захлопнул за собой дверь и шагнул в ночь. Воздух был напоен влагой и запахом прелой листвы. Дождь прошел несколько часов назад, но его терпкий аромат все еще висел в воздухе, смешиваясь с удушливым туманом, что лениво клубком плелся между тускло освещенными улицами. Холодный ветер цеплялся за одежду, проникал под воротник. Он нес с собой отголоски чужих голосов – пьяные выкрики, редкий смех, шорох шагов, но все это Тарталья слышал приглушенно, словно сквозь плотную стену, отчаянно вслушиваясь, пытаясь уловить знакомый голос. Этот район называли “заброшенными улицами”. Здесь обитали те, кто потерял себя, кто больше не принадлежал этому миру или был им низвергнут. Бордели с треснутыми вывесками, вечно шатающиеся пьяницы, наркоманы, застывшие в тоскливом ожидании спасительной дозы. Здесь никого не волновало, кто ты и зачем пришел. Здесь никому не было дела, умрешь ты сегодня или доживешь до завтра. Скар не пошел бы в приличные кварталы. Не пошел бы туда, где ласково горят теплые огни, где люди спешат домой, к уюту и спокойствию. Он был здесь. Где-то среди этих темных, пропахших гнилью переулков, где шаги тонули в липком воздухе, а фонари едва справлялись со своей обреченной задачей. Так думал Аякс, не подозревая, как глубоко он ошибается. Тарталья шагал быстро, голову опустив, словно пытаясь спрятать лицо от мира, а руки глубже зарываясь в тяжесть карманов куртки. Напряжение сжалось в кулаках, пальцы нервно скрестились. Скарамучча сам виноват. Сам ушел. Сам решил, что ночной город с его призрачными соблазнами лучше, чем остаться. Он не беспомощный щенок, терпящий унижения. Пусть справляется со своей яростью в одиночку. Почему он идёт за ним? Зачем ищет? Он не знал. Но ноги сами несли его вперёд, упорно, сквозь промозглую ночь. Он заглядывал в бездонные переулки, скользил вдоль улиц, останавливался на старой набережной, где в поздний час собирались либо потерянные души, либо те, кто жаждал забвения. Но Скарамуччи нигде не было. Шаг Тартальи замедлился, остановившись под тусклым, желтоватым светом фонаря. Свет размывался по мокрому асфальту, отражаясь в лужах дрожащими, призрачными бликами. Город в этом полупрозрачном мареве казался сотканным из дымки, нереальным, словно готовым в любой миг растаять, оставив после себя лишь пустоту. Резкий щелчок зажигалки прорезал тишину. Огонёк мгновенно выхватил острые черты лица, осветив их на долю секунды. Он поднёс сигарету к губам, вдохнул горький дым, обжигающий лёгкие, и с раздражением выдохнул, словно пытаясь выжечь из себя всё ненужное. — Какого черта я вообще этим занимаюсь… — прошептал он, обращаясь к небу. Сколько ещё он намерен идти, растрачивая время и силы впустую? Это было глупо, до неприязни глупо. Скарамучча сам ушёл. Захотел сбежать? Прекрасно. Пускай. Но, несмотря на эту холодную уверенность, уходить он не спешил. Он стоял, вглядываясь в мерцающий асфальт, застывший под холодным светом фонаря, и вдруг осознал, что прислушивается. Прислушивается к тишине. Надеется услышать знакомый голос – колкий, полный обиды? Или увидеть мелькнувшую впереди тёмную фигуру, скользящую прочь, словно в страхе перед погоней? Плевать. Правда? Но что-то внутри болезненно сжалось, когда город ответил ему лишь безмолвием. Тарталья сплюнул, резко бросил сигарету на землю и стёр её подошвой ботинка. — Придурок, — процедил он сквозь зубы, но в голосе уже не осталось прежней злости. Лишь глубокая, всепоглощающая усталость. И тогда он снова двинулся вперёд. Скарамучча брел без цели, сгорбившись, взгляд его был прикован к земле. Шаги его были едва слышны, тонули в шуме ночного города, который продолжал жить своей жизнью, равнодушный к чужому одиночеству. Он шёл, не разбирая дороги, спотыкаясь о неровные камни тротуара. Веки его свинцовели, а холодный воздух, обжигающий лёгкие ледяной хрипотой, казался всё гуще, сжимая в своих безжалостных