Angel’s hell

      song: порез на собаке — дичает апрель. ———

качается ель печально в окне,

кончается день, дичает апрель…

      если от Рязани поехать на северо-восток, два часа ехать по трассе М5 до Шацка, повернуть налево до Сасова, миновать широкую реку Мокшу, доехать до Ермиша и проехать по глуши мимо одноименного озера, то за четыре часа можно доехать до тихого, спокойного и красивого поселка Спасско-Раменье. людей мало, но простор для души и бездушные поля между улочками точно обеспечены. красиво здесь, люди добрые, даже дети есть. но дети все заточены по комнатам в эту позднюю апрельскую ночь, и Мэтту, что наказан за плохое поведение на уроке древнерусского, очень одиноко сутками сидеть одному в пустой, сырой и пропахшей плесенью по углам комнатке.              Мэтт не знал, как он сюда попал: матери он никогда не видел, отца подавно. единственными его родителями стали икона Божьей Матери на стене и священник — отец Кирилл, жестокий, холодный, религиозный до тошноты и страшный до дрожи в коленях. ассоциировался седоватый мужчина в черной рясе лишь с ночными кошмарами, холодной кельей, библией, выученной от первой буквы до последней записи, режущей нежную и бледную кожу плетью, красными полосами на спине, словно стебли роз с шипами. но Мэтт терпел. он верил, что наказания эти — лишь воля Божья, что заслужил это паренек, хоть и угасал каждый день от боли душевной и физической…              но пугало его не незнание лиц родителей, что так беспощадно отдали его в это свято-адское место, не холод, окутывающий тело каждую секунду, словно лед, сковывающий движения, не боль по рукам и спине, а пугало, что монастырь с заброшенной церковью находился слишком далеко от деревни, хоть какой-то цивилизации — вокруг лишь лес, густой, не пропускающий свет, а где-то недалеко, по словам монахов в коридорах поздним вечером, есть озерцо, высохшее, но большое. и главной мечтой мальчишки всегда было увидеть озеро вживую…              монахи рассказывали митрополиту Олегу — их главному священнику, седому старику, что больше походил на Дамблдора из «Гарри Поттера», чем на человека-Божьего, Мэтт был мальчишкой-чувства, приближенный к природе. и вправду, Джойнс любил природу, любил ухаживать за растениями, за пролетающими голодными птичками, а особенно обожал наблюдать за дикими животными, пробегающими мимо забытого монастыря. Мэтт любил закон слова, любил читать рассказы, хоть и со святыми, хоть и с поучительным характером, как для детей, но свободное время между приемами пищи пролетали как секунда за книжками. Мэтт сам пробовал писать и у него это, к слову, довольно хорошо получалось. часто монахи пресекали его талант к писательству, но сами читали мальчикам помладше книжки Мэтта, ловя восторженные взгляды и детские эмоциональные отзывы.              Мэтта держали в его келье, словно куклу Поппи за стеклом. для священников Мэтт был золотом, единственной надеждой на общество внутри монастыря, способным и умным мальчиком с красивым голосом для хора, с умением исповедовать старых бабулек, которые уже стали чище святой воды из-за постоянных явок в церкви, с послушанием и робостью перед старшими. все считали Мэтта «посланником Божьим», будто сам Иисус дал этого ангела (буквально: подросток был бледным, худым, с глубоким и пустым взглядом серых глаз) для церкви, чтобы он шел по стопам отца-Бога. но Мэттью не веровал в это все, его заставляли, словно связали руки за спиной.              и поздней ночью он, словно жертва жестокой мафии, сидел в заточении, но не привязанный и с возможностью говорить. что-то в душе запрещало ему даже пискнуть. час до рассвета. час до жесточайших болей, словно его заживо подожгут на костре, как ведьм в средневековье. страх проходил мимо, сквозь хрупкое тело. Мэтту не страшно. ему нет смысла бояться болей, ведь это наказание всевышнего.              кнутом пороли Мэтта, казалось, одного из десятков мальчишек в этом богом забытом монастыре. и верно, ведь другие не способны были молчать всё время порки, не пролить ни одну слезу и просить прощения у алтаря без запинок. другие — простые смертные, не способные на что-то грандиозное, а Мэттью… Мэттью был ангелом во плоти. по крайней мере, так говорили другие.              окна Мэтта выходили на запасной выход за территорию монастыря (зачем он огорожен?), на огромное, бесконечное на первый взгляд кладбище, укрытое тьмой высоких деревьев и редкими проблесками луны в эту ясную ночь. смотря в грязное стекло, не сразу можно разглядеть каменные плиты, идут они чуть поодаль от комнат мальчиков. луны в темном небе почти не видно из-за тонких веток, что на стене в комнате при свете луны кажутся чьими-то лапами, сухими, тонкими, жуткими…              есть одна особенность деревьев, что интересовала Мэтта: одинокая ель, стоящая прямо за забором. высокая, тихая, отделенная от всех, как и сам Джойнс. Мэттью она нравилась: вечно зеленая, вечно одинаковая, вечно скучно-родная. сейчас, в ночи апреля, она медленно покачивалась от теплого ветерка, а шум её хвойных веточек шептал колыбельную для неспящих детей. но Мэтта это не убаюкивает, тревога отгоняет грубо нежные и слащавые песни природы, стискивая парня в руках.              — Мэттью, на выход.              ну всё, думает Мэтт, вздохнув томно и выходя из кельи в более теплый коридор, чем его комнатка. парень не смотрит по сторонам, лишь под ноги, на скрипящие половицы под убитыми тапочками. сквозняк из окон и резко открывающихся дверей перед парнем бил по хрупкому и бледному телу, обдавая прохладным воздухом, заставляя внутренности неприятно скручиваться в животе от паники. монахи в черных рясах смешивались с тенями по углам. казалось, что они демоны, прячущиеся от глаз святых.              а потом по телу раздалась боль, резкая, оглушающая, колкая. удар прошелся по позвоночнику электрическим током, разливаясь обжигающим теплом по бокам и ногам, что дрожали, не удерживая слабое тело. слёз нет, сил тоже, единственное, что остается — сидеть, чувствовать розги на своем теле, ожидать конца и молиться.              — покайся перед Богом за свои грехи, мальчик.              и Мэтт молился. тихо, под нос, но получив еще один удар по рукам, не успев отреагировать на свист, молился громче, без запинок и привычного заикания, быстро и четко, смотря в пол. в комнатку попадал яркий лунный свет, освещая серебряные глаза парня, его красные от ударов руки и алые колени, контрастирующие с болезненным цветом кожи.              — Спаси меня по милости Твоей, ибо на Твоем попечении был я от юности моей…              — довольно. иди, сын Божий, спать, да подумай над своим поведением.              Мэтт кивает слабо. вздыхать облегченно тоже нельзя, ведь за расслаблением идет еще один удар, шокирующий и намного больнее. его поднимают два монаха, пока Мэтт, с прилипшими ко лбу волосами, с дрожащими руками и губами, смотрел вниз, не в силах поднять голову. Джойнс удивлен: наказание прошло слишком быстро. может, это из-за его безразличия или медленно убивающей изнутри усталости и тошноты от этого места? обжигающим воздухом холод облетел тело Мэтта, за ним запирается дверь. темно.              слишком много событий, думает мальчик, хромая, подходит к кровати и залезает на нее. на глазах наворачиваются слёзы несправедливости. физическую боль он не чувствует, лишь душевную, рвущуюся изнутри на волю эмоциями и запертым в груди криком. Джойнс всхлипывает, дрожит, теряется во времени и не идет спать, ведь сон уже давно не лечит.              а стекло окна холодное в ночи апреля. рассвет окутывает лес с кладбищем, посылая туманный непрогляд на живые существа. алые и желтые оттенки бесконечного неба над головой переливались с синими и фиолетовыми облаками, мирно плывущими по розовому океану к золотому солнцу. ель все еще качается в окне, кончился день, дичает апрель…

