Аромат черемухи

Этой ночью продавец душ обладает невероятной щедростью. Он улыбается — остренько так, с хитринкой. Улыбкой, больше похожей на оскал, от которой Эльке хочется ноги в руки и бежать быстрее ветра. И страшно же, правда страшно — до трясучки в коленках и оглушающего звона в ушах. Элька держит лицо. Он выглядит как мальчишка, который только закончил школу. Пожалуй, года на четыре младше нее. Движения у него грациозные, пафосные. Точно вот его последнее лето детства, когда можно ни о чем не заботиться и не знать о взрослых проблемах. Будто впереди целая новая жизнь. Если бы только не его глаза — с арктическим льдом в глубине, что никак не мог образоваться за десяток лет. — Подарю за твою душу… Продавец душ задумчиво замолкает, театрально рассматривая свои ногти и потирая подбородок. Элька ждёт. Затем он щёлкает пальцами, словно его осеняет, и улыбка становится шире. Дьявол. — Ещё год. Дополнительный год жалкой, кошмарной жизни. Через одиннадцать лет ад проявит гостеприимство и примет твою душу в свои жаркие объятия. Он подается к ней, Эльке оглушает на мгновение запах черемухи, и она невольно задерживает дыхание. — Скажи, — продавец легонько щелкает ее по носу, — мне любопытно. Он хоть того стоит? У нее ком скрипит в горле, сердце заходится в бешеном ритме и падает куда-то в пятки, но она находит в себе силы прохрипеть уверенно: — Да. Иначе была бы я здесь? — Возлюбленный? — Да. Он разочарованно вздыхает, разводит руками и достает кинжал. — Как скучно. Давай руку. У Эльки все же успевает мелькнуть мысль, что она участвует в каком-то жалком арт-хаусном фильме, который точно провалится среди кинокритиков. А затем ее поглощает боль, и запах черемухи пропитывает все ее тело.

***

Эльке неважно, какой сегодня день: солнечный, дождливый, жаркий, выходной или будний, ведь ее снова обнимают самые любимые руки в мире. Женя — такой родной и светлый — практически ничего не помнит за последние часы… Нет, она даже мысленно это сказать не может. За последние часы «до». И, наверное, это к лучшему. Она… уверена. — Элечка, — ее в макушку целуют теплые губы. Голос, что отпечатан в ее памяти глубокими шрамами, он хрипит, как после долгого сна или молчания. Впрочем, именно так оно и было. Элька не хочет вспоминать о месяце, проведенном без него. Она ловит блики света в его зеленых глазах, гладит черные волосы, считает родинки на руках и целует ямочки на щеках — чтобы это все врезалось в нее гранитом, чтобы запах его кожи навечно поселился в ее легких. Она больше никому и никогда его не отдаст, слишком высокую цену она заплатила. Элька готова в этом в этом поклясться. — Я не понимаю, что произошло, — Женя привычно лохматит челку. — Расскажи мне, пожалуйста. Ей ненавистна сама мысль о том, что так пробудятся все воспоминания и боль, которые он пережил. Как объяснить ему, что она продала душу, Элька тем более не знает. Какая будет его реакция? Поверит ли? Сможет ли вообще её простить? А если нет? Элька не может этого допустить. И поэтому ложь срывается с ее губ легко: — Там, на озере, когда Дина начала тонуть, ты нахлебался воды, пытаясь ее вытащить. Затем сильно ударился головой о строительные материалы на дне… Ты совсем ничего не помнишь? Женя слушает ее внимательно. Конечно, в его памяти не могло быть ничего даже приблизительно похожего. Но он верит каждому слову, и ей становится от себя тошно. — А дальше? — Ты пробыл без сознания две недели, очень сложно приходил в себя. Лежал в больнице под капельницами. Мы дома уже несколько дней. Он хмурит лоб. Челка опять назойливо лезет в глаза, и он раздраженным движением поправляет ее. Потом вздыхает, словно примиряясь, и шепчет ей в ухо, мягко прижимая к себе: — Ладно. Главное, все закончилось. Теперь все будет хорошо. И Элька тает в его объятиях, плавится, как мороженое на солнце. В этот миг ей спокойно, а будущее пока не наступило. Оно ее подождет, торопиться некуда. Прямо сейчас она отказывается думать о богах смерти.

