Неизбежность

Зуко всегда знал, что Азула принадлежит ему. Сестра — для брата. Когда Азуле исполнится шестнадцать лет, отец соединит их руки и объявит о помолвке. И Азула примет свою судьбу, подчинится Зуко, потому что другого пути нет. Их дед Азулон прожил в счастливом браке со своей сестрой Айлой больше полувека. Лишь одного не смогла Айла — произвести на свет дочь. Всем известно, что вместо Озая королевская семья отчаянно ждала девочку — невесту для Айро. Но не сбылось… и обоим братьям пришлось связать свою судьбу с женщинами из чужих родов. И хотя Зуко по-своему любил мать, он жалел и отца, и дядю, лишенных того права, которым издревле пользовались Хозяева Огня: соединиться с сестрой и через эту связь обрести полноту счастья. «Только сестра-жена может по-настоящему понять своего брата-мужа — Хозяина Огня. Лишь в ее сладостных объятиях найдет он истинное утешение…» — читал Зуко записи своего далекого предка Йосора, первым из их рода взявшего в жены свою сестру — Лаю. И если в раннем детстве Зуко просто радовался, что духи были благосклонны к нему и подарили ему сестру для брака, то позже, возмужав, стал думать об Азуле совсем иначе… В Азуле жил порок. Искушение таилось на ее алых губах, всегда подведенных краской, и в лукавом прищуре янтарных глаз, и в грациозных движениях тонких рук, точно вырезанных умелым скульптором. Когда она улыбалась Зуко — всегда ядовито, с вызовом, — то провоцировала его. Когда называла его неуважительно, но так интимно «Зу-Зу», то будто говорила: «Тебе необязательно ждать официальной помолвки, возьми меня сейчас». Когда порой приходила к нему, облаченная лишь в алую сорочку под просвечивающим черным пеньюаром, то всем своим видом кричала: «Чего же ты ждешь?» Но стоило Зуко забыться на мгновение, поверить, поддаться, протянуть к ней руку, попытаться обнять за идеальную талию, как Азула, смеясь, уворачивалась или пускала по его телу небольшую, но болезненную отрезвляющую молнию. «Не распускай руки, Зу-Зу», — говорила она и будто бы сердилась. Но Зуко знал — это все игра, потому что ведь и ей известно с самого детства: Зуко рожден править, а Азула рождена для него. И другой судьбы у нее быть не может.

***

Они поженились в день совершеннолетия Азулы — в жаркий, напоенный солнцем августовский полдень. В саду, где голова шла кругом от тяжелых ароматов огненных лилий и кровавых роз, Зуко и Азула вместе наполнили пламенем золотую ритуальную чашу. Алый и синий огонь — он и она. Оба в тяжелых красных одеждах, на которых жемчугом были вышиты сплетающиеся в безумном танце драконы. — Я беру тебя в жены, сестра моя Азула, и клянусь оберегать тебя, пока смерть не разлучит нас, — произнес Зуко, глядя Азуле в глаза. Она будто бы задумалась о чем-то, будто бы была не здесь… Неужели, как и сам Зуко, с трепетом предвкушала тот момент, когда наконец завершатся утомительные церемонии, отзвучат поздравления, и разгоряченные, опьяненные их счастьем гости, оставят молодых наедине? И Зуко подарил ей мимолетную ободряющую улыбку: «Не волнуйся, дорогая, вскоре ты сможешь сбросить маску. Я знаю, все эти годы ты хотела принадлежать мне полностью и бесповоротно, как нам и суждено, но в то же время ты понимала, насколько важно блюсти честь. Ты искушала меня и игралась, потому что была уверена: я всерьез не посягну на твою детскую невинность, не стану смущать твой покой… Но сегодня, сегодня мы наконец будем счастливы, и ты сможешь отдаться мне открыто и честно, сможешь оставить игры и увертки». Наверное, Азула слишком волновалась — вот и не заметила его улыбку, не ответила на нее. Она сказала спокойно, явно скрывая свои истинные чувства: — Я становлюсь твоей женой, брат мой Зуко, и клянусь принадлежать лишь тебе, пока смерть не разлучит нас. А потом Зуко оставил на ее желанных губах короткий поцелуй — гости должны видеть, что он уважает свою сестру-жену. Но как только за ним и Азулой закроется дверь опочивальни… — Поздравляю вас, дети мои, — обратился к ним отец, особенно величественный в лучах свирепого дневного солнца. И Зуко, поддавшись порыву, сжал руку Азулы — своей сестры-жены, своей вечной спутницы перед людьми и духами… Странно. Впервые за всю жизнь ладонь Азулы была холодной. Такой ледяной, точно она умерла.

