мысли вслух

Для Луз это был... тяжелый период. Не то чтобы раньше всё было идеально — но с того момента, как папа заболел, мир будто накренился, и всё покатилось вниз, как неудачно брошенный мяч. Остановить это было невозможно. Можно было только бежать следом, спотыкаясь, хватаясь за воздух, надеясь, что вот-вот удастся поймать — но мяч всё ускорялся, а земля под ногами становилась всё неустойчивее.   Мама упорно делала вид, что ничего страшного не происходит. Разговоры о лечении, анализах и «прогнозах» она вела строго наедине с Мэнни, за закрытыми дверями. Луз почти никогда не слышала, о чём они говорят — за исключением пары раз, когда случайно подслушала обрывки.   «...третья стадия...» «...экспериментальная терапия...» «...не знаем, сколько осталось...» Ей не нравились эти разговоры. Не нравилось, как сжимается живот, когда слышишь слова, смысл которых не до конца понимаешь, но инстинктивно боишься. Как будто кто-то налил ей в грудь ледяную воду, и теперь она несёт этот холод с собой — в школу, за стол, даже в постель перед сном. Поэтому Луз решила не обращать внимания. Она просто... любила папу. Так же сильно, как всегда.   Целовала его в щёку, когда он засыпал в кресле после уколов, оставляя на его коже след от своей помады — розовый, как будто всё в порядке. Рисовала ему смешные комиксы про «супергероя, победившего злого доктора», хотя руки дрожали, когда она выводила улыбку на лице нарисованного Мэнни. И верила, что однажды он проснётся — и снова станет прежним.   Прежним.   Тем, кто катал её на плечах, пока она не задевала головой потолок. Тем, кто смеялся так громко, что стеклянная фигурка совы на полке дрожала. Тем, кто шептал ей перед сном: «Спи, Миха, я никуда не денусь». Но болезнь не отступала.   С каждым месяцем папа слабел. Его смех становился тише, движения — медленнее, а в глазах появилось что-то... чужое. Что-то, чего Луз боялась больше всего.   Как будто он уже потихоньку уходил, даже когда ещё был здесь.   И тогда она впервые почувствовала гнев.   Не на папу — никогда на папу. А на эту несправедливость. На врачей, которые разводили руками, словно он был просто неудачным проектом, а не человеком. На маму, которая вдруг стала говорить с ней как с малышкой, притворяясь, что Луз не видит, как у неё трясутся пальцы, когда она наливает чай.И все-таки на папу, который однажды обнял её и сказал: «Будь сильной, Луз» — как будто она не имела права быть слабой.   Но больше всего она злилась на себя.   Потому что когда папа наконец ушёл, Луз... не заплакала.   Она стояла на похоронах, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, и думала только одно: «Я должна была сделать что-то. Почему я ничего не сделала?» А потом пришло чувство вины — за эту самую мысль.   Потому что разве можно было что-то сделать? Разве дети спасают своих родителей? Разве каракули в блокноте и поцелуи в щёку могли остановить то, что не остановили врачи, лекарства, мамины слёзы в подушку по ночам?   Но разум — одно, а сердце — другое.   И где-то глубоко внутри, в том самом месте, куда не пускала даже себя, Луз знала: она злится не потому, что не смогла его спасти.   А потому, что он её оставил. И это... было хуже всего. После похорон дом опустел.   Не физически — вещи папы остались на месте: его любимая кружка с надписью «Лучший папа-ниндзя» и кроссовки у двери, которые мама так и не убрала. Но воздух стал густым, как сироп. Каждое движение давалось с трудом.   Мама замкнулась. Целыми днями она сидела в кабинете, уставившись в бумаги, а если и говорила с Луз — то только о школе, еде или «ты сделала уроки?».   Луз ненавидела это.   Она хотела говорить о папе. Вспоминать, как он смеялся, когда она впервые показала ему свой «магический трюк» с фальшивым заклинанием. Как они вместе смотрели фильмы  и кричали на экран, когда герои побеждали злодеев.   Но каждый раз, когда она пыталась завести разговор, мама либо меняла тему, либо... закрывалась. Буквально. Отворачивалась, будто слова Луз причиняли ей физическую боль.   И тогда Луз начала злиться по-настоящему.   «Почему ты делаешь вид, что его не было?!» — кричала она в голове.   Но вслух не говорила ничего.   Пока не настал тот день. Вечер был душным, несмотря на ливень за окном.   Луз сидела на кухне, ковыряя вилкой холодную пасту, когда мама вошла с очередным «Ты поела?». И что-то в ней ёкнуло.   — Может, хватит?! — Луз швырнула вилку на тарелку. Звон заставил маму вздрогнуть. — Я не маленькая! Я могу сама решать, когда мне есть!   Мама замерла. Потом медленно выдохнула:   — Луз, пожалуйста, не сейчас...   — Не сейчас?! — её голос дрогнул. — А когда? Через год? Через десять? Когда ты наконец заметишь, что папы нет?!   Тишина.   Мама побледнела. Губы её задрожали, но вместо ответа она... развернулась и вышла.   И тогда Луз сорвалась.   Она вскочила, опрокинув стул, и бросилась к двери.   — Ты никогда не слушаешь! — крикнула ей в спину. — Ты просто... убегаешь! Как всегда!   Дверь захлопнулась.   Луз стояла посреди кухни, дрожа от ярости и обиды. Дождь стучал в окно, словно торопя её.    И она ушла.   Без куртки, без зонта — просто выбежала на улицу, под ледяные капли.  Грязь хлюпала под кедами, ветер бил в лицо, но Луз бежала, не разбирая дороги.   Но через несколько минут злость сменилась пустотой. Луз остановилась, задыхаясь. Вокруг — только тёмные улицы, мокрый асфальт и...  Глубокий канал у обочины.Она не заметила его в темноте.   Нога соскользнула — и Луз рухнула вниз.   Последнее, что она почувствовала перед тем, как мир поглотила тьма — странное тепло.  Как будто кто-то подхватил её.