***

Дни теперь снова похожи один на другой, а не длятся бесконечной пыткой временной петли. Она находит новую работу и себе, и Жене. Он как раз незадолго «до» ушел со старой, а ее уволили за прогулы смен. Ну и черт с ними. Не им судить ее за боль. Сложнее всего было каждый раз придумывать, почему они не могут увидеться с друзьями или родителями. Она не знала, как объяснить им чудо воскрешения, когда они все стояли над его гробом и слышали ее крики. Все привыкли, что она заперлась в своем горе и укуталась им, как пледом. Дом был ее неприступной крепостью, где ничего еще не произошло, и можно было верить, что все могло наладиться. И Элька смогла обвести вокруг пальца саму судьбу, пусть за это и пришлось заплатить горькую цену. Хуже всего из друзей было, конечно, Дине. Обмен жизней, который, ей казалось, она не заслужила. Она не смогла явиться на похороны. Элька и так ее ненавидела. Ну и поделом ей, она заслужила эту вину и боль. А Женя заслуживал жить. И это Элька вернула его, хотя Дина заслуживала гореть в аду вместо нее. Но больше они не увидятся. Никогда. Каждое утро Элька уходит раньше Жени на смену, не забыв чмокнуть напоследок сонный нос. Ей нравится работа. Никто не видел ее надрывно скулящей, закрывающей лицо ладонями. Никто не кидал жалостливых взглядов и не осуждал за неумение держать себя в руках. Никто ничего не знал. И это замечательно. Вечерами они вдвоем смотрят сериалы, обсуждают возможность поступления в магистратуру и очень много целуются, касаются друг друга, занимаются сексом. Элька просто вживляет его в себя, взращивает внутри, чтобы ни одна частичка тела не забыла, каково это — быть рядом с ним. Прописывает в книге жизни его имя рядом со своим, без нелепых пробелов, союзов или знаков препинания. Без всяких условностей. Женяэля. Эляженя. Но ещё лучше оказывается то, что Женя начинает потихоньку возвращаться к рисованию. Последние два года он и не притрагивался к краскам. А теперь он снова не ложится допоздна и, кажется, иногда психует, когда вновь получается не то, что он ожидает. Элька тихо счастлива. Это ее родной Женя, и у нее нет причин желать большего.

***

Однажды Элька замечает, что ему снятся кошмары. Она просыпается посреди ночи от того, что Женя мечется по кровати. И она снова вырывает его из рук смерти, на этой раз — маленькой. Он не признается, что ему снилось, она — что продала душу. И вроде бы они квиты, однако Эльке как-то обидно. Но, наверное, это не такая уж и большая плата за жизнь. Она успевает ловить моменты, когда он смотрит прямо перед собой и ничего не видит. Взгляд его расфокусированный, тело напряжено. Элька всякий раз привлекает его внимание на себя, и он выкарабкивается из своего состояния, встряхивается, пытаясь вникнуть в то, что она говорит. Женя не показывает ей ни один из рисунков. Он и раньше славился скрытностью, изредка позволяя ей одной подглядеть незаконченные творения. Впервые они ссорятся именно из-за этого. — Не надо вытягивать из меня то, что я не хочу показывать! — взгляд Жени дикий, стеклянный, словно она не попыталась вытянуть у него из рук лист, а убила трех человек. Эльке страшно, слезы предательски скапливаются в уголках глаз. Ей будто залепили пощечину. — Я всего лишь хотела посмотреть… — Я тебя не просил. Он зло скрипит зубами, комкает бумагу, а затем швыряет в мусорное ведро. Обувает кроссовки и выныривает в темноту ночи. Она не следует за ним лишь потому, что он забирает с собой две пары ключей. Элька захлебывается в рыданиях. Женя возвращается лишь под утро, зарывается лицом в ее кудри, крепко обнимая со спины, и бормочет извинения. Эльке в полусонном состоянии чудится аромат черемухи.