***

Азула всегда знала: у Зуко есть на нее право. Она рождена для него. Когда-то от одной мысли об этом Азуле хотелось выть.

***

Зуко так ждал, когда они наконец останутся одни, а пир длился и длился… Звучали тосты, пьяные гости отдавливали друг другу ноги, делая вид, что танцуют. Пахло сладковатым вином и чьей-то блевотиной, и тушеной олениной, и подпаленными волосами — кто-то устроил пародию на агни кай прямо посреди торжественного зала… И Зуко едва не подпрыгнул от радости, услышав, что отец, тоже изрядно выпивший, но не потерявший своей извечной стати, сказал: — Попрощаемся с молодыми. Настало время им удалиться. Зуко протянул руку Азуле, и она приняла ее хоть и не сразу. Вежливо улыбнулась гостям, кивнула отцу, кинула на Зуко беглый взгляд. «Скромничает», — подумал Зуко с затаенной радостью, потому что Азула всегда была такой уверенной, сильной… Но сейчас она наверняка сомневается, трепещет, боится, ведь нет ничего более пугающего и волнующего для невинной девы, чем брачное ложе. О, в Азуле жил порок — несомненно. И все же она не осознавала всей своей женской силы, понятия не имела, что ее маленькие игры, попытки кокетства, распаляют Зуко до невероятности… Она не подозревала о том, какое влияние на него имела, как он хотел обладать ей — взять свое по праву. И вот сегодня. Сейчас… Несмотря на терзающую его жажду, Зуко собирался быть нежным с ней. Заботливым. Понимающим. Возможно, даже немного снисходительным к ее женской слабости, к тому, что она не ведала всей своей прелести. — Азула, — напевно произнес он, целуя ее шею, вдыхая тонкий аромат, в котором сплелись цветочная сладость и неуловимая горечь. Зуко так хорошо знал этот запах. Он мог бы с закрытыми глазами узнать по нему Азулу. Но никогда раньше Зуко не смел сцеловать желанный аромат с нежной кожи. Зуко хотел бы услышать, как Азула зовет его по имени, почувствовать, что она нуждается в нем столь же сильно, однако… Азула молчала. Прикрыв глаза, она стояла посреди комнаты — прекрасная, все еще закованная в свадебные одежды, и никак не показывала своего желания. Неужели так испугалась? — Не бойся, дорогая, — шепнул Зуко и, не удержавшись, облизал ее нежное ушко. — Ты можешь быть откровенной со мной… Время игр прошло, Азула. Теперь мы вместе — по-настоящему, без уверток… Ты, наверное, даже не представляешь, как сильно дразнила меня в последние годы… С безупречных красных губ Азулы сорвался странный звук — будто сдавленный смех, а затем она повернула голову так, чтобы Зуко было удобно поцеловать ее. И он подчинился.

***

Такой слабый и такой самодовольный… Ее брат… ее будущий муж. Азулу передергивало каждый раз, когда она думала о том, что ей придется разделить постель с Зуко. Она пыталась убедить отца пересмотреть решение, но он был неумолим. «Древний обычай», «Сестра — для брата»… Озай повторял все эти избитые выражения, которые в глазах Азулы не имели никакого смысла. Что оставалось важным — только выйдя замуж за Зуко (как же тошно), она могла получить трон.

