святой человек

Она в который раз проснулась в одиночестве. Бесконечные тайны стали привычными, но обида внутри говорила громче. Механический звук поворота дверной ручки заглушил ее. На этот раз. – Где ты опять пропадал? – Одри… – ангел растерянно замер в дверях. – Я беспокоюсь, знаешь ведь… Каждый раз представляю, что ты не вернешься, – она прижала к груди белоснежную подушку, уткнувшись в нее подбородком. Рафаил чувствует, как стыд утюгом проглаживает щеки с обеих сторон. Он медлит, но все же чувствует острую необходимость прекратить плодить тайны и решительно произносит: – Пойдем. Я покажу. Кладбище тихое, серое, мокрое. Ряды одинаковых могил, даты, сходящиеся в одной точке почти тридцать лет назад. Одри проходит мимо них, чувствуя что-то тянущееся за её спиной. Она знает, кто эти люди. Жертвы Зверя. Те, кого Рафаил тогда не успел спасти. – Ты ведь знаешь, что не виноват? Почему не можешь отпустить? Рафаил молча идет дальше вдоль могильного ряда, пока не останавливается у последней. Одри видит, что дата отличается – почти на год позже, чем у остальных. – Кто это? – Одри поднимает взгляд от могильного камня на Рафаила, – Ты не спас его от Зверя? Он молчит, прожигая взглядом надпись на плите. – От зверя я его спас, – он замолкает и корчится, – Не спас от него самого. Одри смотрит на него. На его слишком виноватое лицо, слишком напряжённые руки, слишком пустой взгляд. – Рафаил… – она нежно касается его ладони своею. Тогда он перехватывает ее запястье и молитвенно произносит: – Смотри. Всё вокруг рушится. И Одри оказывается в другом Лондоне, в другом времени, в чужой жизни. И она видит всё. Рафаил стоит перед ними прямой, бесстрастный, спокойный. Но внутри него всё кипит. Он ненавидит эти собрания, ненавидит миссии по спасению. Потому что спасать этот мир — всё равно что вычерпывать воду решетом. Люди грешны, безнадёжны, погрязли в собственных страстях. Они не заслуживают спасения. Он здесь только потому, что ему приказано. Сомнус сидит в кресле лениво, откинувшись назад, почти улыбается, будто не видит во всём этом никакой трагедии. Фурий же напряжён, сосредоточен, он изучает Рафаила, оценивает. Безмолвно он разделяет его настрой, но не может показать этого. – Отправляйся в Сохо. Там подпольный клуб. – Благодарю за попытку разнообразить мой досуг, но я бы предпочел что-нибудь в “Глобусе” или “Альберт Холле”, – изо всех сил сохраняя субординацию, произносит ангел. – Издеваешься? Вот окажется, что твой дар – пустой звук, и ты так у меня попляшешь, и со скрипочкой своей, и без, – прорычал Фурий. – В клубе брат и сестра. Лилит и Лиам. Вероятно, следующие жертвы зверя, – прошипел Сомнус, не давая конфликту разгореться. – И что мне с ними делать? – хмурясь, выплевывает из себя Рафаил. – Что угодно, ангел, что спасет их от нападения. Я бы подсказал тебе пару вариантов, да боюсь, твои нежные уши завянут от моих идей. Так что придумывай сам, как будешь выкручиваться. Рафаил злится. Он ненавидел ощущать бесполезность собственных действий. А когда дело касалось людей – бесполезным оказывалось любое действие. Но он понимал, что каждая жизнь, обращенная к Зверю приближает ужасный финал, и отнимает у него надежду на возвращение прошлой жизни. Поэтому ангел собрал в кулак свою волю и произнес: – Я понял. – С сестрой будь внимательней, – облизнувшись, прошептал Сомнус напоследок. – Разберусь, – бросил Рафаил, уходя. Он вышел из подземки и отправился к указанному переулку. В темном, залитом бесконечным дождем кирпиче слабо отражались неоновые вывески, пахло так, что жгло глаза. Он остановился у нужного дома и увидел дверь, усеянную стикерами. Самый большой гласил “Valle Deliria”. Рафаил открыл тяжелую скрипучую дверь и спустился вниз. Действующий на нервы гул голосов вокруг затихает, когда в клубе гаснет свет. Разговоры превращаются в шёпот, в нетерпеливый звон бокалов, в томительное ожидание. Затем по клубу раскатывается