Рапунцель, или Ведьма перед лицом непредвиденных последствий

Снова он взялся за своё. Он неуклюжий болван, и к тому же неразборчивый. Замечает что угодно зелёное и с широкими листьями — вырывает его со стеблем, выдëргивает из земли прямо с корнями. Не знаю, видит ли он, что похожие на капли листья портулака отличаются от розеток салата-латука, что бледный румянец, окрасивший черешки шпината, разнится с ярко-алым цветом мангольда. К счастью для него, сейчас не сезон для ревеня. Вернее, к счастью для его красавицы-жены. Хрупкая и тонкокостная, как птица, она не похожа на доярку с пухлыми щеками да широкими бëдрами. Волосы — зимнее масло, кожа — дважды обезжиренные сливки. Округлившийся живот, словно болезнь, тянет силу из её костей. Её кровь, должно быть, жидкая и блëклая. Неудивительно, что она молит его достать ей зелени. Я видела его с ней на рынке, их прилавок был уставлен товарами. Кринками с густыми сливками, каменными горшками с маслом солёным и сливочным, огромными золотистыми кругами сыра, созревшими под коркой из пчелиного воска. Он заговаривал с каждым прохожим, а она молчала. Он посматривал на неё с таким отчаянием, словно боялся отвести взгляд. Словно она могла исчезнуть, если он отвернётся хоть на миг. Ярмарка бывает раз в каждую неделю на деревенской площади, там, где кончается дорога. Когда-то здесь было последное поселение перед вражеской границей, пока картографы не взяли новый пергамент и чернила, а союзники и враги не поменялись местами одним росчерком пера. Когда-то здесь был гарнизон, но после ухода солдат осталась лишь опустевшая башня. Долговечное наследие: здание, построенное из огромных обтëсанных блоков неподатливого камня, застывший столп на горизонте. Длинная извилистая линия дороги тянется вдаль на запад. Там, где она проходит мимо реки, стоит одна деревня. Несколько месяцев назад туда пришла чума. Пришла быстро и внезапно, словно сменившийся ветер. Она унесла мясника, пекаря, кузнеца и всю его семью. Могильщики работали лопатами, пока их руки не стали оставлять кровавые следы на всëм, чего они касались. Когда умер священник, все похоронные обряды прекратились. А когда скончалась повитуха, в деревне перестало хватать живых, чтобы закапывать мёртвых. Ученица повитухи делала всё, что могла. Она вливала бульон и чай в пересохшие рты, меняла прохладные припарки на пылающих лбах. Она держала в своих руках дрожащие руки и слушала, как потрескавшиеся губы шепчут пустые молитвы. Все они умирали, как один. В конце концов единственным звуком в деревне стало жужжание мух. Ученица повитухи подошла к берегу реки и заглянула в воду. Её лицо больше не было лицом ребёнка. Щёки впали, а тёмные волосы пронизала седина. Она вышла на дорогу и пошла, остановившись, лишь когда та подошла к концу. Старая сторожевая башня стояла заброшенной — слишком маленькая, чтобы в ней жила семья, слишком одинокая зимой, слишком тихая, если не считать завывающего ветра, одни леса и луга вокруг. Когда я пришла в деревню, я поселилась в башне. В деревне мне не обрадовались, потому что я не пекла хлеб, не ткала, а таверна не нуждалась в ещё одной паре рук. Вместо этого я собирала грибы и ягоды в лесу и продавала то, что могла, на рынке. Дурень, он думает, что он незаметен, пробираясь со своих лугов в мой огород. Как будто я стану винить диких зверей за раздавленное кружево цветов дикой моркови и благоухание потоптанной мяты. Олени едят все травы, волки не едят никаких, и лишь человек оставляет на мягкой земле чёткие следы подкованных сапог. Когда я только поселилась в башне, деревенские были настороже, но их дети и не думали бояться. Они приходили в башню, чтобы взглянуть на незнакомку. Все, как один, лохматые сорванцы, слишком маленькие, чтобы работать в поле и слишком бедные, чтобы учиться. Они приходили ко мне, и я учила их, как искать буковые орешки в лесу и форель в ручье. Так их семьи стали есть лучше. Дети смеялись и рассказывали мне свои секреты. Некоторые даже стали называть меня матушкой Готель. Я не боялась Дня Всех святых. Меня пугала только зима. Однако я постоянно торговала травами и орехами, и осторожная бережливость принесла мне козу и курицу-пеструшку. Когда дети приходили ко мне, затаив дыхание от рассказов о кострах, пряном сидре и привидениях, я волновалась не меньше них. В лесу росли яблоки и орехи, и я подумывала сделать яблоки в карамели, чтобы угостить детей. Один путешественник на рынке заплатил мне маленьким мешочком сахара за корзинку редких боровиков и грибов-баранов. Всë, что мне было нужно, это немножко масла. Однако масло было роскошью, которую я не могла себе позволить, и я каждый день ела свой хлеб с диким луком всухомятку. Я никогда не была на маслобойне до того дня, как пересекла луг, ведущий к дому фермера. Над притолокой висела железная подкова, а у двери рос шалфей. Старые суеверия. Мне долго пришлось ждать, пока мне откроют. Когда жена фермера наконец отворила дверь, она не пригласила меня зайти, а встала на пороге. Её волосы были распущены и ниспадали длинными крупными локонами почти до колен, а пальцы и руки были гладкими и нежными, словно