      

…прижала к стеклу сухую ладонь

позвали к столу, но останусь с тобой…

***

      Запись №1 апрель 2024. дата неизвестна.       «моей болью были не розги и расцветающие на спине и теле красные полосы. моей болью была любовь к письму. неважно, летописи это, текста на древнерусском или церковнославянском, молитвы иль библия. любовью моей запретной было пение. во время уединения с буквами и звуками, моя душа грешная трепетала, хотелось расправить крылья и полететь ввысь от безмерной симпатии к сему. но я был лишь куклой, лишь тушей для хищников-священников. (господи, прости за скверные слова в сторону священников, приспешников божьих, прости душу мою…)              хочу быть человеком, а не искусственным телом на побегушках. хочу жить, как ровесники моих лет, в обществе, а не в этом странном лесу, да на кладбище. но мне запрещают. да и куда мне бежать, если я сбежать захочу?              желание есть: прогуляться по кладбищу в одиночестве. давно не был у могил батюшек и товарищей. надо хотя бы почистить могилки, да помолиться. господи, дай бог меня отпустят.                                      да будет так. Аминь.»

***

      ночь пролетела, на удивление, быстро. тело ныло от стягивания бледной кожи на ранах душевных и телесных, а сам парень прихрамывал на больную правую ногу. губы сухие и разбитые, налитые кровью от укусов и ночных событий. Мэтт очнулся уже ближе к завтраку, а поняв это, задрожал от окатившего страха. молитву пропустил… хотя, страх почти сразу улетучился, когда он вышел из кельи, а один из монахов сказал тихо:              — Мэттью? ох, батюшка предупредить хотел, чтобы если не очнешься ты к молитве, то завтрашним утром службу вести будешь, исповедовать гостей.              Мэтт посмотрел с неким недоумением на мужчину, кивнул слабо, уходя в столовую. нет, он шел не на завтрак, он шел с одной целью: побыть на свободе хоть пару минуток, а не гнить в белой комнате, словно в психиатрической больнице под препаратами, сутками напролет. Джойнс миновал множество коридоров, падал от бессилия и поднимался, хромал, но шел, уверенно и быстро.              трапезная представляла собой огромное помещение, словно зал театра, с длинными деревянными столами и скамейками. парней в белых рясах здесь было особенно много, ведь сейчас время долгожданного завтрака. но Мэтт не за ним пришел. он отыскал батюшку, грубо развернув его за плечо к своим темным, как у дьявола, уставшим серым глазам. он пролепетал хрипло, еле передвигая сухими от запеченной крови губами:              — отец Михаил, могу ли я прогуляться по кладбищу? совсем душно в келье стало.              боялся он отказа. боялся очередного наказания, да гниения в белой комнатке, сырой, тухлой, холодной, неуютной. но Джойнс смотрел на священника спокойно, слегка злобно из-за болей по всему телу, не с нежностью и жалостью, как Бог в церкви на потолке, а как человек. батюшка, высокий, темноволосый, кареглазый и в очках, упитанный и одетый в черную рясу, осмотрел всего Мэтта с темени до пят, с прищуром и недоверием всё же согласился. и Мэтт был этому до глубины светлой души рад, хоть и не показывал этого.              ранее туманное утро. полупрозрачная тюль не сползала с кладбища с самой ночи. Мэтт открывает скрипучую черную калитку в мир мертвых, ступая левой ногой за ограду монастыря. здесь уже чувствуется своеобразная свобода: здесь можно затеряться за заброшенными камнями и толстыми стволами деревьев, за полотном тумана и между ветвями берёз. отличное место для отдыха.              кладбище, укрытое одеялом мраморных и каменных надгробий, казалось жутким, здесь чувствовалась другая атмосфера, не как на обычном кладбище: тут похоронены священники и приспешники бога. где-то стоят искусственные цветочки, указывающие на вечную память или забытие о прошлом покойников. Мэтт помнил одну могилу мальчика, которому было десять, что утонул в реке неподалеку. у него стояло четыре белые лилии, которые не убираются годами напролет. Мэтту было жаль покойного Матвея: он не заслужил забытия, как и многие здесь. но что мог сделать Мэтт, обычный и тихий молодой священник при монастыре?              идя по каменистым дорожкам, по грязи и траве меж надгробий, Мэттью чувствовал себя мальчишкой, сбежавшим в мир природы от глаз людских. тишина гробовая обняла это неживое место: птицы молчат, деревья не шуршат, лишь изредка слышится покачивание ели у монастыря где-то вдали.              почему я здесь, спрашивал Джойнс ни то у себя, ни то у Бога. зачем появляются люди на этой кровью пролитой земле? зачем Иисус тогда, многие тысячелетия назад, решил сделать Адама и Еву? зачем столько мучений?              у человека за эту жизнь есть два пути, как думал Мэтт: отжить жизнь в счастье, работать, гулять, ничего не делать или прийти к Богу. и Джойнс мысленно был бы рад хоть день прожить, как обычный подросток, без молитв и заученных книжек. Мэтт не хотел молиться, хоть за такие скверные мысли потом долго просит прощения, блуждая среди камней в белом одеянии. но как же Мэтт устает от одиночества, гнетущего и бесконечного… как же хочется посмотреть какие-то фильмы, поговорить по душам, но не с кем…              вдруг из глубоких раздумий парня выбивает напев где-то в глуши кладбища. сначала Мэттью подумал, что ему показалось, но нет, кто-то неизвестный точно был неподалеку, напевая песенку. Мэтт напуган, но, почему-то, заинтересовался. он идет на звук сквозь могилы, просит прощения у мертвых за малейшую провинность, идет-идет… песенка приближалась. и Мэтт подходит к высокому дубу, прячущему солнечный свет своими ветвями.              Джойнс боялся, ведь напев мужским голосом стих. но подростковое любопытство, не свойственное Мэтту, берет свое: он выглядывает слегка за дерево, замечая черную фигуру. незнакомец с темными кудрями сидел спиной к парню на лавочке, смотря на могилу, поросшую травой. одет во все черное, молодой священник даже подумал, что это дьявол. рогов козлиных тоже нет… кто он, этот загадочный мужчина?              — «позвали к столу, но останусь с тобой…       не нужен обед, я больше не ем,       уже много лет тебя рядом нет.       тебя рядом нет, но где-то ты есть,       пускай не сейчас, не со мной и не здесь…»              напев странной колыбельной пугал парня, но и завораживал. хриплый и тихий голос мужчины напоминал бархат вперемешку с дождем, скрип калитки и жуткий вой у заброшенной церкви западнее отсюда. что-то было притягивающее в этом голосе… в своих раздумьях Мэтт даже не заметил, как оглушающе хрустнула ветка, а парень уже кричал:              — малыш, чего ты стоишь там? не бойся, подходи ближе.              «подходи»? Джойнс бы с радостью. в голове всплыли давние слова монаха Ярослава, что преподавал этикет в далеком и сером детстве парня. «узрите незнакомца во всем черном одеянии или подозрительного кого-то — не подсаживайтесь и не смейте заговаривать: это дьявол по вашу душу пришел». и холодок сразу по коже пробежал. Джойнс смотрел с опасением и страхом, сочащимся через его глаза и уста в виде молитв, отгоняющих нечисть. но вместо того, чтобы убежать, нечисть посмеялась звонко, посмотрев с нежностью и добротой карих глаз, пролепетала:              — ну ты смешной, малыш! не дьявол я. что ж вы все меня величаете им.              Мэтту стыдно стало вмиг, но подсел он, еле дойдя с прихрамывающей ногой, что беспокоила его уже третий час бодрствования. левую руку обдало теплом от тела мужчины, и Мэтт понял, что не дьявол это: у него холодное тело, чувствуется яркий мороз, а здесь от холода нет ничего. Мэттью боится взглянуть в глаза парню, вздрагивает, как трусливый заяц, когда тот спрашивает:              — и что такой ангелочек гуляет один по туманному кладбищу? где мама твоя?              — не ангел я! с чего вы взяли?..              — ну как же. ты же ангел во плоти, малыш.              очередное глупое сравнение, думает Джойнс, но ругаться не может, слишком уж у него душа добрая. парень лишь вздыхает, пытаясь унять быстро бьющееся сердце. «где мама твоя?» — вопрос раздается в голове эхом, ударяясь о черепную коробку и пропадая в глуби памяти. где мама…              — нет у меня мамы. одинок я.              — ааа, так ты этот… монастырский чтоль?              парень поднимает взгляд удивленный, замечая загадочные и донельзя темные глаза: глубокие, словно прорубь в колодце или спуск в погреб за садом. нет, наверное, они больше похожи на бескрайнее ночное небо без звезд, что бездушно укрывает землю и душит без возможности убрать это «одеяло» и глотнуть свежего воздуха.              — монастырский. а вы откуда знаете?              — священники часто ходят. да и я на монастырь сам натыкался во время прогулок.              Джойнс кивнул для себя, облокотившись о руки на скамейке и согнувшись, покачивая бледными скрещенными ногами в синяках. слабый ветерок, будто что-то нашептывающий Мэттью на ушко, пробежал мимо в поисках покоя, обдав неприятным холодком.              — это где ты так упал, что синяков много?              незнакомец хихикнул, рассматривая бледное тело Мэтта, что покрыто синяками, кровоподтеками, ссадинами… он резко прекратил смех, когда услышал от Мэтта неожиданное:              — монастырь.              «нечисть» замолчал, как и сам Мэтт. нога все еще ныла от боли розог, а душа болела от понимания, что монастырь считают святым местом наравне с церковью. эх, знал бы этот мужчина, в каких условиях проживает подросток…              — как звать тебя, малыш?              — Мэттью. оно означает «дар Бога».              — полностью символизирует тебя. и выглядишь, как ангел, и имеешь спрос у священников.              Мэтт кивнул со вздохом. только вот какой дар мне Бог преподнес, неизвестно, думал мальчик, смотря на сырую землю у могил, где рылись толпы муравьев. незнакомец полностью описал парня по двум предложениям: выглядел Мэтт, действительно, как настоящий ангел, словно описание с него рисовали, и священники кладут огромные надежды на Мэтта, боготворя его еще при жизни. слащаво, лестно, больно.              — а вы кто такой? и что здесь делаете?              — Лайтра. имя, обозначающее «мера веса»…              мрачный парень хихикнул, посмотрев вокруг, на простор могил на все четыре стороны. от этого утробного смеха у Мэтта побежали мурашки.              — …но лучше зови меня Лит. просто Лит. «свет».              — а почему вам не нравится ваше полное имя?              Лит задумался. он прищурил свои глубокие глаза, смотря вдаль, кусая сухие от холодного ветра губы. он хрипло и с улыбкой прошептал, убаюкивающе и одновременно пугающе:              — потому что вес можно изменить. мера, вес — всё это непостоянно. а свет бесконечен.              Мэттью замолчал. незнакомец был странным, загадочным, но одновременно и притягательным, словно холодный склеп или гроб, в который так и хочется заглянуть, ведь детское любопытство этого требует. некий Лит пугал своим мрачным видом, казалось, что он сатанист или другой странный парень в этих краях, но почему-то хотелось ему довериться.              прохладный ветерок обдувал больные колени и ссадины на бледных ножках Мэтта, доставляя дискомфорт. он ерзал, прятал ноги под скамейкой, чувствовал себя неуютно. ветер сейчас нагонял мертвую энергетику, что совсем не похожа на божественную, легкую и непринужденную. может, это Лит так действует на святошу-Мэтта?              — малыш Мэтти, а как у вас тут, в монастыре? чего делаешь?              несмотря на свой мрачный вид, словно пустота за закрытой дверью, как вчерашний подвал в суровые часы, Лит лучезарно, но слабо улыбался, смотря с нежностью на Мэтта. он искренне интересовался пареньком, что Мэтта немного настораживало: не привык он к чрезмерному вниманию людей. вообще не привык к людям, быть честным.              — ничего интересного и веселого. вы по моим коленям и так видите.       Лит дальше решил не расспрашивать, давая времени Мэтту оправиться и отдохнуть. он лишь поглядывал на парня рядом, на могилу пред собой, на просветы меж деревьями в тумане. словно в фильме «Silent hill».              — а почему вы у этой могилы сидите? здесь кто-то дорогой вам захоронен?              Лайтра посмотрел на каменный памятник с плачущим ангелом, на дату рождения и смерти: 9.08.1975 — 13.04.2010 гг. портрета нет, как и понимания, кто здесь захоронен. карие и пустые глаза незнакомца опустились на мокрую землю под ногами, промолвив кротко, еле двигая губами:              — мама. она умерла, когда мне было восемь.              Джойнс с удивлением посмотрел на белый камень с черной надписью: некая мисс Диана Рей покоилась глубоко под землей, упоенная песнями собственного сына, сидящего здесь. сердце маленького Мэтта дрогнуло от жалости и соболезнования к Литу.              — горе какое… соболезную. то есть получается, вам двадцать два сейчас, извините за вопрос?              Лайтра лишь слабо кивнул. ветерок снова подул на два тела, Мэтт задрожал. на ноги легло что-то тяжелое, что-то теплое и нежное. пальто Лита. Лайтра слабо улыбнулся, укрывая холодные колени сероглазого ангела.       — мерзнешь, вижу.              этот жест отозвался в сердце и животе трепещущим пламенем восковой свечи в церкви и порхающими бабочками с крыльями-лезвиями, безжалостно царапающими живот. приятно, ласково и согревающе, словно священник поздней ночью еще в далеком и блеклом детстве укрывает одеялом, причитая молитвами на хороший сон. единственное воспоминание, что обдавало настоящим и разрезающим всё живое и неживое своим огнем ласки и любви.              — а откуда вы? что вы забыли в этой глуши?              — я из Москвы. приехал в Спасско-Раменье, потому что устал от суеты. а здесь тихо, спокойно, умиротворенно…       Мэтт кивнул для себя, как бы делая выводы, что за человек рядом с ним. а человек странный, но и чувственный: как можно устать от суеты города, когда там столько людей, с которыми можно поговорить, а не гнить в белой комнате, как в психиатрической больнице? но с другой стороны, Лита можно понять: люди, приближенные к природе и уединению, не способны жить в огромном и сером обществе. но зачем он уехал не на другой край России, в уединение, а в умирающий поселок?              Мэтт не хотел знать этого. Лит бы все равно не рассказал. но вопросов и вправду слишком много: кто он? кем работает? что вообще делает здесь, на кладбище, в пятидесяти километрах от дома?       — мама здесь жила, в этом поселке, когда я маленьким был. а когда она умерла, мы переехали с папой в Москву. теперь я смог добраться сюда…       — вы… любили маму. сильно.              Лит лишь кивнул. ветер завывал в ветках, как волк на полную луну в глуши леса. солнце высоко поднималось над кладбищем, освещая его золотыми лучами наступающего на пятки апреля. тихо. в присутствии этого незнакомца, Мэттью чувствовал себя живее. словно что-то в груди запорхало от разговора с человеком. как же он давно этого не чувствовал.              — прости, малыш, я тебя оставлю. не хочешь встретиться на рассвете, часов в четыре утра?              Джойнс удивленно посмотрел на поднявшегося с места парня. его заинтересовал не рост Лита, его огромность и пустой взгляд, как у Иисуса на иконах, а предложение погулять на рассвете… с одной стороны хотелось, Мэтт готов был сорваться с цепей прямо сейчас, чтобы уйти с неизвестным, но таким нежным и ласковым человеком хоть на край света, но с другой стороны, его за руку держал монастырь, священники и утренняя служба с исповедями. и Джойнс метался меж двух огней под пристальными глазами Лайтры.       — я согласен.              сорвалось с губ случайно, язык работал быстрее, чем мозг успевал обдумать. Мэттью решил довериться своему робкому и горящему сердцу, забывая про все завтрашние планы. Лит улыбается слабо, разворачивается и напоследок кидает тихое:       — буду ждать у монастыря.              Мэтт взглядом провожает силуэт, пропадающий в тумане и среди надгробий. сердце трепетало, живот беспощадно крутило, как в мясорубке, а дыхание спирало от ожидания завтрашнего дня. новый друг, думает Джойнс с идиотской и слабой улыбкой на лице. новый друг…              всё же он уходит обратно в монастырь, на обед, размышляя о знакомом и для себя решив, что о «дьяволе в пальто» не расскажет никому…       

