Буря

О, если б знал ты, как мечту лелеешь,

Смеясь над ней. Чем дальше её гонишь,

Тем ближе и настойчивей она.

Уильям Шекспир, «Буря»

***

      — Не будь этот поганец в отъезде, ноги моей здесь не было бы! — ворчал Цзян Чэн.       Лань Сичэнь, держа над ним зонт из промасленной бумаги, — отчего рукав его голубого одеяния пропитывался дождевой водой и тяжелел, — мягко улыбнулся одними губами; его необычайно светлые, золотистые глаза были печальны.       — Надеюсь, вы говорите не о моём брате, глава Цзян.       — Полно вам ёрничать, глава Лань. Я-то слышал, местные заклинатели теперь умеют управлять погодой. У вас же здесь вечно тишь да гладь.       — Некоторые умеют, — уклончиво ответил Лань Сичэнь. — Но, как вы могли заметить, мой брат тоже в отъезде.       Буря застала Цзян Чэна с Цзинь Лином неподалёку; бушевала она так, что продолжить путь не осмелился бы даже сам Саньду Шэншоу, которому было не занимать смелости, да и духовных сил. Небеса превратились в поле брани, гром гремел оглушительно, молнии сверкали так часто, что светло стало, как днём… А ведь только что на небесах не было ни тучки, и в густой синеве прорезались белые, острые звёзды. Цзян Чэн заставил племянника повторять их названия и определять направление пути, но тот, конечно, всё перепутал.       Облачные глубины были лучшим из мест, где можно переждать непогоду, но он колебался. Впрочем, он знал, что Вэй Усянь со своим, как они это называют, супругом, отлучился из Облачных глубин — в городе, куда они свернули, чтобы немного развлечься и передохнуть, судачили о заезжих заклинателях, один в белом, другой дурак. Да проклятый же город! Вот так они, задержавшись в пути, и угодили в эту грозу! То ведь Цзинь Лин заладил — дядя, зайдём в лавку, дядя, мне нужно сделать ответный подарок другу… Но разве угодишь этому ребёнку? От захудалой лавочки он хочет таких кистей, вееров и подвесок, будто их делали лучшие юньмэнские мастера!.. Да не много ли чести, дарить роскошную подвеску за керамический колокольчик?! Ничего не купили, время только потратили.       Всё это Цзян Чэн и обрушил на бедного Цзэу-Цзюня, который по давней своей привычке только кивал, кивал, вежливо улыбался и успевал вставлять междометия, пока они в мягком мерцании фонарей шли по библиотечному павильону в небольшую комнату, тихую и уютную, словно и предназначенную случайным гостям, утомлённым не столько долгой дорогой, сколько годами жизненных тяжестей и невзгод. Цзинь Лин заприметил полосу света на стене, падавшую из приоткрытой створки, и отстал; Цзян Чэн, заметив это краем глаза, решил, что уж среди древних свитков в Облачных глубинах мальчику опасность не грозит. Если, конечно, он не полезет в запретную часть библиотеки — но это дело непростое. А полезет — узнает много нового.       Запретная часть библиотеки Цзинь Лина мало интересовала. Но кое-что запретное ему предстояло испытать.

***

      — Ты чего здесь сидишь? — буркнул Цзинь Лин вместо приветствия. — Вам по правилам уже спать положено!       — А ты чего здесь стоишь? — не остался в долгу Лань Сычжуй.       Он сидел над целой грудой свитков, делая пометки на сшитых друг с другом листах. Ну и дела! Лань Сычжуй после отбоя не улёгся ровненько, как деревянная кукла, не сложил на груди белые ручки и не погрузился в крепкий сон, как положено прилежному ученику? А впрочем, корпеть над учёбой от рассвета до заката и от заката до рассвета — это и есть любимое занятие таких умников. Только вот вид у него был уставший, и Цзин Лин даже забеспокоился. Ну почему он не даёт себе ни минуты отдыха?.. Он же заболеет от такого усердия!       Лань Сычжуй подвинул светильник. Их тени, огромные и зыбкие, будто демоны, заскользили по стенам, полкам, заставленным футлярами, где хранились драгоценные свитки.       — Ты видел, какая там буря?! — завозмущался Цзинь Лин, чтобы скрыть нахлынувшую тревогу, такую странную и незнакомую прежде. — Нас с дядей чуть не смыло! Как, скажи на милость…       — Садись. О, у тебя… листочек в волосах.

