Прах

      Пятого числа каждого месяца эти люди собираются возле непримечательного памятника в центре Тламакка. Они поют «Аналипсиаду».       «Из праха достойного Хаме,       Что храбро с врагами сражался,       Убив миллион духаллитов       И больше ещё вахриманов,       Воссоздадим Подспорье,       Родим сыновей себе равных       И наречём их землю       Пречистым именем Барра»

***

      Сегодня моросит типичный для наших краёв освежающий дождь. Я иду по улице имени Эрумэ в окружении трёх телохранителей. Многие люди хотят пожать мне руку, а один дед отвешивает поясной поклон. Я киваю ему. Моё имя — Никк Данша, и я направляюсь к тому высокому зданию с круглой крышей для участия в президентских дебатах.       — Данша, ваши идеи неизбежно приведут страну к краху, она погрязнет в бесконечном насилии, которое вы не сможете остановить!       Это говорит мне представитель правящей партии. Их-то идеи, конечно, привели страну в светлое будущее.       — Вы убийца, Данша, и ваши бандиты безбоязненно ведут террор против мирных граждан!       А это своим визглявым голоском сказал кандидат-эгалитарист. Полуправда, на самом деле. Именно их боевики начали уличную войну, мы лишь приняли правила игры.       Я весьма удовлетворён проведёнными дебатами. У меня берёт интервью знакомый журналист из газеты «Глаз Народа». Сегодня, говорю я, коалиция антинациональных сил сбросила ширму и показала своё истинное лицо.       Мы начинали как микроскопическая субкультура. Любили громкую музыку и одевались так, как хотели. В те годы я всерьёз зачитывался книгами, считавшимися нестандартными: «Сказание о Высшем», «Расовая география», «Месть Паколеокра». Мы собирались в лесах, исполненные чувством национального порыва. Надевали набедренные повязки и практиковали народную борьбу на локтях.       А потом был Ураган, прошедшийся по всей Барре, и лишь чуть-чуть залезший на территорию других государств. Из сытых, откормленных, бархатных детишек мы превратились в голодных и озлобленных дикарей. Только дедушка-лес прокормил нас и наши семьи, приобрёл значение чего-то священного. Тем временем наша Родина, Барра, залезла в долги, унижаясь даже перед расово-неполноценными ешти, мечтающими превратить нас в галерных рабов для своих шуйтан-кораблей. Мы отдали им порты Валиок и Жузачев в обмен на «помощь в восстановлении». Это попахивало обратной колонизацией. Но чем больше в стране нищих, тем она к Богам ближе.       Нам нужно было кого-то ненавидеть. Мы стали наци. Наши идейные собратья по континенту презирают таррян, например. Почему бы нам не делать то же самое? По правде сказать, те же самые собратья с большой натяжкой включают нас самих в разряд людей — но своим трудом на поле нациестроительства мы покажем им, что достойны.       В Барре было несколько национальных меньшинств — этнос намдыков, родственный восточным островитянам, интересовавший только горстку этнологов, тихие горцы орилья, происхождение которых до сих пор неясно, и значительное количество иностранцев из Ештома и Тарки, большинство из которых оседают тут в надежде либо попасть к экономически-успешным соседям (в Барре мягкий миграционный режим, из-за чего эти беложопые задерживаются тут), либо открыть здесь свой бизнес и жениться на баррийках. Мы решили возложить ответственность за кризис на этих юго-западных гостей (они не приносили жертвы Богам, из-за чего те на нас разгневались!), коренных нацменов же объявить неотъемлемой частью баррийской нации, утративших самосознание во времена междоусобиц и подлежащих возвращению в лоно Отечества.       Мы проводили расовые конференции, где было много бутафорских черепов и смешных карикатур. Баррийцы, говорю я, как и некоторые родственные нам народы, наделены наипрекраснейшей внешностью, середина из середин — мы среднего роста, со смуглой, но не чёрной кожей, со светлыми, но не белыми волосами. Другие народы же в результате кровосмешения с различными животными и мифическими тварями в том или ином масштабе утратили эту срединность.       