***

             Запись №2       апрель 2024. дата неизвестна.              «который день я здесь? кажется, мои шестнадцать лет тянутся, как вечность. хочется, как у боженьки: чтобы время не играло роли, чтобы сон и голод не томили мое тело. священник Кирилл рассказывал на лекциях, что есть только один способ слиться с миром вышним: сделать хорошее дело. я очень хочу стать независимым от этой гнилой земли и людей! только теперь нужно найти хорошее дело… достойное, чтобы батюшка похвалил.              они запрещают мне всё.       но в голову приходит лишь молиться Богу и помогать бабушкам исповедоваться. это моя единственная обязанность и хорошее дело. но даже этому батюшке недостаточно. может, он имел в виду воскрешение?              в последнее время я делаю много ошибок. уверен, Боженька этого не простит. истинные сыны Божьи не ошибаются!              в моей голове сейчас всплыл образ Лита. выглядит он, как черт, батюшке не понравится мой новый знакомый… но от Лита тянет чем-то добрым, знаешь, как от матушки или батюшки по вечерам, теплым и уютным, когда они укрывают, защищая от холода… так ведь делают родители? товарищи мне изредка о таком рассказывали.              эх, я бы хотел почувствовать эту материнскую любовь…              на улице теплеет. утром еще дует по больным коленям, но днем, как я слышал от младших, уже не холодно. а в келье все еще сыро… меня не выпускают отсюда до следующего утра. надеюсь, я смогу погулять с Литом на рассвете!              с нашей первой встречи прошло всего… сколько минут? часов? не знаю. но я уже хочу поговорить, посидеть рядом у могилы его матери и просто побеседовать о насущном. Господи, чтобы он пришел и не обманул!»       

***

«…Ты так же, как я, не любишь родных,

И так же, как я, ты злишься на них.

Они как мои, не такие, как ты —

Дешевые мысли, фальшивые рты.

То страшные яды в дежурных словах,

То жалкие взгляды побитых собак.

На наших родных зловредная грязь,

Их нужно отмыть, их нужно украсть…»