***

      Устроившись на циновках, главы кланов вели неспешную беседу; беседа эта была пуста, как голова Вэй Усяня с похмелья. Без особой радости они обсудили орденские дела, перекинулись парой слов о погоде. Слуги безмолвными тенями скользнули в комнату, подали чай и исчезли. Лань Сичэнь, элегантно придержав рукав ханьфу, разлил чай, янтарный и душистый, в расписные пиалы, протянул одну Цзян Чэну. Пальцы их случайно соприкоснулись, и глава Цзян вдруг подумал, что никогда прежде не обменивался с этим мужчиной прикосновениями вот так запросто. Однако Лань Сичэнь вдруг решил раздуть пламя его смущения ещё сильнее:       — Слышал, вы приглядываете себе невесту.       — Грязные сплетни! — фыркнул Цзян Чэн; но рука его дрогнула, и несколько капель чая упали на одежду. — Уж не знаю, кто их распустил. Я имел неосторожность сказать на собрании кланов, что мне не помешало бы свести дружбу с человеком… ну, знаете… добрым и чистым сердцем, человеком храбрым и бескорыстным, честным, надёжным в делах и в дружбе… И что? Это поняли самым превратным образом, ещё и переврали. Не говорил я ничего о послушании и бережливости! Теперь я вынужден отбиваться от толп отцов, дядюшек, дедушек, братьев и прочих опекунов девиц, считающих девиц этих подходящими на роль моей жены. Уступил пару раз, повидался с девицами — так теперь меня называют грубияном. Да разве я искал жену?! Это ж всё качества благородного мужа! Ох, как будто у меня мало забот! Погнать бы всех плёткой, но… нужно сохранять добрососедские отношения. Сил моих нет!..       — Отчего вам никого не сосватали ещё в юности?       — А отчего никого не сосватали вам?       Наигранная улыбка сошла с бледного лица Лань Сичэня, и глава Цзян понял, что вот теперь точно был груб.       — Сватали, я… слишком медлил, и потом… позвольте, я избавлю вас от подробностей.       — Простите.       — К тому же слухам несть числа, вы правы. И они… верны. За беспечностью всегда следует горькая расплата. К счастью, воспитать преемников можно, и пренебрегая личными делами.       — Да перестаньте! Какие ваши годы.       — Неюные, глава Цзян.       — Тошно смотреть, как — уж простите — один засранец наслаждается жизнью, когда вы, с вашими достоинствами, себя хороните. Вы всё то же воплощение благородства, каким были, когда вас ставили в пример всем молодым господам нашего поколения. Но кто поспорит с тем, что вы… честный, храбрый, бескорыстный человек? Вы и в людях не видите дурного потому, что в вас самом его нет. В том-то и беда, но…       Лань Сичэнь как-то странно посмотрел на него.       — Мне кажется, где-то я это уже слышал.       — Да вас ровно так до сих пор на каждом шагу расхваливают.       — Разве?..       Цзян Чэн замолчал. Ах, проклятье! Что это он тут языком мелет?! Чай, что ли, ему в голову ударил. В Облачных глубинах следует держать рот на замке — или обмениваться вежливыми, ничего не значащими фразами, а лучше даже не своими, а мудрыми цитатами мудрейших мудрецов. Те-то знали, как простые вещи говорить так сложно, чтобы смысл их оставался непостижимым, хоть сто лет размышляй в уединении, что они там наплели про горы, реки и облака. Оставим мудрецам их словоблудие; но ведь и разговаривать по душам Цзян Чэн никогда не умел. Не с кем ему было разговаривать по душам. Вот скандал устроить, запугать всю округу — это пожалуйста. Он дал себе слово повнимательнее слушать, о чём треплются на собраниях и пирах, чтобы пресекать любые недостойные разговоры о Лань Сичэне. Ишь! Языки бы им поотрывать. Может, и вправду поотрывать?.. И вдруг, одновременно подняв глаза и столкнувшись взглядами, оба они растерялись, не зная, что позволено говорить и делать, чтобы не нарушить правил, не задеть друг друга и не дать самим себе ложных, несбыточных надежд.       Надежд…       На что?..       Кажется, даже грозе невыносимо было их молчание, отчего она вооружилась двумя железными крышками и взялась громыхать ими с утроенной силой.