первый удар баса – глубокий, вибрирующий, как эхо из другого мира. "You are my angel..." Небольшая сцена заливается холодным светом. В центре – Лилит. Глухие удары баса отдаются в стенах, в полу, в груди. Они идут ровно, с размеренной неотвратимостью, как удары сердца чего-то древнего, спящего под этой сценой. Рафаил стоит в тени, его лицо скрыто копной черных волос. Он не пытается понять этот мир, ему здесь не место. Он должен выполнить задание и уйти. Она словно соткана из лунного света, тонкая, хрупкая, невесомая. Белые локоны мягко рассыпаются по плечам, костюм ниспадает складками, обтекая фигуру. Он не скрывает, но и не раскрывает ничего. Он делает тело потусторонним, невесомым, ускользающим. И перья. Белые, невесомые, как у настоящего ангела. Рафаил чувствует, как что-то ледяное пробегает по его спине. Это насмешка. Она носит образ, который не заслуживает. Лилит движется медленно, плавно, грациозно. Каждый шаг – точно выверен, руки текуче скользят по воздуху, описывая невидимые узоры. Это не просто танец. Это гипноз. И Рафаил не может не смотреть. "Come from way above..." Публика замерла, заворожённая. Как и он. И он ненавидит себя за это. В этом танце есть что-то слишком женственное, слишком мягкое, но в то же время – неуловимое. Лилит скользит по сцене, а Рафаил пытается понять, что именно его раздражает. Она слишком ангельская? Или слишком неангельская? "To bring me love..." Лилит запрокидывает голову назад, длинные волосы струятся за ней, и на секунду она действительно похожа на ангела. Рафаил ощущает физическую боль от этого зрелища. Как будто на сцене выставлена кровоточащая пародия на него самого. Толпа вокруг вздыхает, кто-то вытягивает руку, словно хочет коснуться этого видения. Кто-то шепчет её имя. Рафаил стоит неподвижно, потому что чувствует угрозу. Она не просто артистка. Она что-то другое. "Love you, love you, love you, love you..." Голоса начинают накладываться друг на друга, звук завораживает, убаюкивает, растекается по пространству. Лилит поворачивается и смотрит прямо на него. Рафаил замирает. Он не может отвести взгляд. И в этот момент – в этом взгляде, в этом танце, в этих мерцающих перьях — он начинает бояться. Рафаил идёт по узкому коридору, размытым пятном проплывая мимо облупленных дверей. Клуб внутри всё ещё живёт: приглушённые голоса, смех, шарканье шагов по липкому полу. Он чувствует тяжесть, раздражение, отвращение. Но больше всего – непонимание. Ему нужно найти Лилит и ее брата. Он видит дверь с табличкой Lilith. Постучав, он толкает её внутрь, но прежде чем успевает что-то сказать, голос из комнаты перебивает его. – Не так быстро, котик! Голос живой, весёлый, абсолютно непринуждённый. – Теперь входи. Рафаил напряженно входит в гримерку. Перед зеркалом, спиной к нему, стоит Лилит. Свет десятка лампочек выхватывает белоснежные волосы, остатки сценического макияжа, обрывки костюма. Он наблюдает, как тонкие пальцы растирают по коже влажную салфетку, как исчезают угольно-чёрные линии под глазами, как обнажается настоящее лицо. Рафаил молчит. Чувство тревоги сгущается внутри. Что-то не так. Лилит поднимает взгляд, замечает его в отражении и улыбается, словно его появление ничуть не удивляет. Рафаил должен что-то сказать. Он сглатывает и, выбирая слова, произносит: – Мадам Лилит? Лилит удивленно моргает, а потом звонко смеётся. – Ну, допустим. – Вы сегодня выступали без брата, а я надеялся увидеть и его… Лилит разворачивается от зеркала и мягко опускается бедрами на туалетный столик. – Ты с Луны свалился? – серьезно произносит она, заметно погрубевшим голосом. Рафаил замирает. В голове — глухой провал. В лёгких — пустота. Он не понимает. – Где Лиам? – упрямо говорит он. – Я – Лиам, дурак! Чего ты так смотришь? Думал, один из нас живёт в гримёрке и прячется от людей? Рафаил не отвечает. Он не знает, что сказать. – Лилит умерла три года назад. Лиам говорит это слишком легко. Слишком