бабл-ти и ваш номерок, пожалуйста!

      Аято не кричит, не размахивает руками и даже не морщит нос в показательном жесте: он только улыбается — не натянуто, но и не совсем искренне — бледными губами, складывая ладони на столе. Он говорил, что никакие помощники ему не нужны, а уж тем более — новички, но что взять с его младшей сестрички… слишком заботливая.       Хотела как лучше — получилось как всегда.       Мальчишка — на вид ему не больше двадцати пяти — не трясётся, хотя выглядит так, будто его ведут на казнь, и Аято понимает, откуда такой страх. Может, он даже специально делает чересчур спокойный вид, чтобы подержать своего нового ассистента в напряжении, потому что грешным делом мелькала на задворках сознания мысль просто подозвать Мико, чтобы она избавилась от бесполезной шестерёнки их слаженного механизма, но этого мальчишку — Итан? Итер? — Аяка лично зарекомендовала, так что она может расстроиться, если узнает, что случилось с её найденным специально для Аято пёсиком.       — Ещё раз, — с расстановкой произносит Аято и щурит глаза, — что я просил?       — Бабл-ти…       — А что принёс мне ты?       — Бамбл…       — И что из этого следует?       — М-мистер Камисато, я…       — Что из этого следует? — повторяет уже строже, с нажимом, но не перестаёт улыбаться.       — Что я бесполезный работник.       — Верно. А что я делаю с бесполезными работниками?       — Изб-бавляетесь.       Вот теперь вид точно напуганный. Аято удовлетворённо кивает, откидываясь на спинку кресла и закидывая одну ногу на другую, осознавая, насколько сильно он сейчас превосходит этого мальчишку; Аято это нравится. Должен же быть хоть какой-то плюс в том, чтобы стать главой мафии?       — Казнить нельзя, помиловать… — тянет Аято, специально уточняя интонацией расположение запятой, и чужие глаза впиваются в него с неясной надеждой. — На первый раз ты прощён, но впредь будь осторожен.       — Конечно, мистер Камисато. Мне сходить за новым нап-питком?       А дрожь в голосе выдаёт страх.       Аято вздыхает, поднимаясь с тёплого места, и машет рукой.       — Иди и помоги Мико, я уж как-нибудь сам. А эту дрянь, — он кивает на стаканчик с отвратительной жижей внутри, — выкинь. И выкинь там, где я не найду, иначе, клянусь богами, тебя не спасёт даже то, что моя сестра лично тебя привела, ясно?       — Да! Да.       Аято не удосуживается обернуться, чтобы посмотреть, как там этот парнишка: накидывает пальто на одно плечо и медленно выходит из кабинета, закрывая дверь ногой с громким хлопком. И он готов поставить всё своё состояние на то, что мальчишка крупно вздрогнул.