***

Проснувшись, Зуко увидел, что Азула уже успела выбраться из постели, одеться в костюм для тренировок и нанести макияж. Прямо сейчас она, идеальная и неприлично отстраненная, явно собиралась покинуть спальню. — Азула… ты уходишь? Этого Зуко никак не ожидал. Разве не полагалось им провести в постели еще неделю, прерываясь лишь на приемы пищи? Он нередко фантазировал о том, как дверь их спальни будут атаковать министры и посланники отца. Они бы причитали, смущаясь: «Ваше высочество, Хозяин Огня настаивает, чтобы вы и ваша жена явились в зал заседаний… Послушайте…». А Зуко бы молчал и, приложив палец к губам, велел бы Азуле поддержать его. Но затем, расшалившись, он бы заставил Азулу стонать самым бесстыдным образом… Возможно, она бы даже покраснела. А уж посланник за дверью и вовсе бы сгорел от смущения и неудобства. Однако… Азула хотела уйти. Она повернулась к нему и кивнула: — Да. У меня тренировка. Тон спокойный, почти холодный — точно они все еще брат и сестра, вынужденные скрывать терзающую их страсть, чтобы раньше времени не нарушить законов чести. «Может, она просто не понимает? Не может привыкнуть?» — Азула, — попытался вразумить ее Зуко. — Ты можешь вернуться в постель… Никто не станет требовать от нас, чтобы мы оторвались друг от друга в ближайшее время. По ее лицу будто прошла рябь, на мгновение она прикусила губу, а потом сказала с теплотой столь подчеркнутой, что Зуко все не оставляло ощущение, точно она отмерила эту вынужденную эмоциональность на внутренних весах. — Зу…ко, я все понимаю. Просто мне хочется потренироваться. Та стойка, над которой я сейчас работаю… недостаточно идеальна. — Какая именно? — встрепенулся Зуко, сбрасывая с себя одеяло. — Я бы мог помочь тебе. Еще один нечитаемый взгляд. Еще одна странная улыбка. — Спасибо за столь щедрое предложение. Может быть, позже… Не хочу тебя обременять — отдохни, — и после паузы. — Прошлой ночью ты очень постарался, Зуко… Ты был великолепен. Она подошла к нему и одарила нежным поцелуем. Зуко попытался углубить его, увлечь Азулу в постель… но она выскользнула из его объятий с нечеловеческой грацией и исчезла за дверью раньше, чем Зуко вообще успел что-либо сказать. Распаленный и одинокий Зуко скрипнул зубами: «Она отвергла меня! Отвергла в наше первое утро…». С кончиков пальцев сорвались огненные всполохи и прожгли алое атласное покрывало. Зуко откинул испорченную вещь в сторону и сам вскочил с постели — его мечтательное, немного ленивое после прекрасной ночи настроение было безнадежно растоптано. Азула точно прошлась по всем его фантазиям в тех своих бордовых сапогах на высоченных каблуках, и пронзила шпилькой каждую мысль Зуко, каждую надежду. «Но как же… как же…» Могла ли Азула не мечтать о браке с ним?.. Нет. Немыслимо. Невозможно. Она была обещана ему со дня своего рождения. Она принадлежала ему всегда. Вчера это стало истиной в глазах духов и людей, однако Зуко и Азула и до церемонии знали — другого пути нет. «Мы будем счастливы… Она ведь должна понимать, что только вместе мы будем счастливы», — подумал Зуко, а сам, еще не отдавая себе отчета, будто подчиняясь необдуманной мысли, смутной тревоге, стал осматривать простынь в поисках извечного доказательства того, что Азула хранила себя для него, что ее честь не была запятнана, что минувшей ночью все прошло правильно… Но простынь была идеально чистой.