             рассвет. солнце медленно катится по небосклону, озаряя глухой и густой лес своими руками-лучами, в очередной раз терпя холод от него и пытаясь согреть. солнце гладит верхушки деревьев, как по головке, ветерком шепча приятности, но деревья игнорируют, массивно нависают над лесными жителями и страхами детей в монастыре, отмахиваясь от лучей ветвями, как буйный подросток от надоедливых родителей. небо озаряется алым светом, ярким и кровавым, как поле боя.              — «И если в небе красный рассвет, то бесспорно, значит перерезал небу кто-нибудь горло.», — думает Мэтт, сидя у окна этим утром. по ощущениям сейчас около четырех ночи. Мэтт ожидал минуты до исповеди, чтобы затем убежать на кладбище к новому другу. но он не хотел так долго ждать. он хотел видеть его, прямо сейчас, прямо здесь, рядом.       Джойнс не понимал, как он смог так быстро привязаться к неизвестному «чёрту» с кладбища. вдруг он реально сущь безбожная? вдруг он пришел по душу маленького и хрупкого Мэтта? этого парень боялся больше всего. запретный плод всегда сладок, вплыло в голове Мэттью. Лит и вправду похож на тот плод, что откусил Адам из Быта 2:22: манящий, красивый, но опасный. при любой мысли об этом человеке появлялось непонятное тепло в груди, обжигающее и рвущееся наружу слезами. Мэтт, ранее холодный и не чувствующий ничего, очень боялся этих противоречивых чувств. пугали до дрожи во всем теле и молитв, неосознанно срывающихся с уст.              когда часы в коридоре пробили четыре тридцать, Мэтт буквально сорвался с кровати и побежал к двери на кладбище по длинным, освещенным желтоватыми тусклыми лампами. налево, направо, прямо по коридору и снова налево: Мэтту в лицо бьет прохладный ветер, а дождь, льющийся еще с глубокой ночи, охлаждает порыв паренька своими холодными, тянущими бледную кожу каплями. Мэтт открывает скрипучую калитку до невозможности тихо и бесшумно, босыми ножками в черных ветхих монках, хлюпает по грязи и слякоти. не воспоминания дороги вели Мэтта к могиле, а сердце, горящее и живое.              бежал так быстро и бездумно, что ударился о чье-то высокое и мягкое тело. Мэтт лишь успел ойкнуть перед тем, как его не поймали большие и нежные руки. сердце Джойнса бухнуло в пятки, в ушах звук дождя ушел на второй план, писк оглушил мальчика. Мэтт зажмурился, но когда боли от падения не последовало, Мэтт медленно приоткрыл глаза: над ним нависал высокий мужчина, глаза его скрыты за капюшоном, одет в черное пальто, а кудри волнами легли на глаза.              — здравствуйте, Лит… извините…              — ангелочек прямо в мои руки прилетел.              Мэтт смутился и нахмурился слегка от этого комплимента, поднявшись на слабые и до сих пор больные ноги, все еще прихрамывая. Лит, заметив положение Мэтта, неожиданно поднял мальчика на руки, медленно побрёл вглубь некрополя. Мэтт был хрупким, маленьким, как пушинка, поэтому «чёрту» было легко нести его тушку. Мэтт тихо и смущенно просит отпустить его, но Лит не слушает. лишь пройдя достаточное расстояние, чтобы Мэтт успокоился в сильных руках парня, Лит опускает его на знакомую ветхую лавочку напротив белого камня надгробия, садясь рядом. два тела окружены проливным дождем и слабым туманом от стены капель. Джойнс дрожит, чувствуя на больных коленях воду. а затем он чувствует в потемках рассвета тепло, такое же, как и вчера…              — грейся, ангел мой.              эти укрытия, добрые и нежные в руках незнакомца с кладбища, отзывались в сердце тем же трепетом, усиливающимся с каждым появлением Лита рядом с подростком. Мэттью даже слегка улыбнулся, настырно вспоминая вчерашний туманный день и дождливое утро.              дождь стихал после их встречи, походят минуты, но Мэтт продолжает молчать. внутри так распирало от доброты и нежности, что дар речи бесследно пропадал, оставляя накатывающий ком в горле от несказанных слов. пальто на коленях мягким одеялом лежало, как бы пряча и защищая Джойнса от мира всего.              — прибежал ты рано. опасно, — Лит смотрел на сырую землю под ногами, носками черных массивных ботинок перебирая траву и грязь, вперемешку с мертвыми дождевыми червями. Мэтт должен был выйти, когда появится Лит в окне, но от переизбытка эмоций и ожидания сбежал раньше. Джойнс потупил глаза в землю, словно его отчитывали. но Мэтт впервые не чувствовал вины, даже за ощущения и чувства. он чувствовал лишь безмерную радость снова встретиться с новым другом.              даже молчать было приятно: обдувал прохладный ветерок, иногда с веток деревьев капали капельки прошедшего дождя. погода меняется с неимоверной скоростью, думает Мэтт. дичает апрель…              из всех месяцев и времен года Мэтт любил только апрель: теплеет, но не жарко, прохладно, но не как зимой, можно гулять, и даже с монастырем ходить в деревню неподалеку. а Джойнс любил свободу, любил бегать по полянкам, как счастливый котик, любил ходить в лес, любил рассветы и закаты весны. но службу никто не отменял, увы. даже сейчас Мэтт не может улыбнуться или обрадоваться до конца: вдруг кто-то выглянет из-за дерева и увидит его с «нечистью»? но Мэттью было сейчас так хорошо и не одиноко…              — сегодня исповеди будут, верно? — Лит начал разговор неожиданно, привычным хриплым и низким голосом, немного напугав витавшего в облаках Мэтта. «чёрт» хмыкнул, даже слабо улыбнулся, когда Мэтт дернулся. Лит находил сходства с мальчиком: они оба были мечтательны, творческие и дикие в обществе. Лит ненавидел людей, ненавидел их фальшивые слова и грязь, иногда льющиеся из уст, ненавидел их присутствие и исходящую ауру. Мэтт не любил людей, потому что не знал о них: заточение в белых штукатурных стенах оставляет черный отпечаток рук на неразвившейся толком личности Мэтта, заковывая руки в наручники, язык завязывая потуже, чтобы он не мог ничего сказать, а слова в горле сжимать ошейником, как у злобных и беззащитных собак.              — да. а вы хотите прийти? — Мэтт воодушевился: он сможет побольше узнать о своем друге через молитвы и покаяниях в грехах! но что может так гложить Лита? зависть к людям? нераздельная любовь? может, даже убийство человека?              — прости, малыш, но нет. у меня нет надобности молиться.              Мэтт даже немного расстроился. стоп, почему? он хочет проблем у человека, видеть, как он утопает в грехах? это же самое грязное, что может быть в голове монаха! Мэттью мысленно бьет себе пощечину и морщится, не смотря на Лайтру, молится тихо, прося прощения. почувствовав себя легче, Мэтт смотрел на Диану Рей, говоря тихо и заинтересованно:              — фамилия Рей? она вам… подходит-не подходит, знаете…              Лит хихикнул. он знал, что фамилия его совсем не подходит под библейское имя, что дала его мама. Тривия… ее имя с библейского было всегда таким загадочным для маленького Лита. мама и вправду была женщиной с большой буквы: женщина-мать, женщина-жена, женщина-врач. да, мать Лита спасала людей, но сама скоропостижно скончалась от болезни сердца.              Лит любил фамилию, гордился ей и всегда ликовал, когда кто-нибудь звал его «мистер Рей». но одновременно с этим фамилия и имя были словно два берега одной реки: такие разные, противоположные друг другу, но связанные чем-то неизведанным, странным и запутанным, как нитка от клубка с огромным количеством узелков.              тихо, лишь редкие капли барабанили по мраморным плитам, твердой и мертвой земле, лавочкам, оградам и деревьям с распустившимися молодыми листьями. Мэтт раздумывал над собой, человеком рядом, его покойной матери и неизвестном отце, который, видимо, пропал, раз Лайтра здесь. хотя, может Лит специально хотел сбежать от него? а может, просто тосковал по матери…              — знаете, Лит… мы очень похожи с вами. тоже родителей нет, тоже живем в глуши, тоже одиноки…              Мэтт замолчал на мгновенье, слушая, как проливной дождь неприятно бился о кожу, сползая по коже стягивающей полосой. белая плита перед глазами становилась серой от влаги, искусственные цветы, словно живые, медленно увядали под тяжестью воды. Мэттью знал, как увядают цветы: медленно, постепенно умирая со стебля, опуская хлипкие головки к земле, показывая, куда их стоит положить после смерти. точно, как люди…              — Да, Мэтти, мы похожи. только я свободен, а ты заперт в монастыре.              права голоса, как такового, у «монастырских» тоже не было: они молчали о своих чувствах, эмоциях, ненависти к людям и избиениям. их с детства учат быть покладистыми, тихими, как мыши, светлыми умом и верными Богу. Мэтт вспоминал, почему он особенный для священников: из-за детских проказов и протестов? из-за неудачных побегов и желания свободы? Джойнс мечтал сбежать, мечтал жить в городе и затеряться в серой толпе, стать частью нее. у него был план, даже сейчас он лежал под стеклом на красном бархате, в свете светодиодов и под хорошей защитой.              Мэтт собирается заикнуться о побеге: ночью встать и просто убежать вглубь леса, в сторону деревни. так как его не принимают те люди, он побежит дальше, по пустой трассе в сторону Мердуша или Ермиша, где люди уже другие, не такие религиозные, чем здесь. до утра, думал Мэттью, он добежит, на рассвете спрячется на чьем-то сеновале, может, даже и у добренькой пожилой парочки, а потом уедет через время в Рязань, а может, даже в Москву, начав новую жизнь. а там уже и скроется в толпе… но заметив Лита, что хмуро наблюдал за подростком, тот отвернулся, а в горле остался комок и придыхание перед речью. показалось, что он уже всё узнал и осудил. стало тошно и стыдно, щеки покраснели не то от обдуваемого ветра, не то от жара.       