***

      Третья кофейня по счету.       Аято уже раздумывает над планом по разорению этих чёртовых мест, когда натыкается на неприметную, но милую вывеску. У входа в заведение стоит табличка, расписанная мелом, на которой чётко значится прайс бабл-ти, а ещё на ней нарисованы цветочки и звёзды, и Аято, будучи глубоко в душе сентиментальным романтиком, решается попробовать хоть тут отыскать своё единственное счастье.       Звон колокольчика, весёлый лай собаки и парочка посетителей. Аято удивляется тому, что у прилавка трётся очаровательная сиба-ину, на которую натянут декоративный костюмчик. Аято присаживается перед ней на одно колено, ласково трепля за ушком, и замечает ошейник.       На золотом — вряд ли это настоящее золото, само собой, но Аято уже подумывает, как бы незаметно подменить эту халтуру на что-то получше, — кругляшке значится: «Таромару». Аято поворачивает оборотной стороной, где выгравирован номер телефона. Заботливый хозяин у этого Таромару.       — Добрый день, — слышится сверху весёлый голос, полный жизни, и Аято поднимает взгляд, — к сожалению, Таромару не входит в наше меню, если вы уже заинтересовались.       Это… Это самые красивые глаза, какие Аято только видел, а уж их Аято повидал немало: если кто-то из подчинённых намеренно закрывал глаза на осечки других работников, Аято лично лишал их глазных яблок, которые потом долго рассматривал. Среди них были настоящие алмазы, но глаза этого бариста? Их ни за что нельзя выкалывать — это ведь как сорвать розу, зная, что она завянет вне своей среды. Кощунство.       Аято поднимается, отряхивая колени.       — И лишить вас любимого питомца? Ни в коем случае, — это происходит не совсем осознанно, но Аято обнаруживает, что его голос чуть понижается, как если бы он пытался… соблазнить кого-то. Вот чёрт.       На груди нацеплен забавный бейдж, и, если верить ему, у бариста есть имя, — очень красивое имя, надо сказать, — которое намекает на то, что он не из местных, потому что Тома — больше похоже на что-то европейское, чем азиатское, да и глаза у него широкие, огромные, как два зелёных озера.       — Я видел, что у вас делают бабл-ти, а мне как раз срочно необходима дневная доза, — шутить Аято, конечно, умеет, но чаще предпочитает этого не делать, а теперь вот почему-то наоборот очень уж активно заигрывает с Томой, будто от шутки, которая всего процентов на тридцать шутка, он сможет заполучить номер этого бариста.       — Что угодно для наших клиентов, — улыбка Томы мягкая и светлая, её можно не только увидеть, но и почувствовать сердцем, так что Аято, который привык испытывать подобие нежности разве что рядом с сестрой, понимает, что его… волнует этот милый работник общепита. Поразительно. Глава мафии и (не)вероятный студент на подработке.       Тома ловко делает бабл-ти, а Аято на чаевые уже готовит примерно половину от чужой зарплаты. За красивые глазки не платят? Очень смешно.       Мальчишка забавно краснеет ушами, когда видит наполненную бумажками баночку для чаевых, пока Аято беспечно машет на прощание рукой, делая глоток восхитительного бабл-ти.

***

      — Таромару, нет!       Аято выходит из своего майбаха, хлопая дверцей, когда видит, как к нему со всех лап несётся забавная собачонка, больше похожая на булочку; она выглядит знакомо, а необычная кличка… Где-то Аято её уже слышал, вернее, ха. Видел. Аято присаживается на одно колено, позволяя Таромару накинуться грязными лапами на дорогущий пиджак, даже не возражает вылизыванию щёк, хотя вообще-то он довольно брезгливый. Тот бариста, Тома, подбегает с порванным поводком в руках — весь красный, запыхавшийся и смущённый ситуацией, но Аято только улыбается: в прошлом году он прикопал какого-то умника, не сумевшего удержать алабая, который укусил Аяку за предплечье, но Томе об этом знать ни к чему.       Пёс обнюхивает его; на секунду даже мерещится, будто это полицейская ищейка, которая вот-вот вынюхает следы запрещённых веществ, и вот тогда-то Аято придётся экстренно продумывать план побега сначала из участка, затем — из страны, но… Таромару просто радостно лает и снова лижет. Ничего такого. Да и как огромные зелёные глаза Томы могут лгать? Какой из него тайный агент, ха? Вряд ли тайные агенты умеют делать такие чудесные напитки своими руками, а вот Тома — и Аято был готов поспорить на половину своего состояния (только официального, само собой) — мог бы и ногами сварить чудный кофе, параллельно управляясь с бабл-ти.       Или это в Аято говорит нелепая и почти детская влюблённость? Он не замечал за собой привычек вот так вляпываться в незнакомцев, но ведь тут совершенно иная история.       — Боже… — бормочет Тома, хватаясь за упавший поводок. — Мне так жаль. Даже не знаю, как это вышло.       Аято кивает.       — В знак извинения я бы сделал у вас заказ, — он щурит глаза, пытаясь раскусить реакцию на такую наглость, но Тома не тушуется и даже не возмущается. Его губы трогает улыбка, а щёки заливаются очаровательным розоватым румянцем, таким естественным, что ощущение, будто кожа под ним будет горячее, чем остальное лицо. Аято не прочь лично узнать, ошибается ли в выводах. — Разве это смешно? Моё лицо всё в слюнях, без дозы бабл-ти я точно не переживу такого позора.       — Сложновато будет организовать вам нечто подобное среди улицы, — продолжает улыбаться Тома, — да и у меня сегодня выходной.       Аято задумывается. У него не было никаких важных дел, как у Томы, а милая улыбка мальчишки стоила всех богатств в мире — и могла бы с лихвой компенсировать позор с Таромару.       — В таком случае, если позволите, могу пригласить вас и, — Аято снова присаживается на одно колено, делая вид, что обращается к псу, и почухивая очаровательную булочку за ушком, — вашего прелестного хозяина в кафе. Бабл-ти я там заказать не смогу, всё равно не повторят такой же шедевр, но чашечка кофе с круассаном тоже звучит неплохо, а?       — Вы пригласили на свидание мою собаку? — снова смеётся Тома.       Аято поднимает взгляд.       Зря, очень зря.       — Я пригласил на свидание вас, — поправляет он, желая чётко обозначить границы и намерения, чтобы Тома точно всё понял.       — Что ж, — Тома неловко откашливается и отводит взгляд, ещё больше краснея; Аято поднимается, чтобы отряхнуть колени, и теперь он постигает этот шедевр искусства сверху вниз, а не наоборот, и… вау. Так даже лучше. — Я был бы не против, но для начала необходимо узнать хотя бы ваше имя.       О.       Точно.       — Камисато Аято…       — Приятно позн…       — Но для тебя можно просто любовь всей моей жизни.       — Боже, — выдыхает Тома со смешком, — невероятно.