***

Азуле нравилось дразнить Зу-Зу. Приятно было обнажить — будто бы случайно — плечо и смотреть на то, как его щеки краснеют. Или в одной сорочке прижаться к нему на несколько долгих мгновений и наслаждаться его отчаянным алчущим взглядом и видом героически сжатых или прикушенных до крови губ. Ужасно предсказуемый. Он протягивал к Азуле руки, заранее зная, что не посмеет пересечь черту. А она мягко ругала его, надеясь распалить еще больше, довести до исступления… Это была ее месть — маленькая забава. Хотя порой Азуле хотелось, чтобы он наплевал на все свои нелепые представления о чести и взял ее сейчас, немедленно. Чтобы он поддался жажде. А не ждал покорно их свадьбы — такой благонамеренный. Послушный. Тьфу. Азула заслужила мужчину, который будет стремиться обладать ей каждую секунду. Который наплюет на все законы. Который не боится брать. А Зуко… Зуко медлил, потому что знал: она никуда не денется. Ее отдадут ему в урочный час, завернутую в алые свадебные одежды. Какие дрянные обычаи у их предков.

***

Зуко пытался поговорить с Азулой — о ее чувствах к нему; о том, рада ли она, быть его женой; о той самой простыни… Но от ответов Азулы все стало еще тревожнее. Хуже. У нее все выходило так просто. «Я — твоя, мой брат-муж. Ведь так говорилось в нашей клятве, верно?» — насмешливая улыбка. Заранее отмеренная нежность в голосе. Вкрадчивый взгляд. «Какой странный вопрос, Зу-Зу… А ты рад, что стал моим мужем?» — протянутая для поцелуя рука. Пригубленное вино. Скользнувшее на пол платье. «Порой на простыни ничего не остается. Меня предупреждали Ло и Ли. Или… ты мне не веришь?» — прикушенная губа. Обида в голосе. Слезинка на подкрученных ресницах. Зуко и сам не понял, как оказался перед Азулой на коленях — целовал ее унизанные кольцами-змейками пальцы, иступленно просил прощения за то, что мог усомниться хоть на секунду… А она — оскорбленная невинность — отводила взгляд, все никак не хотела посмотреть на него, но кидала иногда: «Ты меня очень обидел». И Зуко снова каялся, будто бы это он дал повод сомневаться, будто бы это он покинул ее в то первое утро после брачной ночи… Будто бы хуже него не было на свете мужа. И уже потом, вымолив прощение, он все силился вспомнить, а мелькнула ли в словах Азулы хотя бы тень истинного чувства? Действительно ли он так сильно ее обидел? Или… опять игра? Голова гудела, перед глазами точно туман плыл… Азула пахла сладостью с легкой ноткой горечи, и аромат этот преследовал Зуко неотступно. И она… Такая безупречная. Такая холодная. Сколько бы Зуко ни пытался пробиться сквозь толщу льда, окружавшую ее сердце, всегда все приводило лишь к одному — он не прав, он ее обидел, он слишком требовательный, придирчивый… И опять целования холодных рук, опять клятвы в верности. Зуко горел точно в лихорадке, с ужасом ощущая, что даже когда Азула оказывалась под ним, для нее это ничего не значило. Она изредка стонала, она слегка улыбалась, она даже могла назвать его: «Дорогой». Но от нее веяло холодом, и от мороза Зуко било дрожью не меньше, чем от жара. Он ожидал, что после их свадьбы познает истинное счастье, но пока ощущал лишь разочарование и одиночество. Лишь тревогу и тоску.

***

Можно было бы притвориться влюбленной, очарованной, побежденной его неотразимостью… Можно было бы вести себя с ним куда более мягко, нежно, обходительно. Можно было бы примерить на себя маску идеальной жены — покорной, сострадательной, милой. Но зачем? Зу-Зу и без того получил слишком много.