«…Но ты в ответ на мой план говоришь,

Что все это бред и фантазии лишь!

Что так сгоряча не рубят с плеча,

Что я одичалая, как саранча…

Они люди близкие, как ни крути,

И я не смогу на такое пойти,

А если смогу, дорога потом

Либо в колонию, либо в дурдом…»

             — Мэтти, у всех людей есть какие-то цели, мечты… а у тебя есть самая заветная мечта? что бы ты хотел больше всего на свете? — голос Лита в очередной раз помог Мэтту вылезти из своих мыслей. хрипота и тихость проникала в самые нейроны мозга, обволакивая желтым светом, возвращая Мэттью в реальность. Джойнс замялся: мечта? монастырского мальчика, что и света белого не видал? он перебирал мысли в голове: что бы он хотел? а затем его осенило, так, что дыхание сбилось, вырвавшись комком воздуха из легких. Мэтт начал поспешно, не в силах связать мысли:              — я… моя мечта — это…              а потом Лит слышит шорох. он оборачивается, почти сразу пропадая за деревом, бесследно исчезнув в просветах ветвей. на плечо Мэтта падает знакомая и тяжелая рука, от которой кровь застыла в жилах, а сам парень опустил виновато голову, сжав руки на черном пальто ушедшего Лита.              — вы ушли без разрешения, Мэттью. утренняя молитва уже началась, а вы не явились на нее! вас снова ждет наказание.              тело дрожит, а в животе и груди неприятно сжимался страх, тревога и понимание, что его ждёт. дыхание спирает, Мэтт не может ничего ответить. голова гудит и кружится, темнеет в глазах, а могила Дианы Рей начинает расплываться, медленно приближаться от паники, словно хищник на ослабевшую добычу. Мэтт слабо кивает лишь, а священник Кирилл (узнал его Мэтт по голосу строгому и холодному, словно это был не священник вовсе, а генерал армии) тряхнул резко мальчика за плечо, заставляя встать.              Мэтт идет за батюшкой в черной рясе, недовольным и огорченным своим учеником. в руках пальто Лита, в груди вселенская вина и огорчение за себя. он осматривает от предстоящего ужаса могилы вокруг, чувствуя боль в правой ноге. обернувшись назад, куда ушел Лит, Мэтт вроде даже замечает силуэт среди деревьев, но не успевает различить ни лица, ни тела, когда слышит грубое: «заходи» после неприятного скрипа калитки. мысленно попрощавшись с новым другом, Джойнс уходит в чуждый монастырь, уже не задумываясь ни о чём.       

***

             Запись №3       апрель 2024. дата неизвестна.       

      «Мы возьмем их в плен, посадим на цепь,

Запрем на кухне, связав руки сзади.

Сломить их дух - это наша цель!

Понятно, что с этим не справится за день.

Нужно лишить их базовых чувств,

Чтоб не могли ни слышать, ни видеть,

И в темной тиши я их научу

Как надо жить, и я не шучу…»

      

***

             Запись №4       апрель 2024. 6.04., 5:18       неделя.              «больно. сегодня розги были туже, больше, а злость батюшки сильнее. я помню саднящие колени, что покраснели при трении с деревянными половицами, как меня таскали за волосы, а кровь проступала на пол. я грешник. я ослушался из-за своих чувств.              раз удар, два, три, и все по спине. те раны еще не зажили, добавились новые: более саднящие, более острые, больные до рези в глазах и потери сознания. казалось, Боженька хочет забрать меня и наказать за провинность самостоятельно. и я боялся. боялся, что заберут и не вернут, а там рая мне не ждать…              я чувствовал разливающееся тепло по спине и позвоночнику, словно электрический ток бежал по нервам, оставляя след в виде неизведанной эйфории. а затем снова свист, удар, оглушающий в мертвой тишине, всё по кругу.              меня заставляли молиться, просить о пощаде, но сил уже нет. они попали на ноги и колени, где больше всего болело — они хотят моей смерти. я молился. молился и просил помочь Бога мне, моей грешной душеньке на этой гнилой земле среди гнилых людей священников.              рассвет сейчас, еле видно солнце за деревьями и могильными плитами, на которые выходит мое окно. небо раскрашено в алые оттенки, словно кровь на бледном теле. словно какая-то жестокая тварь распотрошила жертву, оставив лужу крови.              я хочу домой, но у меня нет дома. хотя, дом не всегда здание, верно? я живу в монастыре, но не чувствую здесь себя в безопасности. мне безопасно с Литом… я перестал чувствовал безопасность вообще. ощущение, что скоро я оставлю свое тело здесь, среди могил.                                                  хочу домой…»       

