Yakubyogami-byo

Сано Микото пятнадцать; он никогда не влюблялся и не думает, что когда-нибудь сможет. Сано Микото шестнадцать; он никогда не влюблялся, но в него влюблялись бессчётное количество раз. Сано Микото семнадцать; он влюблен и уверен, что восемнадцать ему уже не исполнится. Горько, сильно, безнадёжно и очень-очень глупо - но неизбежно. Трудно быть Сано Микото, трудно быть влюбленным - влюбленным Сано Микото быть труднее невозможного. Первая любовь всегда самая нежная, самая сладкая, самая трепетная - только успевай слёзки умиления утирать да в дневниках строчить. Не то чтобы Микото во всем этом разбирался - так, краем глаза когда-то; но даже Микото уже кажется, что его где-то наебали. Иначе почему сейчас он стоит, вчетверо согнувшись, и смертельной хваткой в грязную раковину впивается? Что-то не похоже совсем на сцену из сёдзе-манги, так Хиджитой обожаемой. Ещё неделю назад Микото был уверен, что ещё чуть-чуть - и всё пройдёт и заживёт. Но не прошло и не зажило. Цветы всё также издевательски целуют нутро, выцарапывая себе путь наружу, и Микото проклинает себя мыслями о том, что лучше уж и не любить никогда вовсе. Он сплевывает в раковину горько-белые лепестки вперемешку с желчью и поднимает глаза. Из зеркала на него таращится мертвым взглядом кто-то совершенно незнакомый; этому "кому-то" врачу показаться не помешало бы, честно. Зрелище то ещё, да и не из приятных. Глаза тёмно-синие на грани черного, измождённые; кожа дня два уже не белая - прозрачная. Микото кашляет, и лепестки разбрызгиваются по всему полу. А завтра к первому уроку вообще-то.

***

Микото изменился - его изменили. Микото проклят - его прокляли? "Доброе утро". Два слова - два гвоздя в крышку гроба. Харуаки почему-то любит, когда всё вокруг яркое и громкое. Микото почему-то любит Харуаки. "Можете садиться", как будто бы Микото вставал, много чести - чести, может, и много, а вот воздуха уже недостаточно. "Итак, сегодня..." - хочется, в общем-то, чтобы сегодня уже поскорее стало вчера. Харуаки всегда отвечает на грубость нежностью, привязывается и привязывает, и Микото эту сладость грызёт-грызёт-грызёт и остановиться не может. Вот и доигрался, получается. Якубёгами уверен, что по венам у него течёт уже давным-давно не кровь. Вместо неё - что-то приторное, неудержимое и липкое настолько, что может называться только "Сеймей". Хочется сжать, хочется прижать, хочется прижаться. "У тебя лицо красивее весны, а сам ты идиот." - подойдёт для следующего задания, Сеймей? Всё, о чем хочется сказать - абсолютно невыносимо - непроизносимо. Микото не смотрит - он бережно гладит; всё - шелковые пряди волос, запретный фарфор ключиц, нежность мягких ладоней. Только взглядом, прикосновения - табу, от них - как-то обречённо и всхлипы по ночам. Дожили - завидует уже самому себе; завидует тому Микото, что так непринужденно на Харуаки синяки-отметины совсем недавно оставлял. Улыбка Харуаки исполнена горячим солнцем, и Микото не устает об нее обжигаться. Всего до последнего урока, до семнадцати тридцати пяти, до "до завтра, Сеймей" - но Микото начинает верить в надежду. Цветы молчат, словно завороженные мягкими словами Харуаки, и Микото не чувствует боль - чувствует, но не боль. Якубёгами прикрывает глаза, забывается, растворяется в голосе Харуаки, словно мёд в теплом чае, вот бы просидеть так целую вечность - ну или хотя бы ещё пять минуточек. Блеск карих глаз выстрелом оседает где-то в якубёгами, пока Микото рассеянно думает о том, что и мысли у Харуаки, наверное, как голос - тоже красивые. Ещё Микото думает о том, что живой он теперь только в этих грёзах, а то, что остаётся после - это так, херня какая-то. Бабочка иссыхает обратно в куколку. Выкинь и руки помыть не забудь. Но вот уже и "урок окончен", и сон превращается в явь, и цветы превращаются в боль. "Сано-кун, останься, пожалуйста" - пожалуйста, нет. Но Харуаки - обезболивающее, морфий и поэтому закон, а значит Микото покорно не двигается, пока пустеет класс. Последний ученик закрывает дверь, отрезает отступление. Харуаки делает к Микото два осторожных шага. Глядит робко, участливо, наивно. Дивно. "Ну. И?" "Тяжёлый день, да...?" - слишком издалека, выстрел не попадает в цель, попробуйте ещё раз. Может, завтра. Микото фыркает на последнем издыхании. Ага, конечно, день тяжёлый. Сидеть здесь и себя по швам сдерживать, чтобы ненароком лепестками по всему классу не разлететься - вот что тяжело. А ты - день. Микото сейчас абсолютно точно не думает о том, каким будет лицо Сеймея, если якубёгами - ну так, в теории, - оборвёт его поцелуем. А если поцелуй будет не один? Два? Может, даже три? Какими будут эти глаза, Сеймей, если ты обо всём узнаешь через поцелуи? Микото абсолютно точно обо всей этой херне не думает - это всё чёртовы цветы, наверняка уже расцветающие в самом мозгу. Якубёгами вяло кивает в такт бессмысленным расспросам, - да, не выспался, нет, просто устал. Могу идти? Не дожидаясь ответа, Микото встаёт. И вдруг шарахается - как будто Сеймей его не по плечу рукой, а топором наотмашь. "С-Сано..." Якубёгами вообще-то не меньше ошарашен, так, если что. Но самокопание и анализ по расписанию чуточку позже, поэтому от курса не отклоняемся, а сейчас уже пора. Якубёгами ловко выворачивается из-под заботливой руки - але-оп - и позорно капитулирует с небрежным "ну всё, бывай, Сеймей". Отвернувшись, морщится. Цветы где-то под ребрами щетинятся недовольно - стой, куда, назад. Три вымученно-обычных шага прочь от класса - а теперь бегом в сторону туалета. Где он тут, на пятом? Раз-два, раз-два. Убегая, Микото невпопад и с обидой думает о том, что наверняка для Сеймея любить - это просто. Размазать бы сейчас по его белоснежной рубашечке то, что Микото пару часов назад выхаркивал. И то ли ещё будет.