***

Зуко тяжело вздохнул и отставил в сторону чашку, полную жасминового чая: — Я пытался поговорить с ней, дядя, но она либо смеется и делает вид, что ничего не понимает. Либо плачет, а это еще хуже… Айро пригладил пальцами аккуратно выстриженную густую бородку и заметил: — Знаешь, Зуко, такие женщины, как Азула ценят не слова, а поступки. Зуко хмыкнул. В словах дяди определенно был смысл, вот только… — Поступки? Но какие? — он совершенно не изящно почесал лоб, потому что с дядей всегда можно было вести себя по-простому. Он не осуждал, не требовал совершенства, не кидал презрительных взглядов. Айро пожал плечами: — Подумай, Зуко. В конце концов, она твоя сестра-жена, а не моя. Зуко посмотрел на свои колени. Вот так — опять вопрос без ответа. Опять сомнения. Он предлагал Азуле свою помощь пару раз, но она всегда отказывалась, причем смотрела на него так, будто он сказал ужасную нелепость. Ладно… по правде говоря, этот ее взгляд был вполне обоснован. Само имя Азулы — синоним слова совершенство, разве нет? «Если бы она была чуть менее талантливой… более слабой… тогда я мог бы проявить себя. Почему она не дает мне ни шанса?» И чтобы не терзать себя понапрасну, Зуко посмотрел на дядю Айро и задал вопрос, давно вертевшийся на языке: — А ты жалел когда-нибудь, что у тебя нет сестры-жены? Дядя ответил быстрее, чем ожидал Зуко: — Нет. Я был очень счастлив с Майрой. Зуко окинул дядю взглядом, полным сомнения. Как он мог не сокрушаться о том, что не получил положенного ему по праву? Нет. Пусть сейчас Зуко и было тяжело с Азулой, однако он ощущал превосходство над Айро… да и над собственным отцом. Зуко, как и его предкам, досталась сестра-жена — она может и поупрямиться немного, но потом обязательно признает Зуко своим единственным господином. И их совместная жизнь будет истинным сокровищем. Видимо, догадавшись, о чем думал Зуко, Айро сделал глоток чая и сказал: — Не всем повезло так, как тебе, Зуко. Сам понимаешь. И хотя сначала Зуко не подумал ни о чем плохом, много позже его стало преследовать ощущение, что дядя просто издевался над ним.

***

У Азулы так много сил уходило просто на то, чтобы не рассмеяться Зуко в лицо… Например, как в те разы, когда он пытался предложить ей свою помощь в совершенствовании нескольких магических стоек. Помощь от Зу-Зу в таком вопросе? Серьезно? Азула сочла бы эту идею оскорбительной, не будь она так вопиюще абсурдна.