спокойно. – Трагично, нелепо, в каком-то смысле даже красиво. Ну, ты понял. Жизнь – сука, смерть – тоже. Я скучаю по ней. Безумно. Наверное, поэтому взял её имя. Он разводит руками, как будто говорит о чем-то незначительном. – Раньше я выступал под другим, но теперь… теперь я Лилит. Всё внутри ангела бунтует против этой информации. Сомнус и Фурий точно не могли этого не знать. Решили поиздеваться. Но есть что-то жуткое в этом тоне. В лёгкости. В том, как просто он это произносит. Лиам наклоняется к зеркалу, быстро поправляет светлые волосы. Затем оборачивается к нему, словно только что вспомнил что-то важное, и весело говорит: – Но зато теперь у меня есть своя гримёрка. Раньше делил её с сестрой, а теперь она принадлежит только мне. Он улыбается. И в этот момент Рафаил чувствует, как что-то в нём холодеет. Рафаил стоит в дверях, абсолютно растерянный, не зная, как реагировать. Лилит – нет, Лиам – бесстрастно продолжает смывать макияж. Перья осыпаются на пол, фрагменты сценического образа растворяются в тени. Но он не превращается в кого-то другого. Он остаётся таким же. Той же неуловимой фигурой, зависшей между правдой и ложью, между мужским и женским, между этим миром и… чем-то ещё. Рафаил не понимает, что чувствует. Ему нужно говорить. Нужно сказать хоть что-то. Он шумно сглатывает. – Эм… – его голос звучит неуверенно. Он не привык врать. Лиам поднимает на него взгляд и чуть улыбается. – Что? – Я… Меня зовут Рафаэль. Лиам моргает, потом медленно, неторопливо убирает волосы с лица. – М-м. И ты из Франции? – Да. – Как интересно. Лиам снова улыбается. Теперь слегка, едва заметно. Рафаил знает, что проваливается. Но теперь уже поздно останавливаться. – Я… Я представляю новый клуб. Очень перспективное место. У нас есть нужная атмосфера. Там ценят артистов вроде тебя. Лиам закатывает глаза. – М-м-м, вот как. Рафаил не может прочитать выражение его лица. – Да. Мы ищем талантливых исполнителей. Таких, как ты. – То есть таких, как я? Или таких, как Лилит? Ты так заинтересован во мне, что даже не знал, кто есть кто. Рафаил ощущает, как предчувствие провала скребется у него внутри. – Ты словно городская легенда. Я собирал твой образ по частям, по слухам. Теперь я видел все сам и точно знаю, что нам нужен именно ты. Лиам смотрит на него внимательно, чуть прищурившись. – Ну ладно. Давай так. Ты француз, ты агент, ты ищешь артистов. Я звезда, ты обожаешь мой талант. Всё это, конечно, не ложь, да? Рафаил не отвечает, а Лиам снова смеётся. Легко, небрежно. Как будто точно знает, что он врёт. Лиам улыбается. Включает свет на туалетном столике, в зеркале отражается его лицо, его белые волосы, его лёгкая, чуть кривая алая улыбка. Он небрежно швыряет на стол палетку теней, высыпает на зеркальную крышку белый порошок, взявшийся из ниоткуда. С точностью отъявленного перфекциониста он берет расческу с тонким острым концом и чертит две тонкие, идеально ровные линии. Поднимает взгляд на Рафаила. – Ну, святой, попробуем на вкус настоящий мир? Рафаил не реагирует. Он потерян. Он так боится провала. Он уповает на свою ангельскую суть, что эти людские фокусы не подействуют на него. Лиам наклоняется ближе. Берёт купюру, быстро скручивает её в тонкую трубочку и без лишних слов втягивает одну из дорожек. Потом подаёт купюру Рафаилу. Рафаил смотрит. Его ладонь напрягается. Он не должен. Но внутри такой хаос, что он вдруг понимает – если он не сделает хоть что-то, он просто разорвётся. Он не понимает, зачем делает это. Кажется, он делает это из одной лишь любви ко всему идеальному. К этим идеально-ровным белым дорогам. Он берёт купюру. Наклоняется. И вдыхает. – Значит, ты хочешь, чтобы я уехал в твой новый клуб? – Лиам лениво проводит пальцем по столешнице, смахивая осыпавшиеся перья. Рафаил смотрит на него, пытаясь понять. – Тебя оценят там. У тебя есть талант. Лиам усмехается. – Какой ещё талант? – Ты же сам знаешь. – Я знаю, что умею