***

Когда на порог квартиры заявляется мама Жени, у Эльки случается приступ паники. — Послушай, я понимаю все, но мы бы хотели забрать некоторые его вещи, — начинает женщина, не глядя ей в глаза и переминаясь с ноги на ногу. — Нет, — отрезает она и пытается захлопнуть дверь. Его мама успевает остановить ее. — Дорогая, я понимаю, что тебе больно. Нам тоже, но тебе надо возвращаться к жизни, сидеть столько месяцев взаперти просто нельзя… Ее прерывает голос Жени из ванной: — Эль, что там происходит? Глаза его мамы расширяются от ужаса, лицо вытягивается, она смотрит в квартиру с надеждой и неверием ожидая увидеть сына. Элька пользуется ситуацией и, бубня под нос что-то про видео на телефоне, наконец закрывает дверь. К счастью, мама Жени просто уходит, не позволив себе поверить в чудо. Кажется, Элька убила ее во второй раз. Жене Элька врет, что приходила докучливая соседка и пыталась вручить ей котенка, якобы ей девать его некуда. Женя ей верит. После случившегося Элька убеждается в мысли, что им нужно уехать из города. Она решает переехать в деревню, в дом покойного дедушки. Там ее помнят маленькой девочкой и ничего не знают о том, как она живет и что у нее происходит. Она готовится к долгим уговорам, ведь Женя, по его словам, «городской», но он, на удивление, безразличен. — Если ты так считаешь, то давай, — он пожимает плечами и идет принимать у курьера заказ с черной краской. В последнее время ее уходит слишком много и быстро. «Охотничий домик», как в детстве называла его Элька, принимает их довольно радушно. Женя с интересом осматривает трофеи деда: гладкоствольное ружье, оленьи рога и чучело глухаря. — Твой дед страстно любил охоту? — Женя осторожно касается кабаньих клыков. — И не говори. Бабуля всегда ругалась на него, если он брал меня с собой в лес. Боялась, что кто-то из нас пристрелит другого. Но на самом деле чаще мы ходили к небольшому озеру, дед рассказывал всякие страшилки и делил со мной бублики напополам. Женя улыбается. Все, кажется, налаживается. Он выглядит менее нервным, хотя его все еще мучают кошмары. Но Эльке все же дышится спокойнее. Они опять проводят вместе больше времени, пусть Женя и не проявляет особой инициативы. Их дом находится на окраине деревни, прямо рядом с лесом, так что соседи тоже их не особо беспокоят. — Странный он у тебя, — доверчиво делится бабушка Аня, живущая в соседнем доме. — Поздороваешься, а он не видит и не слышит. И лицо у него вечно страдающее какое-то. А иной раз так зыркнет, будто дьявол в нем сидит. Любашка-то его побаивается, жути он наводит. Элька забирает у бабушки Ани домашние яйца и поспешно удаляется, отказываясь от варенья и банок с соленьями. Такого быть просто не может. Это просто не-воз-мож-но. Это она продала душу, а не Женя. С ним все в порядке. Она так думает, пока однажды Женя не начинает захлебываться во сне. Элька будит его, они оба мокрые и взвинченные, она не понимает, откуда здесь столько воды. Женю лихорадит, лоб в испарине, глаза чуть навыкат, он качается назад-вперед, обняв колени. — Уйди от меня! — кричит он. — Э… Это ты ты во всем виновата! Просто проваливай! Элька вылетает из комнаты. Она еще долго не может унять дрожь, слушая, как Женя за дверью крушит мебель.