***

Покончив с разговорами, Зуко начал дарить ей подарки… Изысканные огненные лилии; тяжелые серьги и ожерелья с рубинами; платья самого искусного шитья; пара новых служанок; веера, расписанные лучшими мастерами Царства Земли; тонкие ажурные перчатки; баночки с краской для губ и век; набор карнавальных масок; духи, изготовленные гением парфюмерии из Страны Огня; дюжину фарфоровых тарелок с крошечными чашками, напоминающими наперстки; свитки с историями о добропорядочных женщинах и послушных женах; маленькие белые чепчики с изящным узором — для их будущих детей, конечно… Азула принимала каждый из даров с умеренно благосклонной улыбкой. Порой приподнимала бровь, нарочито подчеркивая удивление. Однажды, получив в подарок кошелек из змеиной кожи, переливающийся под лучами заходящего солнца, она спросила: — Зу-Зу, это еще долго будет продолжаться? Я уже приказала служанкам обустроить отдельную комнату для твоих даров, но мне кажется, скоро придется занять ими еще одну… Зуко вспыхнул — очевидно совет Айро не работал: его поступки нисколько не ценились… так Азула еще и смеялась над ним! Она, которой полагалось принимать от него все с радостью… — Не хотел тебя обременять, — пробормотал он сквозь зубы. Азула положила кошелек на стол позади себя и, повернувшись к Зуко, улыбнулась: — К чему этот тон? Я вовсе не хотела тебя обидеть, просто уточнила. И по лукавому выражению ее медовых глаз Зуко понял: хотела. Конечно, хотела. Обидеть, задеть, уколоть. И специально сделала так, чтобы он это понял. Зуко скрипнул зубами и шагнул к ней, позволяя гневу накрыть себя удушливой волной, пробежать по телу: — Неправда! Ты лжешь! Постоянно лжешь… Я вижу сейчас, что ты всегда лгала… И как ты можешь? Ты ведь моя сестра-жена! Ты принадлежишь мне, и ты должна… Азула, ничуть не испугавшись этой вспышки ярости, коснулась ладонью щеки Зуко: — Дорогой, зачем ты говоришь такие ужасные вещи? Конечно же, я всегда честна с тобой. Как ты можешь мне не верить? Голос ее был вкрадчивым, до невозможности сладким. Зуко отчаянно захотелось поддаться ей — поверить. Покаянно прижаться лбом к этой узкой нежной ладони, притянуть Азулу к себе и поцеловать карминовые чувственные губы. Но он знал, что не должен… Конечно, не должен… — Зуко… Еще нежнее. Еще мягче. С ноткой печали. — Может, ты не любишь меня, поэтому говоришь такие жестокие вещи? — спросила и пронзила сердце Зуко самым искренним, самым покорным взглядом. «И как я мог усомниться в ней? О чем я вообще думал?» — Нет, нет, дорогая… И снова — заверения в любви, просьбы о прощении, обещания больше не дарить ей все эти дорогие безделицы, раз они ей не нравятся. — Все, что угодно для тебя, Азула. Все. Все. Все.

***

Сбрасывать маску на мгновение и снова надевать ее — просто, чтобы посмотреть, как Зуко выйдет из себя, а потом немедленно откажется от всех подозрений. Он становился все более послушным с каждым днем. Все более жалким. Наверное, это ему стоило родиться женщиной и быть чьей-нибудь сестрой-женой — покорной и податливой. Покорная и податливая. Какие смешные слова.

***

Время текло неумолимо, Зуко привыкал к их новой жизни… к тому, что Азула хоть и была его женой уже несколько лет, но по-прежнему в самой сути своей ускользала от него. Привыкал к тому, что она всегда оказывалась правой. Или обиженной — в зависимости от ситуации. Отец часто говорил, что Зуко повезло. «Как королева Азула будет идеальна. Лучшей жены и соправительницы глупо желать — да и не существует такой». Иногда Зуко хотелось предложить Озаю самому жениться на ней — раз уж она такая идеальная. Единственная в своем роде. Но потом… потом он приходил в себя и поспешно отказывался от полных яда мыслей. Потому что даже если Азула не любила его — иногда он с горечью признавал эту очевидную, но такую страшную истину, — его чувств к ней вполне хватало на двоих. В своей холодной, надмирной красоте Азула уже сейчас была настоящей королевой. И Зуко преисполнялся гордости, когда думал о том, что в глазах других людей она принадлежала ему… Да, в глазах всего света, но не в сердце самой Азулы. Она принимала его ласки и дары. Она позволяла себя целовать. Она всегда была рядом с Зуко во время официальных приемов, а если покидала его ненадолго, то ему казалось, что он задыхается, что безликая людская толпа может смять его и уничтожить. «Ты так нужна мне», — шептал он Азуле лихорадочно, когда они наконец оставались наедине. Прижимал ее к себе, вдыхая любимый запах, ощущая нежность безупречной алебастровой кожи под своими руками — слишком грубыми для нее. И Азула отвечала ему загадочной улыбкой.