***

      Тома оставляет ему свой номер и извиняется: надо бежать, сегодня ну никак-никак не получится на свидание, но, если господин Камисато изволит написать следующим днем, может, у них что-то и выйдет. За господина Камисато Аято особенно радуется. Почему-то.       А потом осознаёт: мальчишка оставил его среди улицы с по-прежнему влажным после слюны Таромару лицом и испачканной в чернилах руках — номер он писал второпях, прямо на ладони Аято, который впервые в жизни не хотел возразить такой дерзости.       В тот же момент он полезает обратно в майбах, крепко сжимая руль, пока эмоции внутри временно берут верх, — опять же: впервые в жизни.

***

      — Насколько уместно дарить ролексы на первом свидании? — первое, что спрашивает Аято, распахивая дверь в комнату сестры, раз уж она единственная, кому можно довериться, особенно в таких вопросах.       Аяка неаккуратно дёргается посреди танца, едва не падая, но рядом с ней оказывается какая девчонка, очень уж напоминающая Итоне-Итера-Итена, только в платье. Это многое объясняет, что ж; Аято кивает в знак приветствия, и девчонка легко копирует жест, помогая Аяке опять выровняться, придерживая её за талию. Знакомый жест: так делал отец, когда хотел успокоить маму. Аято хмыкает, намеренно задерживая взгляд, но, судя по всему, смущает это только его сестру, а вот наглая леди даже не краснеет.       — Если вы хотите получить вместо любви отношения в рамках работник-работодатель, то вперёд, — вставляет своё слово она.       Аято закрывает за собой дверь и присаживается на край огромной мягкой кровати, закидывая одну ногу на другую и кивая, мол, да, давай, продолжай, пока Аяка хлопает ресничками, силясь понять, что происходит. Она довольно редко выглядит такой… эмоциональной. Одновременно смущенная и растерянная.       — Значит, слишком, — в итоге выдаёт Аято.       Теперь он тут больше забавы ради: понаблюдать, как Аяка будет выкручиваться из такой неоднозначной ситуации, однако советы девчонки могут оказаться дельными — выглядит она вполне уверенно, да и с его сестрой явно встречается не два дня, если судить по смелым движениям и интимности жестов. Надо будет обязательно узнать, сколько партнёров у неё было до Аяки, а сейчас важнее понять: как же вести себя с Томой?