создавать иллюзии. Люди любят то, что не могут полностью понять. А я даю им то, что они хотят. Я не мужчина, не женщина, не человек, не ангел. Я просто… – он делает паузу, потом смеётся, – Чёрт знает что в белоснежном костюме. Рафаил молчит. Лиам наклоняется ближе к зеркалу, разглядывая себя. – Ты хочешь сказать, что я могу стать кем-то большим? Известным? – Определенно, да, – Рафаил словно действительно в это верит. Лиам улыбается и медленно качает головой. – Ты не понимаешь, святой мой. Я не для этого. – Для чего тогда? – Для процесса. Он поворачивается к нему, облокачивается на стол. – Я не верю в успех. Это не бизнес. Это не карьера. Я делаю то, что делаю, потому что не умею иначе. Мне всё равно, кто меня видит. Мне всё равно, что обо мне думают. Мне нужны только сцена, свет, тёмный зал. Иногда деньги. Чаще – что-то другое. – Что значит – что-то другое? Лиам усмехается, откидывает голову назад. – Ты не поверишь, как здесь любят платить не деньгами. Он загибает пальцы: – Кто-то предлагает еду. Кто-то даёт место, где переночевать. Кто-то – наркотики. Кто-то обещает защиту. Кто-то дарит мне новые туфли, кто-то водит в дорогие рестораны. Он смотрит прямо на Рафаила. – Я живу одним днём. Это и есть мой успех. Лиам улыбается чуть шире. – Так что, святой, как ты хочешь заплатить за моё время? Гримёрка наполнена полумраком. Свет тусклых лампочек отражается в зеркале, отбрасывая тени на лицо Лиама. Он сидит на столе, болтая ногами, уже немного расслабленный после вдоха. Рафаил стоит рядом, всё ещё напряжённый, самому чистому кокаину, кажется, не разрушить оковы долга на его плечах. – Ты можешь жить по-другому, – наконец произносит Рафаил. Лиам моргает, глядя на него. – Это ты к чему? Рафаил делает шаг ближе, он словно вспомнил о своем истинном предназначении, и словно забыл, как успели его разочаровать люди за десятки веков. – В этом мире есть люди, которые дают гарантии. Деньги, безопасность, будущее. Ты можешь работать в нормальном месте. Не зависеть от случайных подачек. Лиам улыбается, но в его улыбке больше усталости, чем веселья. – Святой, ты правда веришь в это? – Это факт. Люди выбирают стабильность, потому что это правильнее, чем жить так, как живёшь ты. Лиам откидывает голову назад, усмехается. – Ты говоришь о гарантиях, как будто сам их когда-то получал. Лиам наклоняется вперёд, всматривается в его лицо. – Скажи мне, святой. Ты правда думаешь, что кто-то может дать мне безопасность? Кто-то может дать мне будущее? – Да. Лиам опускает взгляд, усмехается снова — мягко, почти горько. – Ты мне нравишься, Рафаэль. Ты такой... упёртый. Я давно не встречал таких, как ты. Рафаил не понимает, что его раздражает сильнее: этот голос, этот тон или то, что он чувствует, будто действительно впервые за долгое время кто-то на него смотрит по-настоящему. Лиам проводит пальцем по палетке теней, смахивает оставшиеся крупицы порошка. – Ты правда хочешь, чтобы мне было хорошо, да? Рафаил не знает, почему, но от этого вопроса ему становится некомфортно. – Да, – он начинает жалеть о произнесенном через секунду. – Ты как ангел, который пришёл меня спасти. Рафаил замер. Лиам заразительно смеётся. – Прямо светлый вестник, посланный спасти мою грешную душу. Ты не Рафаэль, ты Рафаил, да? Рафаил резко напрягается. – Прекрати. – Ну, а что? Говоришь правильные вещи, несёшь какую-то светлую миссию, пытаешься утащить меня в райскую жизнь, которую сам ни разу не видел. Надо переработать свой номер. Наверное, ангелы не такие. – Ангелы не такие, – грубо отрезает Рафаил. Рафаил сжимает челюсти. – Ангелы не делают то, что делаешь ты. Лиам прищуривается. – А что именно я делаю? Рафаил чувствует, как что-то в нём закипает. – Ты продаёшь себя. Ты живёшь в грязи. Ты не ценишь свою жизнь. Лиам смеётся. – О, святой. Ты же сам знаешь, что я ничего не продаю. Я просто существую. А кто чем платит — это уже их проблема. – Ты мог бы жить иначе. – Боже, как? – Лиам