***

             правая нога отказывалась как-либо работать, поэтому Мэтт почти вприпрыжку дошел до столовой в восемь утра. голоса мальчиков и эхо оглушило его, заставляя зажмуриться и постоять у стены пару секунд, чтобы вращающаяся картинка в глазах встала на свое место. Мэттью подходит к столику, взяв пакетик чая и пряник, что приготовил повар дядя Саша — смешной мужичок лет сорока, седовлас, улыбчив и сероглаз, мог не только вкусно накормить, но и поболтать, когда время позволяло. кажется, это был единственный человек, которого Джойнс боялся менее всех.              кусок в горло не лез от слова совсем, Мэттью сидел за длинным столом на скамье, покусывая пряник мелко и запивая большим глотком обжигающего зеленого чая. здесь было прохладнее, чем в келье: холодные стены, высокие потолки, люстра прямо над столами, массивно нависающая, словно лик Иисуса в храме. Мэтт всегда представлял, как она с грохотом обрывается и летит вниз, на людей, сидящих за столом на ужине, осколки впечатываются глубоко в кожу на черепе, тот, в свою очередь, трескается, а юркий осколочек уже проникает в мозг, не оставляя ни шанса на выживание. кровь, крики, перепуганные священники. Джойнс не мог остановить этот поток мыслей, сидя в трапезной, поэтому чаще всего быстро уходил в келью, чтобы голоса в голове не кричали и не рисовали страшные и жестокие картины.              — Мэтти! мы подсядем?              парень не успел и слова вымолвить, как с одной стороны стола уже сидел темноволосый и коренастый Кетсеки, а рядом с ним улыбчивый, кудрявый, худой Вайзер. Мэтт выдохнул облегченно, увидев давних знакомых, что улыбались их внезапной встрече: Мэтт же не появлялся на завтраке более месяца!              Кетсеки (или как Мэтт называл по простому: Кетс) был парнем чуть выше Мэттью, темноволосый и темноглазый. он не любил улыбаться, но при виде своих друзей не упускал возможности одарить их полуухмылкой и подмигиванием. очень умен, хорошо знает церковнославянский и единственный из всего коллектива имеет отличие у монахов-учителей. Мэттью по-белому завидовал Кетсу: он никогда, ни по какому предмету не имел отличия у учителей. Джойнс играл роль массовки в группе: молчалив, внимательно слушающего, но никогда не понимающего. а еще Мэтта не любили за то, что в детстве он был тем еще проказником, хотя он уже давно успокоился и перерос тот возраст.              Вайз был тихо-дуркующим и вовремя-спокойным. его мягкие, темные и кудрявые волосы всегда привлекали внимание не только младшего-Мэтта, но и всех в округе. Джойнс иногда вспоминал, как Вайзера ругали монахи за его «львиную гриву», как предпринимали попытки отрезать волосы покороче, но затем просто отставали от подростка, бунтующего и ценящего себя. Вайз был единственным из них троих, к кому приходили на выходных родственники в лице матери или бабушки. у Кетса родители были далеко, в Рязани, а любимая бабуля совсем недавно умерла в Ермише. и снова повод для зависти — страшного греха — ведь Мэтта никто не навещал, кроме мыслей по ночам и монахов с вопросами, чем он занимается, а затем рвущих листы со стихами и рассказами, предварительно с жадностью прочитав. все же, Кетсу и Вайзу легче, наверное…              Вайзер и Кетсеки любили рассказы и стихи Мэтта. когда они сохранялись у последнего под подушкой или под матрасом, он с удовольствием читал свои произведения товарищам, а те с упоением слушали, не разговаривая и не перебивая. Джойнс ценил их, как слушателей: внимательные, наблюдательные, даже потом вопросы задают! это было важным для парня. Мэтт иногда вспоминал единственную ночь еще года четыре назад, когда им разрешили ночевать в одной келье: тогда творчество Мэттью на пресекалось, и они втроем всю ночь сочиняли стихи о Боге, рассказы про ангелов, рассуждали про рай и ад, а под утро шли все вместе с улыбками на службу…              парни молча ели, Вайз время от времени поправлял чуть спадающие очки, но потом и вовсе снял их. Мэтту оставалось лишь с отстраненностью наблюдать за их трапезой. а еще он замечал взгляд Кетсеки на себе, жалобный и сочувствующий, падающий на впалые щеки Мэтта юрко и на пару мгновений.              — опять били? — послышался хрипловатый голос Кетса, на что Мэтт дернулся. видимо, на лице видны синяки… он потрогал свою бледную и саднящую с рассвета щеку, почувствовал неистовый жар и боль. кивнул. Вайз и Кетс нахмурились, опустили головы в стол, будто в чём-то провинились.              — за что они тебя так? ты же толком ничего не делаешь! сидишь в своей келье без развлечений и книжек… — буркнул недовольно Вайз, положив в рот последнюю ложку вкусной овсяной каши, отодвинув с жалобным визгом керамики поднос с тарелкой, сложил руки на груди и нахмурился. Вайз явно недоволен монахами, как и всегда: он был таким парнем, вспыльчивым и горячим, готовым поспорить просто так, даже с самыми холодными и злобными священниками. он был открыт в высказываниях, что делало его более интересным человеком, привлекающим внимание.              — есть за что… — ответил тихо Мэтт, но его услышали парни. проговорился… он не хотел упоминать ни звука о прогулках с неизвестным на кладбище. ребята любопытные до ужаса, навязчивые и приставучие, поэтому Мэтту придется все рассказать. не разглядев в их взгляде отступление, а только напор двух пар карих глаз, он со вздохом поведал:              — с парнем на кладбище я познакомился. мрачный, высокий, но очень добрый и заботливый. даже свое пальто оставил мне, чтобы я не мёрз, пока до монастыря шел…              — мрачный? высокий и на кладбище? не думал, что это чёрт или душа чья-то злобная? — Вайз прав: на кладбище можно встретить кого угодно, и не мудрено, что, встретив мужчину во всём черном, посчитаешь его за злой дух. но Мэтт отрицал это. он же лично с ним знаком, лично знает, какой Лит добрый, несмотря на заманчивую и смазливую внешность!              — дьявол не заботился бы обо мне, словно ангел…              Кетсеки и Вайз переглянулись недоверчиво, снова переведя взгляд на светлоглазого Мэтта, что смотрел на откусанный пряник свой и кружку с чаем. Мэтт явно был под пеленой своих эмоций и чувств, по нему это видно: дрожащие бледные пальчики, пустые глаза, что, как можно предположить, при встрече с Литом загораются огнями радости и упоения. они ничего не сказали, лишь встав со скамейки и направившись к выходу из трапезной. а перед уходом, Вайз с добрым выражением лица, которое может делать только он, проговорил, надев квадратные очки, делающие его вид более умным:              — мы верим тебе. но, на всякий случай, будь осторожен, хорошо?              Мэттью не повернулся. он кивнул лишь тогда, когда послышался хлопок массивной двери где-то справа. в большом помещении остался лишь он, а привычного гула голосов он не слышал. спокойно, лишь птицы за окном о чем-то задорно щебетали на своем птичьем. Джойнс тоже поднялся с места, на хромой ноге дополз до двери, открыл её с трудом, но вышел из помещения, по длинным коридорам направившись к себе, дабы отдохнуть и подумать о насущном…       