***

Мамэ видит, Мамэ переживает, Мамэ ведь лучший друг - а как помочь, совсем не понимает. Хоть бы подсказал, хоть бы намекнул, хоть бы что-то - для тебя все и даже больше, ты же знаешь, Мии-кун. Но у Мии-куна "да всё путём" и натянутая улыбка - для всех и даже для Мамэ, а себе - холод кафельных полов и страх отражения в темном зеркале. Звериное чутьё, чтоб его, - или Микото такой себе конспиратор? И то, и другое, пожалуй. "Может, тебе к Такахаши-сенсею...?" Такахаши смотрит сочувственно и оттого еще больше жути нагоняет - нет, ну вы видели такое когда-нибудь? - Поэтому... Только так можно, в общем. Микото лишь плечами небрежно пожимает и делает вид, что его это все вообще-то не касается. - Если это всё, то я, пожалуй, пойду. - И дверь медкабинета аккуратно за собой. - Ну ты все равно попробуй! - Раздается вслед, и якубёгами ухмыляется, словно над анекдотом несмешным. Да я уж сдохну скорее. Этим и следующим вечером Микото убеждает себя, что тут даже не в упрямстве дело, просто...- внутренний монолог прерывается надрывным хрипом, а в раковине уже практически расцветает букет. Просто Микото знает - даже если он признается...- интересно, это от таких мыслей сейчас был новый рвотный позыв? Сплевывая ворох горьких лепестков, Микото знает - даже если он признается, Сеймей ни за что не поверит, что Сано-кун - его Сано-кун - преклоняется перед ним, человеком. Якубёгами утирает слюну рукавом, руки трясутся, да и сам он тоже, хоть бы никто не зашёл. Бог, и что с того? Пусть бог - губы дрожат, но ломаются в улыбке - пусть бог, но полон самых человеческих чувств.

***

Да, Харуаки - спасение и прощение, но Микото никогда не признается в том, насколько сильно хочет быть прощённым. Да, Харуаки - наказание, но Микото никогда не признается в том, что знает прекрасно - он несёт заслуженное наказание. Да, Харуаки - ненависть, но Микото никогда не признается в том, что ненавидит он только то, насколько сильно любит. Мой любимый - не мой, не любимый, не мой любимый, любимый, но не мой.

***

Сегодня больнее, сегодня невыносимо, сегодня снова вместо урока обнимать раковину. Сегодня снова нельзя ничего, кроме тошноты и Харуаки. Сегодня у Харуаки выходной. Микото больше не страшно - ему уже "да и хуй бы с ним"; Микото больше не старается - не притворяется. Равнодушно лишь смотрит на то, как к нему приближается стремительно кафельный пол, когда посреди очередного приступа Микото равновесие теряет. Уже где-то на краю сознания, где-то на холодном полу Микото уставшие глаза наконец прикрывает. Он посреди поля. Цветочного поля. Белое. А как же...? И...- Уже тормошат, выдергивают, оглушают. Боже, хорош орать уже, Сеймей. Микото расфокусированным взглядом куда-то мимо - упрямо не на Харуаки - глядит и не слушает совершенно, о чем тот кричит, надрываясь; да и не слышит уже, если честно. Микото вялой рукой нащупывает чужое сердце, пока собственное замирает - ух, как бьётся-то сильно. Можно я полежу так ещё немного, пока от меня не останется только твое сердцебиение...? "Как же я Как же люблю Как же тебя", - не говорит, не шепчет, не может. Просто оседает горькой солью в охрипшем горле, лепестками разодранном. Не выходит - слова не выходят. "Но..." Причудливая мысль становится молитвой. А молиться кому, если ты сам - бог? Боги молятся людям? Можно я буду молиться тебе, Сеймей? Всё получается совершенно идиотским - слова вышептываются обрывками, не советуются с рассудком, запутываются и запутывают. Во рту солёно, а соль-то откуда? Микото удивляется запоздало, но вспоминает, откуда: Харуаки - океан, в котором Микото утонул да и сгинул уже давным-давно. Но даже так Харуаки всё равно понимает больше, чем нужно. Потому что для Харуаки любить - это вообще-то непросто. Для него любовь - это что-то про страх, что-то про слёзы и что-то про Сано-куна у него на коленях в школьном туалете.