Во снах, без Антона

      — Арс, Арс, Арс!       Тело на кровати скрючивается лишь сильнее, натягивая одеяло по самые уши и перекрывая себе кислород.       — Ёпт твою мать, Арсений, проснись!       Одеяло с лица стаскивают, переворачивают на бок. Волосы прилипли к лицу, на щеках красные полосы от смятой постели, всё мокрое.       Арсений плачет во сне.       Трясётся мелко, сильнее прижимая одеяло к груди, мычит что-то, а из закрытых глаз льются слёзы.       Его опять трясут за плечо, одеяло вырывают из рук и кидают на пол, реакции почти нет, только глаза под закрытыми веками начинают сильнее бегать.       Потом на секунду всё прекращается. Арсений лежит, вжавшись лицом в постель, пытаясь защититься во сне. Его плечи напряжены, волосы на висках взмокли, в закрытой комнате, зашторенной тёмными шторами, душно; воздух тяжелый и горячий.       А потом кровать прогибается под чужим весом, скрипит пол. Арсения гладят по голове, руки спускаются к шее, плечам, осторожно разминая напряжённые мышцы. Движения лёгкие, почти невесомые — нежные. Волосы с лица убирают, заправляя длинные пряди за ухо, проходятся по щекам, стирая слёзы.       Тихий шёпот у самой макушки, пока руки продолжают гладить тело, и Арсений со временем успокаивается, ворочается, размякает и, наконец, затихает, но разбудить его всё так же сложно.              Потом поцелуй. Один, второй рассыпаются по коже, третий касается шеи, совсем невесомо, но от малейшего касания туда Арсений дёргается, пытаясь уйти от разряда, и в то же время открывая больший доступ к шее. Туда зарываются носом, прячут его за ухом, вдыхают запах тела.       Арсений начинается дёргаться, щекотно, ресницы подрагивают, глаза распахиваются.       — Антон.              Арсений перехватывает ладонь, которая гладила предплечье. Пальцы сжимаются в замок, до боли хрустя пальцами, словно пытается понять, ту ли ладонь он сжимает.       — Антон…       Арсений выворачивает шею, смотрит мокрыми глазами в лицо напротив. Антон наклоняется, другой, свободной рукой перебирает завитые пряди. Улыбается кротко, а потом наклоняется и тыкается носом куда-то в щеку, даже не целует. Молчит, только большим пальцем, закрытым в замке, поглаживает чужие пальцы.       Арсений глаза прикрывает, вдыхает глубоко, медленно выдыхает, но слезы предательски не заканчиваются, текут ручейком, размазываясь по щекам.       Потом резко весь подбирается, переворачивается на другой бок и устраивается в объятия Антона. Тот прижимает его к себе крепче и лицом зарывается куда-то в толстовку в районе груди.       — Я не мог до тебя дозвониться.       Голова выныривает стремительно. Большие глаза в тусклом свете смотрят с жалостью.       — Ты поэтому приехал?       — Я приехал бы в любом случае.       Молчит. Смотрит.       — Но не сегодня же.       — Арс, — лицо за подбородок поднимают к себе. — Тебе надо было сказать.       — Прости.       Так и лежат. Арсений укладывает голову на плечо, больше ничего не говорит, смотрит в потолок бездумно; Антон уверен, что мыслей у него много, особенно сейчас. Но он тоже молчит, перебирает волосы, наматывает пряди на палец и гладит. Смотрит, как лицо меняется: глаза становятся яснее, губы больше не сдерживают всхлипы, а румянец на щеках блекнет.       Он лежит в уличной одежде, только с дороги, с сумкой на пороге, дубликатом ключей и почти пустой пачкой сигарет в кармане — весь пропах терпким сигаретным дымом и морозным питерским воздухом. Но Арсений не возмущается, не пихает с кровати, не шлёпает по рукам, никак не реагирует, а сидит рядом: разбитый, нежный и жадный до касаний. Молчит, но в молчании прячет столько любви.       — Я… перечитал всякого дерьма, накрутил себя, разнервничался.       Антон кивает. Он знает.       — А потом как-то… прорвало, что-ли. Я так соскучился, а потом разозлился на тебя за то, что ты меня оставил, потом на себя из-за того, что так думаю, а потом ещё… Увидел всякое. И это всё… Я не знаю, почему так, прости. Ты, наверное, переживал?       — Как я могу не переживать, Арс? Я всегда за тебя переживаю.       — Ты не отвечал весь день… И я, ну, подумал… вдруг ты одумался, вдруг это… конец. Вы же там все вместе, а я тут один… Я не знаю, что на меня нашло.       — Арс. Я был в самолете.       Арсений этот тон знает, знает, что говорит глупости, но поделать с собой ничего не может. Он до сих пор боится и каждый раз встречается со своим страхом во снах. Один на один, без Антона. Точнее, без его Антона, который его любит.       — Ты меня сильно напугал, никто не знал, где ты.       — Потому что я никому не сказал, что уезжаю. Думал пару денечков тут посидеть и поехать в Москву встречать тебя. А ты тут.       — А я тут.       И опять молчат. Арсений разморенный, выжатый. Его не упрекают, не ругают, они просто разговаривают, но этот разговор даётся ему с огромным трудом, потому что обнажать душу намного сложнее, чем тело. Он хочет спать, хочет обвить Антона всеми руками и ногами, проспать с ним оставшиеся дни отпуска и никуда не разлучаться. Хочется удостовериться, что смешной Антон, который так нежно с ним разговаривает, действительно тот Антон, которого он любит. И он удостоверяется в этом каждый раз.       Они не должны были встретиться сейчас, позже. Антон должен быть у моря, Арсений — в холодной Москве. Но Антон в Питере, Арсений — в его теплых объятиях. И это так правильно, так хорошо, что переживания кажутся чем-то импульсивным, бессмысленным.       Конечно, Антон его любит и спит только с ним, и целует только его, и за руку крепко хватает тоже только его. Арсений просто дурак, который снова провелся на дешёвые сплетни и фанатские «разоблачения».       — Шаст?       — М?       — А ты мне кепку привез?