***

      Во-первых, Аято почти тридцать — и он не жалуется, очень даже наоборот: выглядит моложе своих лет, а опыта имеет в два раза больше, но весь опыт катится в пропасть, когда он поднимает руку, сверяясь со временем, и осознаёт, что приехал на полчаса раньше, боясь опоздать. Это чувство не похоже на трепет или волнение, но определённо что-то близкое настолько, насколько возможно в случае Аято; он не моргает, когда всаживает пулю промеж глаз, не выдыхает, когда новостные заголовки пестрят заголовками о самоубийстве очередного подростка, который, как точно знает Аято, совсем недавно покупал у них оружие, и даже не краснеет, когда здоровается с проходящими полицейскими.       А теперь все его мысли занимает какой-то работник общепита — и вот это откровенно пугает.       Телефон в кармане джинсов вдруг вибрирует. Аяка, 15:32 люми просила передать, что ролексы это всё ещё перебор, а вот цветы могут порадовать       Аято прикрывает глаза. Серьёзно? Последний раз он покупал цветы на могилу родителей.       Торопливо отправляя короткое «спасибо», Аято открывает карты, чтобы быстрее добраться до ближайшего флористического магазина.

***

      И каково же удивление Аято, когда за прилавком мельтешит Тома.       — Мне уже пора уходить! — он стоит спиной к входу и кричит куда-то в стеклянную дверь, за которой видно ещё больше цветов, так что не замечает постороннего в помещении. А ещё на Томе повязан фартук. Может, это его критерий для выбора работы? Фартук? Они довольно мило смотрятся. — Я серьёзно, там ждёт любовь всей моей жизни, так что!..       — Я решил не ждать и явиться лично, — усмехается Аято, заставляя Тому подпрыгнуть на месте и резко обернуться, — я не слежу за тобой. Просто думал купить букет, а тут такой сюрприз.       — Господи, — бормочет Тома, стягивая фартук, на котором видно разводы земли, и это должно отталкивать педантичного Аято, но ему нравится, — извини. Моя сменщица — дочь владелицы, так что опаздывает каждый раз и не боится увольнения. Я должен был успеть переодеться, но, как видишь…       Тома разводит руки, показывая растянутый бежевый свитер.       — В холодильном помещении должна поддерживаться низкая температура, поэтому тут всегда холодно, а этот свитер не жалко, но теперь жалко выгляжу я на фоне тебя, — бормочет он, складывая куда-то ниже столешницы перчатки и запихивая бейдж в один из ящиков, лишь после этого выходя из-за прилавка, неловко приглаживая волосы. — Ещё раз прости. Я и подумать, не мог, что так выйдет.       Аято кивает. Не то чтобы ему нужны эти извинения, но если Томе от этого полегчает, то почему нет; тем более Аято привык, что перед ним извиняются, и особо не обращал на это внимание, но от Томы? Боже, от Томы это звучало великолепно.       — Получается, цветами тебя не впечатлить, — замечает Аято, когда они выходят из магазина, и Тома смеётся.       — Тебе не надо пытаться меня впечатлять, — Тома шепчет это так тихо, что едва-едва слышно.       Обычно, обычно перед Аято так говорят, когда пытаются выслужиться, и обычно, обычно никто уж точно не краснеет, так что это приоткрывает внутри какие-то новые эмоции, о существовании которых Аято раньше и не подозревал. Он с вежливой улыбкой придерживает дверь перед Томой и, оказавшись за пределами магазинчика, кладёт ладонь на чужое плечо.       — Позволишь поцеловать?       — Кого? — теряется Тома, хлопая длинными ресницами.       Аято не отвечает — молча ждёт, пока Тома поймёт, и чудо в конце концов случается: Тома раскрывает рот и краснеет ещё больше.       И в итоге…       Целует первым.