***

Она не планировала ничего подобного… Просто Зуко был слишком скучным. Как оказалось, растеряв свое самодовольство, эту всегда раздражавшую ее уверенность в том, что она принадлежит ему, он стал еще более невыносимым. И кто бы мог подумать. Сначала Азуле нравилось смотреть, как он раз за разом опускается перед ней на колени, целует ее ноги, еще затянутые в туфли… Она позволяла ему разуть себя и касаться губами каждого пальчика. Она не перебивала его, когда он снова и снова повторял, что любит ее, что вместе они будут счастливы (и не надоедало же ему морочить себя сказками). Но затем… не сразу… постепенно все это приелось. А потом появился Джао.

***

Зуко сразу заметил эти изменения… Он был уверен — никто другой не понял бы знаков, не заподозрил бы ничего. Но он. Он… привыкший за прошедшие годы прислушиваться к каждой интонации в голосе Азулы, знающий все ее жесты, предпочтения, особенности… Он помнил, как в первый раз почувствовал неладное: на одном из бесчисленных дворцовых приемов Азула вдруг искренне улыбнулась. Нет, не так… Вообще-то это и улыбкой нельзя было назвать — лишь едва заметный изгиб уголков губ. Всего на мгновение. Однако Зуко поразила сердечность этого жеста, его неосознанность. О, если бы Азула не была так хороша в искусстве сокрытия своих чувств, то она непременно бы улыбнулась по-настоящему. Улыбнулась бы в ответ на какую-то грубую военную остроту адмирала Джао. Раньше Зуко не обращал внимания на этого Джао — всего лишь еще один солдафон. Безликий, как все высокопоставленные военные, постоянно окружавшие отца — статисты в его спектакле. То, что Джао был адмиралом, роли не играло. Подумаешь, «покоритель морей»… Но его выделила Азула, и все изменилось. Теперь Зуко знал, что у Джао неприятный басовитый голос и что он выходец из низов, якобы добившийся всего своим трудом, и что он грубый, кичливый, одержимый идеей завоевания Севера… старик. Да, старик, ведь ему уже исполнилось сорок лет. Зуко перечислял все недостатки Джао каждый раз, как замечал, что Азула оказывает тому знаки внимания. Едва уловимые, конечно — кивок головы; протянутая для церемонного поцелуя рука, задержавшаяся в грубой ладони Джао на долю секунды больше положенного; взгляд, смысл которого Зуко боялся разгадывать… И Зуко оставалось только скрежетать зубами, только вымещать свою злобу на мишенях, манекенах и солдатах во время очередной тренировки, потому что призвать Азулу к ответу было невозможно. Он пытался, конечно… Почти каждый вечер храбро обращался к ней, открывал рот и… говорил не то. Зуко понимал, к чему приведет прямой вопрос — ее слезы, его раскаяние. Все это они проходили столько раз… И что хуже всего вдруг Азула действительно скажет правду? Вдруг она выскользнет из рук Зуко окончательно и бесповоротно, замкнется от него в своей неприступной идеальности. И его уделом станет роль вечного зрителя. «Так трусливо, бесчестно…» Зуко ругал себя и молчал. Молчал. Молчал.

***

Сначала мысль о разоблачении казалась Азуле ужасной. Она помнила об участи неверной сестры-жены их прадеда Созина — бедняжку сварили заживо. Нет, она не думала, что Зуко способен на такое зверство или что отец позволит подвергнуть ее столь ужасной казни… Да и она отбилась бы, конечно. Сбежала бы с Джао покорять этот его неприступный заманчивый Север… Но мысль о скандале вызывала отвращение. К тому же хоть побег и привлекал своей невозможной дерзостью, Азула не могла бросить все. Она вышла замуж за жалкого, бесполезного Зуко, чтобы стать королевой. В одиночку Зу-Зу никогда бы не справился с управлением страной. Азула намеревалась взять все в свои руки. «Ты продолжишь мое дело, дочь, — говорил Озай, а потом обычно добавлял, будто вспомнив о какой-то мелочи. — Вместе с Зуко». Однако… вскоре Азула поняла, что Зуко уже знает. Знает и молчит. Проглатывает вопрос снова и снова, беспомощно скользит по ней взглядом, будто умоляя ее сказать, что все его догадки — ложь. Какой же он ничтожный… но из этого можно было извлечь выгоду. Если правильно повести игру, то Зуко согласится на роль мужа-ширмы, а в дальнейшем — государя-марионетки. Да… если он действительно любит Азулу так, как много раз говорил, то она сумеет обернуть всю эту ситуацию в свою пользу. А как иначе?