Три года я отдал Вооружённым силам Барры. Просился в добровольческий корпус для помощи сородичам-джуамам в войне за возвращение национальных земель, но меня не пустили, сославшись на детские болячки. Я стал дисциплинированнее. Из меня вышла дурь, порождённая демо-городским космополитством. Пусть нашу армию насквозь пронзила коррупция, но в ней всё ещё есть огонь, порождённый Двумя Солнцами. Вернувшись оттуда, я был приятно удивлён, узнав, что наше тайное общество всё ещё живо.       В ряды организации вливалось больше национально-мыслящей молодёжи. Они искали тут разные вещи. Кто-то искал веселья, кто-то — духовного прозрения, кто-то просто был озлоблен на весь мир. Мы, конечно, сполна давали им то, чего они хотели. Однако важно не то, зачем они приходили, а то, почему оставались. Мы направляли их непоколебимую волю в правильное русло. Создали штурмовые отряды. Оказалось, что эгалитаристы тоже создали штурмовые отряды. На улицах началась война — война значков и лозунгов, музыкальных предпочтений и вкусовых пристрастий, в конце концов, война дубин и ножей, кастетов и палок для игры в мордай, война духа Чистой Крови против космополитской нечисти.       Мы ввели моду на ношение национальной одежды, моду на традиционное бритьё черепа наполовину. Пре-баррийцы брили череп, чтобы показать двойственность и срединность своего характера — мы готовы отдать жизнь за друзей, но из костей врагов мы сделаем себе подставку для ног. Среди беленьких рубашек, пиджачков и галстуков мы выглядели дико. Потом люди привыкли, а кто-то стал одеваться так же, возвращаясь к корням.       Мы общались с народом. Ездили в убитые микрорайоны на окраинах, в которые даже милиция залезать боится, спрашивали, чем помочь. Чинили поломанные домишки, боролись с преступностью и наркоторговлей, не боялись грязной работы. Народ отвечал нам взаимностью. Им полюбились странные парни с головами, бритыми наполовину. Им нравились наши разноцветные одежды, мы напоминали им пасторальных мужей из старых учебников. Они любили и ненавидели вместе с нами.       Я был и остался вождём этой бравой ватаги удальцов, авантюристов и мечтателей. Они называли меня Хорунжий, ведь я был человеком, первым поднявшим знамя Крови.       У нас были регулярные шествия, сопровождавшиеся рокотом барабанов и постоянными драками с эгги. В одном из таких побоищ нижнюю часть моего лица исполосовали осколком стекла. С тех пор я начал носить бороду на архаичный манер, что добавило мне некоторой солидности.       Очень скоро о нас заговорили в газетах. Мы создали легальную партию. На первых своих выборах в местные советы она получила 16% голосов. В следующие пять лет наши рейтинги взлетели до небес, мы всерьёз конкурировали с демокрысами, а некоторые издания с опаской пророчили нам победу на президентских выборах.       Наши парни изловили очередного тарри, сбывавшего новомодную наркоту — жевательный бонч. Он клянётся всеми своими лживыми пророками и слабыми духами, что его начальник — барриец, отобравший документы, обещавший в этой стране хорошую работу. Мы знаем, что пиздит. Все бабуиноподобные тарри и хитровыебанные ешти говорят так. Камрад Ланкий забивает его до смерти мотыгой, а тело мы сжигаем в кочегарке. Хорошо, что милиции он нахуй не нужен.       Нас хотели запретить, но у нас были влиятельные защитники в высших слоях общества. Да, мы берём у них деньги, но на эти деньги мы купим верёвку, на которой их же и повесим. Я заявил официальную претензию на президентское кресло. Программа проста, она для народа — изгнать мигрантов, отправить в Красный Скар всех антинациональных богатеев, платить баррийцам за то, что они баррийцы.       Сегодня я снова громил врагов нации с трибуны. Беложопые, черноглазые, нарики, эгалитары, глиномесы, трансвеститы, гомосексуалисты... Мой голос слегка дрогнул — я увлёкся, перечисляя многочисленные гадости, которыми они занимаются. Слушатели, похоже, этого не заметили, они пребывают в состоянии политического экстаза. Толпа раз за разом ударяет себя в грудь и заворожённо смотрит на меня. В этом умении вводить людей в транс я несколько схож с южными колдунами и северными шаманами.       