***

      — Ой! — пискнул Цзинь Лин не своим голосом и зажал уши.       — Молодой господин Цзинь боится грозы?! — Лань Сычжуй потянулся к нему через стол и легонько коснулся лба. — Вот уж не ожидал!       — Не смей надо мной смеяться!       — Да я не смеюсь!       — И другим рассказывать не смей!       — Цзинь Лин, здесь нет ничего… постыдного. Все мы чего-то пугаемся иногда! Хочешь, я сяду поближе?       Молодой господин Цзинь что-то буркнул, скорчив недовольную рожицу, но Лань Сычжуй почувствовал, что тонет. Так случалось всё чаще, и он не мог решить, что же делать с этим странным чувством. Свежая дождевая вода затапливала низины, размывала дороги; бескрайнее тепло и нежность затапливали сердце Лань Сычжуя всякий раз… Нет, не выбрать теперь. Просто — всякий раз.       Быть может, странно любить чужую взбалмошность и вспыльчивость; однако разве гроза не прекрасна грохотом и вспышками, ливнями и ветром, срывающим с деревьев листву, и не прекрасна ли вдвойне — оттого, что после неё мир, чистый, сверкающий, залитый солнцем, полон ликования и словно возносит небесам песнь радости?..

***

      Цзян Чэн в пору юности и посмотреть не мог в сторону этого человека, чтоб не нахлынула злость. В те времена все воспевали ланьских нефритов, все взгляды устремлялись на них, и оттого Цзян Чэну всегда хотелось отвернуться, не поддаваться этим глупым восторгам. Что зря смотреть, если он — белая лента трепещет на ветру, голубые одежды расшиты серебром, — создан взирать на этот мир сквозь туман, окутывающий вершину, на которой стоит в ослепительном своём сиянии? После… после случилось многое, и в глазах других сияние Лань Сичэня поблекло. Но и сейчас, по прошествии лет, Цзян Чэну старший из братьев Лань казался столь же недосягаемым, как прежде. Вот потому Цзян Чэн остался бы под дождём, не будь с ним Цзинь Лин — ребёнку незачем терпеть непогоду только потому, что его дядя испугался чувств, уколовших его отравленной иглой в далёкой юности. И с той поры в крови тайно блуждал яд, пробуждавшийся, наверное, пару раз в жизни… и теперь.       Однако… вот же он, сидит рядом, касается губами края пиалы и не делает ни глотка. И лицо его всё так же будто вырезано из прозрачного камня, но эта гладкая поверхность теперь, озари её яркий дневной свет, предстанет взору тронутой трещинками и сколами. Никто не молодеет, и даже у ланьских нефритов есть морщинки у глаз и в углах рта.       Иначе говоря… Чего это он вдруг недосягаемый?..       — Глава Цзян… что вы делаете?

***

      — Что ты делаешь?       — Не знаю, — Цзинь Лин чуть отстранился, но кончики его пальцев ещё касались нежной, по-девичьи мягкой щеки соученика в том месте, где остался влажный след поцелуя.       Да как, как не поцеловать было эту фарфоровую щёку?!       Сидели они рядышком, прижавшись друг к другу так, что меж ними нельзя было и лоскут тончайшего шёлка пропустить. И, испуганные, изумлённые, обрадованные, не могли подумать о том, чтобы разойтись по углам. Нет, нет, нет, теперь это уже невозможно.       — Здесь… нельзя такое, — всё же напомнил Лань Сычжуй; сердце его колотилось громко-громко, и он не слышал раскатов грома.       — Взрослым можно, а нам нельзя?       — Им тоже нельзя, просто…       — А почему? Это что-то плохое?       — Я об этом думал. Много раз. Но…       — Ты об этом думал много раз?       — Я… просто давно хотел… — признался Лань Сычжуй, и белый фарфор окрасился ярким румянцем.       — Я тоже.       — Давай ещё?..       — Только не так… — Цзинь Лин с осторожно обнял его лицо тёплыми ладонями и прижался губами к губам.       Это было ужасно неловко и ужасно приятно. Они пока толком не знали, как взрослые это делают, так что просто трогали губами губы, гладили друг друга по щекам и плечам; оттого, что это было «не по-взрослому», оказалось только лучше.       — Так здесь точно нельзя.       — Тогда приезжай ко мне в гости, — прошептал Цзинь Лин, но шёпот его прозвучал так же дерзко, как обычно звучали возмущённые вопли. — Я упрошу дядюшку! Там нет всех этих правил и старейшин! Тогда и решим, как нам можно, а как нельзя, ладно? Только сами решим, без них!       — Но… не торопи меня, пожалуйста. Я так долго смотрел на тебя, так долго думал о том, как это… всё… Я теперь немного напуган.       — Ничего, ты же сам сказал — все мы чего-то боимся. Ой! Ой-ой-ой!..       Лань Сычжуй прижал его, испуганного очередным громовым раскатом, покрепче к себе, но в следующую секунду и сам всполошился, потому что даже ему показалось, что то не гроза уже, а целое землетрясение, и мальчишки, не сговариваясь, сорвались с места.