хохочет, – Может, ты бы хотел меня спасти? Чтобы я не занимался больше этим? Или чтобы я делал всё это лишь для одного тебя? – он игриво смахивает плечом край своего халата. Рафаил краснеет. Он совершенно не умеет вести себя в подобных ситуациях. – Мне не нужно твое спасение, мне нужен хороший артист в клубе, – сквозь зубы проговаривает он. – Чего ж ты тогда так напрягся? Я поеду, расслабься, поеду. – Лиам подходит ближе. Рафаил чувствует нужду уйти. Хлопнуть дверью, плюнуть. Наплевать на этого манерного наркомана, наплевать на Сомнуса и Фурия, на Зверя и Апокалипсис. Но ему правда почему-то не наплевать на него. Он кажется сломленным. Такой тонкий, почти иконописный, нереальный и прозрачный. Прикоснувшись к нему – он не знает – станет ли чище или хуже. Поэтому сознание вынуждает попробовать и узнать. Рафаил запускает длинные пальцы в длинные белоснежные локоны и обжигает алые губы своим дыханием. – Стало быть… ангелы еще хуже, – тихо шепчет Лиам прямо ему в губы. Рафаил отпускает остатки самообладания и припадает к его губам. Алая помада размазывается по фарфоровому лицу, точно кровь. Лиам отрывается от него и аккуратно, почти ласково толкает его на прожженный диван позади. Он опускается перед ним на колени, улыбаясь, щелкает пряжкой ремня, вытирает ребром ладони следы алой помады со щеки и нежно касается его губами. Ангел физически ощущает, как предает сам себя, как тонет в собственном лицемерии. Неужели эти крохи тепла – извращенного, неправильного, грязного – это то малое хорошее, что есть у этого человека? Если это так – этот мир уже не спасти. Они уезжают в Париж. Рафаилу приходится объяснять всё – отсутствие контракта, клуба, свою заинтересованность, Зверя и Апокалипсис. У них было несколько недель. Лиам тянулся к Рафаилу – не из страсти, а из любопытства, из желания проверить, насколько далеко можно зайти, прежде чем ангел оттолкнёт. Рафаил не отталкивал. Он позволял. Позволял Лиаму касаться его шеи, запястий, скользить ладонью по его плечу, словно невзначай. Позволял засыпать рядом, чувствуя чужое дыхание слишком близко. Позволял смотреть на себя так, как будто он не ангел, а всего лишь человек, уставший, сломанный, потерянный. Но он больше не позволял себе отвечать. Париж был местом, где Лиам тянул его вглубь человеческого, а Рафаил отчаянно цеплялся за остатки небесного. И каждый раз, когда между ними почти что-то случалось, Рафаил делал шаг назад. Но с каждым разом этот шаг становился всё короче. Лондон после Парижа был тёмным, сырым, холодным. Они не виделись, но не могли не созваниваться. Глухие телефонные звонки поздней ночью. Лиам говорит медленно, иногда сбивчиво, иногда усмехаясь в трубку так, как будто ему всё равно, но не до конца. Рафаил слушает. Иногда отвечает слишком резко, слишком прямо, потому что не умеет иначе. И через эти разговоры он узнаёт всё. Лиам живёт плохо. Он живёт в месте, где лампы мигают, где дверь плохо закрывается, где запах табака въелся в стены. Он живёт среди людей, которым всё равно. Он живет так, как живёт тот, кому больше нечего терять. И Рафаил ненавидит это. Он не понимает, почему Лиам позволяет себе такое. Но он не может оставить его одного. И в этом мраке, в этой разрухе, в этой череде бессмысленных ночей между ними всё же была близость. Нечто запутанное, тихое, неизбежное. Лиам не искал в нём спасения, он уже давно не искал его. Но Рафаил привязался, и был готов пойти на многое, чтобы улыбка этого человека была светлой и счастливой, а не вымученной и кривой. Голос Лиама в трубке сонный, но не от усталости – от привычки ночной жизни, от бессонницы, от чего-то, что всегда держит его на грани между сном и реальностью. – Знаешь, святой, ты становишься чем-то вроде привидения. Ты просто есть. Всегда где-то рядом, всегда в темноте, всегда молчишь больше, чем говоришь. Лиам вдыхает сигаретный дым, и Рафаил слышит этот звук, слышит, как он выдыхает. Лиам