***

Чертов демон не приходит ни разу на ее зов, сколько бы она ни повторяла ритуал. Он должен ей ответить, просто обязан. Этот гребаный продавец душ должен все исправить, ведь она — боже мой — продала ему свою душу. Ответом ей служит завывающий в дали ветер. Однажды она не находит Женю в постели, вернувшись после очередной попытки призвать демона. И во всем доме. Незапертой оказывается задняя дверь, через которую они вместе с дедушкой всегда уходили к озеру. Элька не раздумывая бежит через двор, даже не обувшись. Стопы колют начавшие опадать листья, лицо царапают ветки, но она не обращает на это внимание, ее цель — найти Женю. Страх окутывает ее с ног до головы: только бы не опоздать. Она застает его стоящим по грудь в воде. Женя оборачивается на ее крик, и его лицо страдальчески кривится. Элька бросается в воду и быстро добирается до него, хватает за руку, но он резко выдергивает ее. — Женя, что происходит? Пожалуйста, пойдем домой, поговорим, — слезы застревают в глотке, когда она видит его взгляд — стеклянный, направленный куда-то сквозь нее. — Уходи. Просто уходи. Он продолжает заходить вглубь, и Элька обхватывает его со спины, не пуская дальше. Их борьба в воде длится достаточно долго, они поскальзываются на песке и падают в воду, но в конце концов она умудряется вытянуть его на берег. Они валятся на землю, тяжело дыша. Женя закрывает лицо руками. Спустя время он произносит: — Я все помню, — его голос дрожит, почти срывается. — Я умер. Утонул. Банально захлебнулся. Ты мне солгала. Их окутывает тишина, вязкая, тягучая. Элька молчит, с ужасом осознавая, что признаки были очевидны: кошмары, его отстраненность, картины, нарисованные одним черным, которые она все же сумела увидеть краем глаза. Его приступы ярости и полное безразличие в остальное время. Все это было очевидно, но ей удавалось себя обманывать, ведь ей так нужно было верить, что все налаживается. Элька сглатывает комок в горле. — Как давно? Его каркающий смех пронзает застывший воздух. Это — болезненная истерика, неутихающая агония, что вырывается наконец наружу. Женя оборачивается к ней и подбирается ближе. — Спустя месяц, наверно. Спустя месяц, как ты меня оживила. Его руки внезапно тянутся к ее шее, чуть сдавливая. Элька замирает, не в силах ничего сделать. — Что ты наделала, Эля? Что ты натворила? Душу продала? — его вкрадчивый шепот холодит кровь. — Зачем? Мало тебе одной было страдать? И меня за собой в ад потащишь? Элька бьет его по ноге и отталкивает, отползая подальше. Женя будто приходит в себя. — Что?.. Эль, я… Прости, пожалуйста. В голове помутнело будто… Но это длится лишь мгновение. Теперь Эля бежит по лесу не к Жене, а от него. Дикий, животный страх застилает глаза, и она спотыкается на пороге дома, когда он ловит ее, и они вдвоем в очередной раз валятся на пол. Он хватает ее руки и пригвождает их к полу. — Этого ты добивалась, да? Чтобы я страдал? И затем: — Боже, прости, я не знаю, как это контролировать. Его взгляд то проясняется, то опять застилает тьма, его тон от угрожающего сменяется молящим, и Эльку это режет изнутри. Это она во всем виновата. Он абсолютно прав. Она. Это она свела его с ума. Она вырывается из его объятий и хватает ружье. У Эльки ровно пять пуль для того, чтобы изрешетить грудь Жени, и она точно знает, что не промахнется. — Ну давай, убей меня! Я и должен быть мертвым! Спусти в канаву все, за что ты расплатилась своей душой! — в его глазах горит адское пламя, он заливисто смеется, и ей становится физически больно. Потом в нем вновь что-то меняется, голос Жени тихий, просящий: — Пожалуйста, сделай это. Стреляй. Я не могу жить с этой болью внутри, понимаешь? Я постоянно вижу их — тени. Они говорят, что мне тут не место, я должен быть среди них. Я чувствую, как горят легкие, как вода заполняет глотку, я переживаю свою смерть снова и снова. Затем снова грубо выплевывает: — Ненавижу тебя. Элька жмет на курок. Она сидит на полу, голова Жени у нее на коленях. Он бездумно гладит его по волосам, вся заляпанная кровью. Время теряет свой счет. Элька предрекает его появление по резкому запаху черемухи. Затем раздаются мерные шаги по скрипящему деревянному полу. В этот раз продавец душ выглядит взрослее, черты его лица более острые, а взгляд — еще тяжелее. — Честно сказать, ты превзошла мои ожидания. Вытерпела чуть больше года, молодец. Мало таких. Знал бы — подарил тебе еще год. У нее нет сил отвечать на эту своеобразную похвалу. Без Жени ей и бесконечность не нужна, не то что оставшиеся годы жизни. — Значит, так со всеми? Почему ты не предупредил? — голос позорно дает петуха. — А какой мне в этом смысл? — он удивленно смотрит на нее. — Кто-то бы засомневался, а мне этого не надо. Элька горько смеется. Ну надо же. Тихая ярость соединяется с болью, смешиваясь в ядовитый коктейль с горечью на языке. Она задумчиво глядит на ружье, валяющееся неподалеку, и надеется, что хотя бы после смерти сможет встретиться с Женей. — А знаешь что? — вырывает ее из мыслей продавец душ, доставая из кармана зажигалку и мерно несколько раз щелкая кнопкой. Элька следит за всполохами огня. — Мой подарок невозвратный. Ты не умрешь, пока не придет срок, даже если все здесь спалишь дотла. Аромат черемухи оседает пеплом в ее легких.