Моя личная жизнь всегда была тайной для соратников. Между собой мы никогда не говорили об этом, хотя, конечно, публично всегда ратовали за традиционные ценности, за семьи с пятью детьми и естественную женскую красоту. Но у меня есть один секрет. Я тот, кого на жаргоне подворотен Тламакка зовут «велосипедистом», «художником дырявых полотен» и «мокрожопом». Однако я не похож на типичного педераста — я не предаюсь беспорядочным половым связям, позволяя себе лишь одну встречу в пару месяцев. Встреча эта обычно происходит в укромных местах парка Наймер, и её условия тщательно обговорены заранее. Этим развратом я без особого успеха пытаюсь заполнить зияющую дыру в сердце.       Я приезжаю в больницу и посещаю молодого штурмовика, которому повредили что-то в позвоночнике. Парень на всю жизнь останется в состоянии овоща. Он мычит, увидев меня, беспорядочно бьёт себя в грудь, а я кладу руку ему на голову. Нас фотографируют.       Это случилось 23 года назад, одним холодным летом в красочных заповедных лесах, немного южнее моста через Рьяху. Скоро закат, приближалась священная ночь Йофар, и я заявил своей компании, что сегодня хочу ночевать здесь, сообщаться с природой и проводить мистерию, контактируя с духами благородных предков. Большая часть моих тогдашних друзей ушла — им ближе дегенеративный город, высасывающий из здорового человека все силы. Со мной остался лишь один курносый худощавый парень с веснушками. Он был на год младше, но обладал быстрым, незатуманенным умом. Впоследствии я понял, почему он остался — Сейло был беспризорником и идти ему было некуда. В этом лесу мы реконструировали легендарную битву Сироса и Асориса, не имеющую конца. Он восхищённо слушал мои стихи. Настало время спать, и мы вдвоём забрались в один спальный мешок, обогревая друг друга своими телами. Мы предались любви, а духи предков, кажется, взирали на нас с гордостью, радуясь нашему братству. Потом мы встречались ещё и ещё. Сейло был моей правой рукой по тайному обществу. Мы клялись, что до конца жизни будем принадлежать только друг другу. Я добавлял к этому, что мы вместе сложим головы за Барру Чистой Крови, хотя он, кажется, не был в этих вопросах столь фанатичен. Мы не считали наши сочетания педерастией. Самый великий барриец, Нумаш Потрошитель, тоже сочетался с мужчинами, а одному из своих фаворитов даже посвятил романтическую поэму.       Помню, как Сейло поймали после того, как он разбил витрину в ларьке ештонского продавца дешёвого ширпотреба. Помню нашу последнюю встречу. Каждый пытался сдержать слёзы, вести себя по-мужски, но никому из нас этого не удалось. Он был в сопровождении говноедов из органов опеки. Его забирали из города далеко на восток, в какой-то закрытый интернат. Я пытался искать Сейло. Писал письма в этот интернат, ни разу не получал ответа. Объявления во все газеты подавал. В ответ — тишина.       Сегодня мои источники из национальных архивов, наконец, ответили мне. Сейло Батчкин давно уехал из страны, теперь у него адвокатская контора в Мискене, вот её номер. Мои руки дрожат, когда я передвигаю круглый циферблат. Хоть бы не опозориться перед ним. Я выпиваю два стакана черешовы и чувствую себя чуть более развязно.       — Qua?       Он пытается говорить как паркессец, но ему не даётся эта гортанная «q».       — Сейло.       — Кто это?       — Никк. Это Никк. Я искал тебя. Только сейчас нашёл, Сейло.       Молчит. Слышу громкое механическое гудение. Осознаю, что расстояние между нами приличное.       — Сейло. Давай встретимся. Приезжай в Барру, ты читал новости? Я всё устрою, лучшие апартаменты, всё, что хочешь.       — Я не могу. У меня жена есть, дети.       Голос раздражённый, даже гневный. Он побыстрее хочет отделаться от этого разговора.       — Сейло, приедь, пожалуйста. Не разбивай мне сердце, Сейло. Хотя бы на день приезжай, я всё оплачу.       Он повесил трубку. Чего я ждал? Почему верил в это так свято? Я набираю ещё и ещё. Не сплю два дня и каждые два часа набираю ему. Он берёт лишь один раз.       — Не звони сюда больше, kondomme!       Типично-паркесское произношение. Как он мог так поступить со мной?! Почему он не испытывает те же чувства, что и я? Почему он нарушил обещание? На стене у меня висит традиционное оружие баррийского воина VII века — шипастая палица. Ей я разбил телефон в дребезги. Я берсерк. Я викинг.       По таксофону я назначил срочную встречу одному из своих любовников. Хочу, говорю я, выпустить пар, накопившийся за время тяжёлой работы. Он согласился, не колеблясь. Я проехал несколько остановок на трамвае до парка Наймер. Прошёл по центральной тропе и повернул направо, налево, снова направо, а там завернул в то место, где была тисовая роща. В кустах прятались сотрудники милиции, совершившие процедуру так называемого временного ареста, обвинив меня в нарушении актов 201 и 303. Меня обвинили в соучастии в убийстве и в порочной связи с несколькими мужчинами — иронично, но именно благодаря нашим людям в Госсовете этот акт добавили в Уложение. У нас в Барре нет кандидатской неприкосновенности. Через неделю я должен был явиться в суд для разбирательств. Пару дней я почти не ел и не передвигался. На третий день мой рацион состоял из луковицы и бутылки хорошей алтолесской дуневики. Я надел плащ, солнцезащитные очки и нелепую шапку. Купил все газеты, которые были в соответствующей лавке. Все мейнстримные издания поместили на первые полосы нечто вроде «Никку Данше предъявлены обвинения в противоестественном сношении». Желтушные и эгалитаристские газетёнки в этом плане были поинтереснее:       «ЛИДЕР НАЦИКОВ БАРРЫ ОКАЗАЛСЯ ПРОЖЖЁННЫМ ГОМОСЕКОМ»       «ДАНША-ВЖОПУДАВАМША: ПОЧЕМУ КАНДИДАТ В ПРЕЗИДЕНТЫ БАЛУЕТСЯ ПОД ХВОСТ С МУЖИКАМИ? ЕМУ ЧТО, НЕЧЕМ ЗАНЯТЬСЯ?»       «Глаз Народа» демонстративно отмалчивался. Ко мне в квартиру несколько раз стучались, видимо, камрады, ждавшие внятных объяснений. Я не открыл. Был увлечён алкоголем.       Когда пре-баррийцы попадали в окружение к врагам, они, чтобы не сдаваться в плен, коллективно принимали яд, лежавший у них во внутреннем кармане шаровар. К моей входной двери прикрепили посылку — конверт с капсулой. Я сразу всё понял.

***

      История Никка Данши закончилась тут, в том же лесу, в котором когда-то собирались парни из тайного общества Чистой Крови. Дух опорочившего свою честь вождя долго держался в его догоравшем теле. Толпа полубритых людей с огромными сальными свечами в руках смотрела на обряд вознесения, храня сакральное молчание. Человек с изогнутым посохом в реконструированной одежде баррийского шамана понял, что настало время говорить.       «Хорунжий Данша был человеком, преданным нашему делу до смерти. Осознав своё ущербное положение, ставшее следствием загрязнённой крови, он совершил естественный поступок. Пусть его голову терзали многочисленные извращения и психозы, но та служба, которую сослужил нам Данша, послужит достойным подспорьем для предстоящей работы. Памятуя о вознёсшемся камраде, мы пятикратно ударим себя в грудь и насытимся пищей из общего котла!»       Все приняли эту смерть как сухую данность. Никто не испустил слезу по Данше. Никто не радовался. Он был слишком педерастичен для наци и слишком националистичен для педераста. Никаких эмоций не испытал и порядочный семьянин и адвокат Сейло Батчкин, прочитавший об этом самоубийстве в ежедневном «Политпросвете».       На президентских выборах 1366 года выдвинутый от «Рубежа обороны» кандидат не набрал и десяти процентов голосов. Наци навсегда остались политической силой третьего эшелона.       Они снова поют «Аналипсиаду», песнь о Вознесении.       «Но помни, произошедший       Из пепла воителя Хаме,       Что прах ты и в прах обратишься,       Пусть век твой не очень долог,       Его проживи достойно»       Конец формы.