ей никогда не доводилось сжимать тяжёлую ручку маслобойки или поднимать широкую деревянную раму сырного пресса. Она держала на сгибе руки малыша, своего сына, и смотрела на него с таким отчаянием, словно боялась отвести взгляд. Словно он мог исчезнуть, если она отвернётся хоть на миг. Приглядевшись, я поняла, что она была ненамного старше меня. Я сказала ей, что пришла за кусочком сливочного масла. Серебра у меня не было, но в обмен я сделала сыр из козьего молока, свежий и сладкий, завëрнутый в листья каштана и перевязанный осокой, как это делали в деревне у реки. Она взглянула на него и с отвращением сморщила нос. Я сказала ей, что могу принести мешочек орехов, грецких или лесных, но она посмотрела на меня так, словно откусила от яблока и нашла в нём червяка. Я настаивала: если обмен невозможен, не согласится ли она подождать всего два дня, до ярмарки? Там я заработаю серебра и смогу заплатить ей. Я рассказала ей про яблоки, надеясь, что она, возможно, подумает о своём сыне и проявит немного доброты. Она поджала свои маленькие розовые губки и ответила, что не даёт товаров в кредит. Я ушла. Я была расстроена. Более того, я злилась на себя. Не стоило мне делить шкуру неубитого медведя, но я-то уже размечталась, как обмакну кислые яблоки в блестящую карамель и обваляю их в дроблëных орехах. Не так уж давно я рассталась с детством, чтобы забыть редкую прелесть сладостей, и я бы охотно присоединилась к радостным детям. Но я всё равно справилась. Я поджарила лесные орехи с сахаром, и лица детей засияли от радости. Следующие несколько дней я провела в лесу, запасаясь имбирным корнем и ивовой корой на зиму, и не сразу узнала, что жена фермера лишилась своего маленького сына. Он заболел. Или неудачно упал. Разное говорили. После его смерти пошли слухи. Эту новость мне принёс один из детей, поведав её так честно, с жестокой невинностью. История, которую рассказывала жена фермера, звучала так: я пришла к ней за маслом, и ей пришлось отказать мне, поскольку у неё не было масла на продажу. В ярости я прокляла её малыша, и он заболел и умер. Прокляла его, и он умер. Ну что за вздор. Я не ведала магии. Владей я магией, разве не была бы я толстой и богатой? Разве не жила бы я в добром доме в деревне, а не в промозглой каменной башне? Разве не было бы у меня собственной коровы — нет, целого стада коров, что давали бы молоко для масла? Деревенские жители, однако, не считали это вздором. Они нарекли меня ведьмой, а иные дети постарше стали бросать в меня камни. Одна девушка из таверны пришла ко мне за приворотным зельем. Пришлось ей уйти, шипя злые слова, когда я сказала ей, что могу вскрыть нарыв и вправить сломанную кость, но ни сварить приворотное зелье, ни превратить свинец в золото не в моих силах. Башня получила новое имя — отныне не сторожевая башня, а ведьмина. Некоторые утверждали, что я поселилась там, чтобы творить чёрную магию на её смотровой площадке. Зиму я провела в башне с моей козочкой и курицей-пеструшкой, ожидая весну. Когда снега растаяли, и земля прогрелась, я очистила её от камней и разрыхлила, посеяла семена и пересадила растения с лугов и из леса, чтобы разбить огород. Когда я принесла корзины, полные гороховых побегов и ревеня на первую весеннюю ярмарку, деревенские встретили меня добрыми словами, за долгие тёмные месяцы их воспоминания притупились. Страх, что сковывал мою грудь, ослаб и погас. На прилавке фермера красовались горшки с творогом и сыры, обëрнутые в муслин, обсыпанные травами или обваленные в золе. Он нарезал их на мелкие кусочки, угощая прохожих, но взгляд его был прикован к жене. Его глаза были достаточно голодны, чтобы поглотить её живьём. Она же смотрела в толпу, и открыла рот, заметив меня. Держись подальше, ведьма, закричала она. Я не дам тебе отнять у меня ещё и этого ребёнка. Только тогда я увидела его, круглый живот под её платьем. Взгляд фермера переменился, стоило ему упасть на её живот, став жёстким, как кремень. Словно он мог стереть эту округлость, если бы пожелал достаточно сильно. Предсказательница из меня такая же никудышная, как и ведьма, но посмотрев на них обоих, я не увидела ничего, кроме печального конца. Сегодня я нашла мою курицу-пеструшку со сломанным, окровавленным крылом. Слова жены фермера пробудили в деревенских жителях воспоминания, и камень нашёл свою цель. Ущерб было не исправить, и из милосердия я прирезала курицу. Я прекрасно слышу, как он возится в земле. Топчет мою редиску, рвёт чабрец. После каждого его ночного визита я трачу целое утро, исправляя нанесëнный им убыток. Это мелкое воровство переполнило чашу моего терпения. Он толстый и богатый, и не обеднел бы, даже заплатив за весь урожай моего огорода вдвое больше. Они хотят ведьму? Они еë получат. Мне даже не нужно ему угрожать. Если я подойду к нему сзади, зажав в руке нож, всё ещё окровавленный после разделки моей бедной пеструшки, его неспокойная совесть сделает остальное. Стоит мне зашептать, как он задрожит и обмочится от страха. Интересно, что он сделает, что скажет? Что пообещает мне перепуганный, запинающийся мужчина, чтобы отвести беду от любимой жены?