***

Повесив свой черный пеньюар на стул, Азула грациозно скользнула в их супружескую кровать и сказала как бы между прочим: — Ты ведь хочешь спросить меня о чем-то, Зу-Зу? Зуко стало не по себе — он отвернулся, отодвинулся на свою половину кровати, ощущая ужасную неловкость. Все-таки спросить? Но что будет, когда он решится? Он проиграет. В любом случае проиграет. Сердце тяжело стучало в груди, горло пересохло, превратившись в пустыню, в жерло бесплодного вулкана. — Нет, тебе показалось. Азула хмыкнула, а затем пододвинулась к Зуко, обхватила его подбородок пальцами и заставила посмотреть на себя. — Не ври мне, Зу-Зу. И в ее жестоких глазах, полных горького меда, Зуко вдруг прочитал ответ: Азула знала, что ему все известно. Он вздохнул — утомленный, измученный. Что делать дальше? У него даже не было сил ревновать ее и злиться, потому что в этот момент, пока она сжимала его подбородок тонкими цепкими пальцами, он отчетливо понял или же понял давно, но теперь признался самому себе — она управляла всем. И, конечно же, она никогда не принадлежала Зуко. Очевидно, Азуле было плевать на традиции их рода. — Что ты хочешь услышать, Азула? — спросил он наконец, вырываясь из ее хватки. — Какую роль в твоей пьесе я должен сыграть сегодня? Ревнивого мужа? Легковерного идиота? Раздражение оставалось бледным, тусклым — огонь не пылал. Зуко давно принадлежал ей — вот в чем была вся беда. Он слишком боялся потерять ее, а скандал — прямой путь к разрыву, к утрате даже тех крох, которые у него были. В ее взгляде, кажется, впервые за всю их совместную жизнь мелькнуло уважение: — Так, ты и правда все понимаешь… — Да. Она склонила голову набок, лукавая улыбка коснулась ее алых губ: — Получается, ты действительно очень меня любишь. Нуждаешься во мне так, как заверял все эти годы… А мне порой казалось — ты немного преувеличиваешь для красоты. Зуко не стал отвечать — еще немного гордости у него осталось. Совсем чуть-чуть. Внезапно Азула подалась вперед, обняв Зуко, прижала его к себе, шепнула снисходительно-нежным тоном: — Не бойся, Зу-Зу, я позабочусь о тебе. Буду тебя беречь. И мы еще будем счастливы… как ты всегда хотел. Легкий смешок. Прикосновение к его растрепанным волосам. — Или не совсем так. В последней отчаянной попытке вернуться к прошлому, к блаженному незнанию Зуко попытался поцеловать Азулу как муж, как ее истинный господин и повелитель, но ожидаемо уткнулся губами в ее выставленную в защитном жесте ладонь. Короткий обмен взглядами — Зуко не смел настаивать. Возможно, зря он раскрыл ей все свои карты, но иначе он не мог… — Все будет хорошо, — снова пообещала она, призывая его смириться. Зуко прикрыл глаза, вдыхая сладковатый аромат с горькой нотой — он теперь не верил ни единому ее слову, но знал, что в любом случае останется рядом с ней. Азула была его судьбой — возможно, его проклятьем. И без нее ничто не имело смысла… Без нее Зуко и вовсе не было.