***

Первое, что она почувствовала — холод. Лёгкий, дрожащий, пронизывающий до костей. Не резкий удар мороза, а медленное, коварное просачивание в кожу, будто её завернули в мокрую ткань и забыли на сквозняке. Луз попыталась пошевелиться — и тут же в висках застучало. Голова раскалывалась, будто кто-то вставил между полушариями раскалённый гвоздь и методично бил по нему молотком.   Она открыла глаза — и мир поплыл.   Всё было размыто, как в акварели, залитой водой. Тёмные пятна, блики, силуэты без границ. Луз моргнула, пытаясь сфокусироваться, но картинка не становилась чётче. Она лежала на чём-то твёрдом и неровном, будто на груде камней, прикрытых тонкой тканью. Под пальцами скрипел песок, пахнущий гарью и… чем-то кисловато-гнилым. Канава? Слишком сухо для канавы. Сквозь туман в сознании прорвался обрывок памяти: дождь, крик, падение.   Она попыталась приподняться на локтях — и тут же застонала. Всё тело ныло, будто её переехал грузовик, а затем собрали обратно, забыв пару деталей.   Где-то рядом что-то шевельнулось. Луз замерла.   Тишина.   Потом — шорох, похожий на шаги. Не человеческие — слишком лёгкие, слишком… много. Будто кто-то с десяток ног осторожно перебирал по земле.   Сердце забилось быстрее. Она резко повернула голову (и тут же пожалела — боль пронзила шею, как удар током) — но вокруг было пусто.   Только…   Стены. Высокие, тёмные, покрытые странными выпуклостями, будто кто-то вдавил в камень сотни кулаков. Они окружали её со всех сторон, уходя вверх, в непроглядную черноту. Ни окон, ни дверей — только тусклый свет, падающий откуда-то сверху.  Это не канава. Это не было похоже на что-то, что Луз вообще когда-либо знала. Она сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.   — Э-это… кто-нибудь здесь есть? — её голос прозвучал хрипло и неестественно громко.   Ответом стала тень. Она отделилась от стены, будто слизь, стекающая со стекла, и вытянулась в человеческую фигуру. Длинные, тонкие руки, слишком большая голова, глаза — две узкие щели, светящиеся жёлтым.   Тень шагнула ближе.   Луз отползла назад, ударилась спиной о камень — и в этот момент свет вспыхнул. Яркий, багровый, как пролитая краска, он хлынул сверху, залив всё вокруг. Тень взвыла и рассыпалась в прах.   — Ты ранена?   Голос был спокойным, почти ласковым, но в нём чувствовалась сталь. Луз подняла голову — и почти увидела человека. С ним было что-то не так. Высокого, в белом с коричневыми вставками плаще, с лицом, которое обрамляли зеленые шрамы. Луз назвала бы это запекшейся кровью, но цвет этих ран не позволял. Острый подбородок, бледная кожа, тонкие губы — казались… слишком идеальным. Будто вырезанным из мрамора.  Маленькие и аккуратные уши с заостренными концами устремлялись вверх, а серо-голубые глаза светились изнутри, как два крошечных прожектора.   Он протянул руку. Перчатки не было — длинные пальцы заканчивались острыми ногтями, больше похожими на когти.   — Ты упала через разлом, — сказал он. — К счастью, прямо ко мне.   Луз не шевелилась. Каждый инстинкт кричал «беги», но ноги не слушались.   — Я… где это?   Незнакомец наклонил голову.   — Добро пожаловать на Кипящие Острова, дитя.  Я - Император Белос. Его губы растянулись в широкой улыбке.