И моя тень

1951, недалеко от Восточного Берлина.   Саша улыбается ярко и солнечно, у Иоганна тысячи разных улыбок, но такой нет. Саша ко всем относится ровно, доброжелательно и верит, кажется, в то, что люди разумны и добры. Иоганн всегда помнит, кто «сверху», кто «снизу».   В том числе в постели. Соблазнить Иоганна просто: он ведётся на провокации, да и от прямых предложений тоже не отказывается. Соблазнить Сашу – вот нетривиальная задача, которую ставит перед собой Генрих этим вечером.   Они отлично провели выходной, гуляя по осеннему лесу, прозрачному от холодного воздуха, с терпким запахом прелых листьев, похожим на корицу. Саша расслабился и рассказывал истории сбор грибов в Подмосковье. О Саше Генрих готов слушать что угодно, он даже воодушевился и предложил набрать белых, росших рядом с тропинкой. Иоганн возразил, что корзинки всё равно нет, и будет странно нести добытое в руках или портить одежду, сооружая мешок из рубашки. Странное в словаре Иоганна значит запоминающееся. А запоминаться опасно. И хотя людей вокруг нет, гипотетическую встречу он держит в голове. Бдительность некоторых никогда не отпускает.   На обратном пути Генрих думает о том, что ещё во время войны начал отличать модусы Иоганна и Саши. А после выяснил, что сам товарищ Белов считает, что Иоганн – просто удачная маска. Но можно ли носить много лет личину, в которой нет ничего настоящего? Он, Генрих, слишком давно любит Вайса, чтобы не видеть его целиком. Холодность, расчётливость, умение манипулировать всеми. Генрих хочет Вайса. С ним достаточно отпустить себя, подчиниться, и тот сделает всё как надо.   Сашу хочется… иначе.   В тихом коттедже они привычно, в четыре руки, готовят очень простой ужин. Едят, сидя на диване, запивают сосиски пивом. Почти не говорят, разделяя тишину и уютное молчание. Потом Генрих уносит посуду на кухню, оставив Сашу в комнате.   Генрих домывает тарелки, когда в дверном проёме появляется Белов.   – Я быстро в душ и в кровать, хорошо?   Генрих кивает и только начинает думать, что если Саше так хочется спать, то наполеоновские планы на ночь придётся отложить. Но тут Иоганн подходит ближе и быстро обнимает со спины, щекотно выдыхая почти в ухо:   – И сам поспеши, а то у тебя столько планов было, столько планов!   Генрих вздрагивает и подаётся назад.   – Мысли мои читаешь,товарищ?   – Скучное и непродуктивное занятие. Наблюдать за действиями гораздо интереснее. И вот если ты пошёл мыть посуду, хотя ненавидишь это делать, то вывод тут однозначный.   Генрих осторожно, чтобы не задеть мыльными руками, проворачивается в хватке, целует Сашу, раскрывает языком губы. Поцелуй длится вечность субъективного времени и пока хватает дыхания.   Саща размыкат объятие, говорит почти спокойно:   – Так я тебя жду, – и уходит. Генрих облизывается, чувствуя на губах чужой вкус, и поворачивается к раковине.   Душ Саша принимает оперативно. Он вообще многое, кажется, настолько привык делать по осознанной необходимости, что так и не научился удовольствию от процесса. К моменту, когда Генрих заходит, Саша уже сидит, опираясь на подушку, прикрытый одеялом. На прикроватном столике горит лампа под матерчатым абажуром, а шторы плотно задернуты. Генрих жалеет, что нельзя записать какие-то моменты в памяти, как на киноленту. Он бы хотел раз за разом прокручивать в голове этот контраст теплого света на левом ухе, гладко выбритой яркой щеки, мягкого сияния лба и спинки носа, глаз, в таком освещении почти тёмных и жёстких теней на правой стороне лица. «Двуликий Янус, как есть», – думает Генрих. А дальше связанные мысли заканчиваются. Он рывками сдирает с себя одежду под пристальным взглядом Саши. Иоганн сейчас бы съязвил, но Генрих в любом случае бы не смутился. Он ещё с их первого раза понял, что стесняться человека, который знает твои худшие тайны, видел на таком дне, с которого не выбираются, и не начал презирать – просто не выйдет.   Он подходит к кровати с изголовьем из резных столбиков тёмного дерева и стягивает покрывало одним движением. Желание смотреть на Сашу уступает только желанию потрогать. Генрих забирается на постель, оглаживает бок, тычется носом за ухо, втягивая родной любимый запах. Обычно Иоганн пользуется одеколоном. Это уместно, прилично, он никогда не перебарщивает с парфюмом. Но услышать природный аромат тела становится труднее. Сейчас Саша пахнет свежим мылом, чистым телом, и собой. От это отключаются все предохранители, а дальше Генрих не задумывается, что делает. Он закрывает глаза и гладит Сашу, одновременно ведя носом по коже, пока не добирается до зоны, где запах гуще и слаще, так, что уже переходит во вкус.   Генрих прокладывает языком путь вдоль длины Сашиного члена, вбирает в рот головку, и, наконец, слышит тихий стон. Пальцы Саши обхватывают голову, зарываются в волосы, но не придвигают ближе, а застывают, лишь тихонько колеблясь в такт движениям Генриха, а потом тянут вверх. Генрих выпускает член смотрит вопросительно, и Саня замечает:   – С такой скоростью сейчас всё и законичится. А я уже и вазелином воспользовался.   Генриха пробирает смех. Вот уж кто предельно чёток в формулировках, так это Александр. Иоганн сдержанней и чопорней, предпочитает ничего не называть словами. Генрих закидывает щиколотки Саши себе на плечи, плавится от ощущения тяжести, проводит ладонью по покрытой волосками коже. Касается колечка мышц и втискивается внутрь.   А потом мыслей не остается совсем, только желание взять и отдать всё без остатка. Генрих вколачивается, смотря на покрытое испариной лицо Саши, пока не взрывается сверхновой, проваливается то ли в темноту, то ли в свет, без мыслей, ощущений и чувств. После оргазма выплывает будто поднимается с глубины. Только этот океан не как Балтика в шторм. В нём не утонешь. Правда всё по той же причины: его держат сашины руки, обнимая, прижимая плотнее.   Генрих поднимает голову, фокусирует взгляд и, прежде чем озвучивает вопрос, получает ответ.   – Не переживай, я тоже успел.   Нет, всё же Генрих был не прав, смутить его можно. Тем, насколько его каждый раз выкидывает из реальности после секса с Сашей. А тот гладит любовника от затылка по спине, будто большого кота, и улыбается довольно.