***

      — Ох, про… простите, я что-то… — Цзян Чэн так удивился самому себе, что не сразу отдёрнул руку. — Задумался. Эта проклятая буря помутила мне разум.       — Насколько? — светлые глаза Лань Сичэня, широко распахнутые, выдавали то ли испуг, то ли какую-то затаённую, мучительную надежду, надежду узника, услышавшего краем уха о грядущем освобождении и гадающего, не обманул его слух.       — Настолько, чтобы…       Настолько, чтобы коснуться вашего лица.       Но он этого не сказал, потому что раздался топот ног, и к ним безо всякого разрешения сунулся Цзинь Лин, взволнованный и растрёпанный.       — Мы к вам!       — Это ещё что такое?! — вспылил Цзян Чэн, раздосадованный вторжением. — Кто вам позволил мешать взрослым разговорам?! Главы орденов собрались обсудить насущные дела, а не вытирать вам носы! Где ваше почтение к старшим, что это такое?! Марш отсюда! Носятся среди ночи!.. А-Лин! Вот кому я сейчас ноги переломаю!..       — Нам страшно! Там всё грохочет! Сейчас крыша рухнет!       — Крыша не рухнет, — сказал Лань Сичэнь. — Но вам, молодые люди, и правда не стоит мешать старшим. Это запрещено.       Цзян Чэн вдруг обрадовался, что тот встал на его сторону. Он боялся, что Лань Сичэнь предпочтет оставить балбесов здесь, лишь бы не быть с ним наедине после… После чего? Что между ними случилось?       Лань Сичэнь мягко выпроводил мальчиков, уверив, что ничего не рухнет, никого не унесёт, и скоро буря закончится.       — Глава Лань, я… — начал Цзян Чэн.       Он почувствовал, что нужно прочистить горло. Что-то голос его подводил.       Но тут Цзинь Лин вернулся с полпути.       — Дядя, а можно, Лань Сычжуй приедет к нам в гости? — крикнул он снаружи. — Я ему покажу лотосовый п…       — Всё можно, уйди только! И не ори в библиотеке!!!       Мальчишка с ликующими возгласами умчался. Похоже, гроза его больше не пугала, а про правила в Гусу он благополучно забывал всякий раз, когда его не одёргивал тот самый Сычжуй.       — Вот же несносный ребёнок!       — Ещё год-два — и он станет совсем взрослым, глава Цзян, — Лань Сичэнь, кажется, уже успокоился и невозмутимо налил ему ещё чаю.       — Заведёт жену, детишек, и останусь я один-одинёшенек.       — Теперь моя очередь говорить — какие ваши годы.       Разговор зашёл в тупик, а возможность сказать — нет, возможность понять! — что-то невероятное, немыслимое оказалась потеряна.       Цзян Чэн решил сменить тему.       — Вы… вы же бывали в Юньмэне?.. Летом страшная жара, зимой дожди похлеще нынешнего, но…       — С радостью бы побывал вновь. Я теперь редко выезжаю.       — А вам не помешало бы. Сейчас самое время. Когда цветут лотосы, кажется, что весь мир состоит из воды и цветов, из цветов и воды… Здесь у вас туманы, водопады, горы… Вы привыкли к красоте, но наша красота другая, может быть, грубая, может быть, слишком… дикая. Я запахи наших озёр и рек даже в пустыне буду помнить. Если б было, кому доверить орден, я бы стал простым рыбаком… Плёл бы сети на берегу, ловил рыбу. А в моём положении… в жаркий день только лодочной прогулкой и спасаешься. Мы с вами, конечно, не мальчики уже, но, будь я проклят, я бы показал вам, как собирать лотосовые семена и пугать местных гулей! И еда у вас тут неважнецкая. Вы, господин Лань, по-настоящему спелых фруктов, таких, чтобы их солнце хорошенько пропитало, таких, знаете, что сок течет по рукам, стоит только сорвать плод — не видели. И, к тому же… — он вдруг понял, что глава Лань смотрит на него, не отрываясь, и молчит, совершенно неподвижный, безупречная храмовая статуя с парой трещинок; и сам испугался. — Я что-то давно не говорил с людьми… Совсем одичал. Мог наговорить вам глупостей, вы уж простите.       