объятиях. Здесь, в этом районе, всё было иначе. Свет фонарей был мягче, окна домов сияли тёплыми пятнами в темноте, словно приглашая зайти, укрыться от невзгод. Люди встречались чаще – одни торопились домой, делясь смехом, другие не спеша прогуливались, разговаривая с близкими. Здесь не было пустых, невидящих взглядов, не было измученных фигур, прячущихся в тенях. Здесь кипела жизнь. Случайный толчок – какой-то ребёнок, пробегая мимо, задев его локтем. Скарамучча едва это заметил. Глухая апатия разлилась внутри, и даже реальность стала казаться призрачной, не совсем настоящей, словно его больше нет. Словно он уже стал призраком, но ещё не осознал этого. Холод пробирал до костей. Тонкая куртка не спасала, пальцы рук и ног давно онемели, кожа больше не горела от слёз – ведь даже слёзы замерзают. Каждый шаг давался всё труднее, мышцы ныли от невыносимой усталости. Он не чувствовал ни злости, ни страха, ни даже горького разочарования. Только бездонную, звенящую пустоту. Когда ноги совсем отказались идти, он просто сел на первую попавшуюся лавочку. Осторожно, как человек, потерявший веру в собственные силы, уже не уверенный, что сможет встать. Он вдохнул полной грудью, но этот вдох не принёс ни сил, ни облегчения. Только ещё больше усталости. "Это всё?" Он опустил голову, позволив лбу почти коснуться колен. Сглотнув вязкую горечь, разливающуюся в горле, закрывая глаза. Задавая себе вопросы, на которые нет ответов. "Неужели я так и останусь здесь?" В этом равнодушном городе, которому до него нет никакого дела. В жизни, где он сам себе не оставил места. Ему даже не пришло в голову спросить себя: чего он на самом деле хотел? Чего добивался, ради чего бился, ради чего бежал? Холодно. Голодно. Так одиноко, что было больно. Он готовился встретить свой конец. Не героически, не эффектно — призрачно, в пустоте, без свидетелей. Просто раствориться в этих ледяных объятиях улиц, затеряться в бездонной ночи, навеки слиться с городом, который никогда не знал его имени. Оставить себя позади, отпустить всё. Он не знал, сколько ещё суждено ему продержаться, прежде чем тело окончательно предаст его, прежде чем сознание само выскользнет, оставив лишь оболочку, прежде чем глаза закроются навечно. И никто не узнает. Никто не увидит, как сломалась его душа. Никто не поймёт, что не холод, не голод и не всепоглощающая усталость стали его палачами. Это была любовь. Та самая, от которой он бежал, как от огня, которая, казалось, вонзилась в самое сердце, разрывая его на части изнутри. Он не услышал шагов. Не сразу уловил чужое присутствие, тень, скользнувшую в его уединение. Но вдруг, в этой мёртвой тишине, в забытой Богом ночи, где умирать было естественнее, чем дышать, он почувствовал на себе чей-то взгляд. Близко. Невыносимо близко. Он вздрогнул, но даже не успел осмыслить, когда перед ним предстал протянутый термос. Рука. Тёплая, сильная, держащая его так, словно в этой вселенской холодной пустоте больше ничего не имело значения, кроме этого простого жеста — предложить глоток живительного тепла. Скарамучча медленно поднял взгляд. Белые волосы, лёгкие, непослушные, словно подхваченные внезапным порывом ветра. Алая прядь, выделяющаяся на фоне этой бледности, как всполох костра в снежной пустыне. А затем он встретился с его глазами. Глубокие, цвета рубина, спокойные, словно отражение великой души, неспособной пройти мимо чужой боли. Скарамучча смотрел, не в силах понять. Что это? Жалость, смягчающая остроту его страдания? Сочувствие, дарующее иллюзию близости? Или он настолько жалок, что над ним просто издеваются, под маской доброты? Но этот незнакомец не смеялся. Он просто сидел рядом, сливаясь с его одиночеством, не отводя взгляда. Смотрел прямо в его аметистовые глаза, которые, должно быть, сейчас были тусклыми, измученными, лишенными всякой искры надежды. И, скорее всего, он тоже не знал, что сказать.