живет плохо. Это почти как наказание, но он сам его выбрал. Рафаил не понимает, почему это так его задевает. Но он больше не может не брать трубку. Потому что если он не возьмёт трубку, то Лиам будет пить. Или колоться. Или окажется в чьей-то постели, просто потому что не может спать один. А мысль о Лиаме, убивающем Лилит, была слишком страшной, чтобы поверить в неё. Но она жила в нём. В каждом звонке, в каждой полуразмытой фразе, в каждом рассказе, который Лиам выдавал слишком легко, слишком безразлично, слишком неестественно. Но он не хотел знать, не хотел проверять. Пока Лиам не позвонил. – Рафаил… пожалуйста… приезжай… пожалуйста… И он поехал. Лиам на полу. Кожа бледная как бумага, дыхание прерывистое, губы иссушенные, треснувшие. Рафаил не знает, как справиться с этим. касается его. И заглядывает внутрь. И видит. Господи. Чего там только нет. Лиам — живой, яркий, светящийся в хаосе наркотических трипов, полузабытых лиц, ночей, которые сливаются в один бесконечный туман. Но Рафаила это не интересует. Ему нужна Лилит. Он идёт дальше. Глубже. И находит её. Её улыбка, голос, руки. Её страх. И его руки. Его руки на её теле. Крик. Синяки. Рафаил хочет вырваться. Он не хочет видеть больше. Но он уже увидел. И теперь ему придётся жить с этим. "Кого я спасаю?" Рафаил стоит над ним. Лиам корчится, выгибается, тяжело дышит, его тело ломает, его глаза закатаны, кожа в поту. Но Рафаил не двигается. Он не знает, что делать. Он не знает, хочет ли что-то делать. Он видел. Он видел всё. Лиам убил её. Он видел, как это случилось. Как её тело дрогнуло, а потом больше не двинулось. Он убил её. И теперь Рафаил должен решить, достоин ли он быть спасён. Но разве это его право? Он не судья. Но если он ничего не сделает — он станет убийцей сам. Разве он будет лучше? Он ненавидит его. Ненавидит себя. Ненавидит это положение, этот выбор, это решение, которое он не должен был принимать. Лиам задыхается. Рафаил думает. И пока мысли сковали его мертвой хваткой… Становится слишком поздно. Рафаил всегда думал, что падение — это мгновение. Один шаг за черту, один неверный выбор, один взмах крыла в пустоту. Но он ошибался. Падение — это процесс. Это медленное стирание границ. Это маленькие уступки, которые ты себе не прощаешь, но продолжаешь делать. Это руки, которые ты позволил коснуться себя. Это ночные звонки, на которые ты отвечал, потому что не мог не ответить. Это чужие губы, оставившие следы на твоей коже, даже если ты их потом стёр. Это человек, которого ты должен был спасти, но не спас. И вот теперь он стоит перед могилой без чёткого знания, зачем он вообще всё это делал. И Одри говорит самое страшное. – Ты просто человек. Рафаил вздрагивает. Ему хочется смеяться и кричать одновременно. Человек? Это худшее, кем он мог стать. Ангелы не чувствуют так. Ангелы не сомневаются. Ангелы не любят. Ангелы не плачут над могилами тех, кого не смогли спасти. Ангелы не умирают внутри каждый раз, когда понимают, что были слишком слабы, чтобы что-то изменить. Но он стоит здесь. И он чувствует. И это значит, что Одри права. Он стал человеком. И это хуже, чем падение. Это хуже, чем ад. Одри смотрит на него, её глаза слишком понимающие. – Я знаю, что ты чувствуешь. А он не хочет, чтобы кто-то знал. Тем более, она. – Я тоже спала с убийцей. Так еще и со своим собственным. Предавала тебя. Предавала вас всех, – она корчится, вспоминая лапы Малека на своих бедрах. Он смотрит на неё в тишине. Дождь стекает по лицу. Он не понимает, зачем она это сказала. Не понимает, какая в этом правда. Но понимает другое. Лиам был Ангелом на сцене. Чистым, красивым, манящим. У него была вся атрибутика – крылья, свет, белое одеяние. И умерев, Лиам подарил Рафаилу всю свою человечность. Уязвимость, страх, порок. Он опускается на корточки перед могилой и касается ладонью мокрого камня. – Мой Ангел… И в сознании так ясно, так ласково звучит в ответ: – Мой святой… человек.