Что же я несу, в ужасе думал он, что же я не могу закрыть рот, отчего мне так важно здесь, среди этих бамбуковых ширм и нарисованных на шёлке гор, рассказать ему о реках и озёрах моей земли? Каждое дерево, каждый камень на дороге описать ему, немедленно, сейчас, ведь бури не длятся вечно, и встретимся ли мы вновь с глазу на глаз? Отчего я готов выложить тому, с кем прежде едва ли десятком слов перекинулся, все свои мысли, пересказать всю свою дурацкую жизнь, лишь бы он слушал меня так внимательно, чуть склонив набок голову, и…       — Я… тоже… давно… Может, я для того и настоял, чтобы вы переждали бурю здесь, потому что…       — Неужели и вам не с кем поговорить?!       Лань Сичэнь не ответил. Его прекрасные руки разглаживали вышитый голубой шёлк.       — Я плохой собеседник, — уверял его зачем-то Цзян Чэн. — Не разбираюсь ни в музыке, ни в живописи, ни в стихосложении, и манеры у меня деревенские. У меня не нашлось времени всё это освоить. А может, и желания. Моё дело управлять орденом и охотиться на демонов. Вам, наверное, скучно меня слушать, а я сегодня болтаю, как после кувшина «Улыбки Императора»...       — Вокруг меня полно людей, которые разбираются в музыке, живописи и стихосложении, но какой в этом толк?.. Какой в этом толк, если я никому из них не смогу открыть своё сердце?..       Цзян Чэн вдруг осознал, что это признание прозвучало в полной тишине.       — Дождь закончился, — невпопад произнёс он.       Лань Сичэнь моргнул, перевёл дыхание и медленно, с недоверием взглянув на собственную руку, отпустил его рукав.       — Ночь на дворе, останьтесь, я велю слугам…       — Да, — перебил его глава Цзян, и какое-то странное облегчение снова окутало его; пусть слова Лань Сичэня теперь были лишь словами хорошего хозяина, который и не подумает выгнать гостей в холод и темноту, но оба они сегодня наговорили уже достаточно. — Да, я… благодарю вас.

***

      Они стояли у ворот, все четверо, и не находили сил расстаться, но и сказать друг другу того, что было на душе, не могли. Взрослым мешали детишки — нечего при этой мелюзге позволять себе лишнего, детишкам же «позволить себе лишнего» мешали суровые главы орденов.       — Вот и солнце вышло, — отметил Цзян Чэн, но чуть с сожалением в голосе. — Нам пора в путь. Вы нанесёте мне ответный визит, а, глава Лань? Зря я вам, что ли, расписывал прелести Юньмэна? Можете пользоваться нашим гостеприимством самым бесстыдным образом, я ваш должник.       — Воспользуюсь, — улыбнулся Лань Сичэнь, теперь уже не только губами, но словно бы всем лицом, всем собой, и глава ордена Цзян неожиданно для себя смутился.       А Цзинь Лин и Лань Сычжуй лишь удивлённо переглянулись, гадая, что же случилось ночью, пока они нежничали в библиотеке. А может, когда они пошли спать?.. И улыбнулись друг другу тоже, и тоже смутились, и теплее, чем эти первые после бури солнечные лучи, их согревала тайна, о которой знать не знали взрослые.       Мир, залитый рассветным солнцем, сверкал нестерпимо ярко и возносил к небесам песню радости.