***

             проходит муторная неделя. Мэтт замечал за собой, что нога его не проходит, ныла неприятно, точно кусал её кто-то, хотя ранее через неделю он мог уже свободно передвигаться. его не это пугало. Мэтт чувствовал, что скоро что-то произойдет.              Мэтт с детства не боятся смерти: ходил по кладбищу, как по парку, хоронил товарищей, с которыми общался при их жизни, лично отмаливал и сдерживал горькие слёзы сочувствия к парням и мальчикам. Джойнс для себя уже понял, что скоро очередь на небесный суд дойдёт и до него. подростку оставалось лишь вздохнуть и мирно ждать на бордюре, пока ангелы или сам Бог не потянет руку и не позовет с собой.              рассвет, очередной. очередной красивый, очередной розово-алый, очередной за ветвями деревьев с кладбища. Мэтт глядел безжизненно в белый потолок, выискивая на ровной поверхности хоть что-то живое, не подштукатуренное, но не находит, как и частички прежней жизни в своей груди. но было кое-что, что Мэттью считал новым и странным — чувство присутствия кого-то и прожигающий взгляд неизвестно откуда. парень старался игнорировать странные зарождающиеся чувства тревоги и паники внутри него, прикрывая серые глаза от неимоверной усталости и отсутствия сна последние пару дней и сглатывая ком в горле, пытаясь выровнять сбившееся тяжелое и рваное дыхание.              — чего не спим?              неожиданный и знакомый голос. Мэтт даже подскакивает на скрипучей кровати, вглядываясь в неосвещенный солнцем из окна угол прямо пред глазами. стоял черный силуэт, высокий и сливающийся с тенью, а в районе середины окна справа видна светлая улыбка, хитрая, широкая, но без желания причинить зла, с искренней добротой и открытостью.              — Лит!              Рей хихикнул довольно, плавно подплывает к кровати Мэттью и садится на самый край под скрип пружин, словно приземлившийся ворон на плечо охранника кладбища. Лит смотрит на Мэтта с улыбкой, с горящими карими глазами, но, как Мэтт замечал еще ранее, у Лайтры глаза были пустыми, холодными, не пропускающими свет. казалось, что вместо них — черная дыра с космоса, поглощающая весь свет и живость в этом мире.              — как вы попали сюда? ведь все калитки заперты…              Лайтра не ответил. он посмотрел в окно, на высокие деревья, качающуюся одинокую ель. дубы и клёны уходят ровным строем далеко, вдаль, жадно тянутся к лучам апрельского солнца, поняв всю доброту рук-лучей только тогда, когда само солнце уже мертво, холодно и жестоко. в келье прохладно до дрожи в плечах, но Джойнс чувствует долгожданное тепло по щекам и в районе сердца, разливающееся по всему телу приятной негой. даже боль в ноге так тупо не ныла, заглушаемая присутствием Лита.              — ноги болят.              подмечает Лит тихо, на что подросток лишь слабо кивает. Лит кладет свои горячие руки, точно лава после извержения вулкана, на больные колени и бедра Мэтта, поглаживая и прикосновениями снимая тупую и настырно ноющую боль. это казалось чудом, Мэтт раскрыл рот от удивления: ноги словно облегчались в моменте. от этого парень улыбается по-глупому, тем самым радуясь настоящему облегчению, которого он не чувствовал уже очень долго. Лит склоняет голову влево, гладя Мэтта по груди в районе сердца, успокаивая бешеное сердцебиение.              — Мэтти, помнишь, мы на последней прогулке задал вопрос? ты так на него и не ответил…              Рей склоняется ниже, прищурив карие глаза, что будто бы были завешаны пеленой или серой дымкой, туманом. Джойнс затаил дыхание, вглядываясь в очертания Лита, запоминая каждую деталь, как картину Мона Лизы в Эрмитаже без возможности вернуться обратно в музей.              — …какая твоя заветная мечта?              а Мэтт уже был готов к ответу на вопрос: он после последней встречи каждую ночь то и дело, что обдумывал, как сказать покрасивее о двух незакрытых гештальтах. он отвечает совсем тихо, словно за деревянной дверью их подслушивают все священники, монахи и митрополит:              — хочу на озеро за лесом. и выбраться отсюда.              Лит кивнул, отклонился, убирая руку от груди, оставив шлейф золотого тепла и успокоения. Мэтт побаивался молчания друга: вдруг сейчас выдаст, что эти мечты — невозможны, что Джойнсу суждено гнить в монастыре до конца дней? но вся сущь Лайтры говорило обратное: он точно не осуждает.              — ну с озером я не знаю, попробую… а вот вытащить я смогу… прямо сейчас.              парень встал и бесшумно прошел к деревянной массивной двери, отперев, пропуская прохладный сквозняк. Лит поворачивается всем высоким телом на Мэттью на кровати, походя сейчас на старшего брата или отца.              — тебе только нужно сделать выбор: идти со мной или нет.              протягивает руку, так нежно и щемяще, что Мэтт невольно хотел подбежать и взяться за неё. но он призадумался: идти или не идти? остаться навсегда здесь или воспользоваться шансом и уйти с незнакомцем на край света, подальше от этого проклятого места? и Мэтт даже не смотрит в сторону первого варианта: настрадался. легко и беззаботно, как ребенок, он подрывается и подбегает к Литу, обнимая его за талию, прижимаясь к груди головой.              — с тобой и только с тобой.              Лит улыбается, погладив Джойнса по темным волнистым волосам. он даже не поправил Мэтта, что совершенно случайно обратился к нему на «ты», взяв за бледную и тонкую ручку, нуждающуюся в защите. Лит медленно бредёт с подростком по длинным, освещенным желтым светом ламп, коридорам. он по наитию находит запасной вход, выходя с предвкушающим парнем за скрипучую калитку, на давно ставшим родным некрополь. здание, такое пугающее и массивное, злобное и тревожное, провожало парней как-то нежно и ласково, как матери благословляют на дальнейший самостоятельный путь. пошел апрельский снег, что было удивлением для Мэттью. мелкие снежинки медленно кружились в воздухе, как в венском вальсе, укрывая каменистую дорожку, теряющуюся в могилах, белым нежным покрывалом.              — я сделаю всё, чтобы ты больше никогда не страдал…              Лит сжимает руку Мэтта сильнее, смотря с улыбкой на небо. апрельский снег… звучит, как признание в любви. или как освобождение от многолетних, надоедливых кандалов. Джойнс слышит эти хриплые слова, разворачивает высокое тело Лита на себя, улыбаясь так беззаботно и радостно, как делают только самые счастливые дети на свете.              — тогда пошлите к озеру! я знаю, где оно примерно находится…              Мэтт скачет рядом с Литом, как зайчонок, умоляя его пойти за ним. когда Лайтра всё же соглашается исполнить последнюю мечту мальчика, закатывая с улыбкой глаза, он идет за звонко смеющимся подростком, наслаждаясь их долгожданным безопасным союзом.       

***

             — Мэттью, вы снова не пришли на молитву! вас все ищут!              священник Кирилл с компанией из Вайзера и Кетсеки стоят рано утром у комнатки Мэтта в затемненном коридоре. священник Кирилл зол, как и всегда, барабанит в дверь двумя руками, смотрит в щели меж досками, но видит лишь белый свет из окна. Вайзер недовольно глядит с темени до пят на низкорослого мужчину с седыми волосами, что краснел от злости к молодому монаху, а Кетс игрался от скуки со связкой ключей, крутя их в руках.              — не хотите по-хорошему, будет вам по-плохому…              священник резко и агрессивно вырывает из рук Кетса связку ключей, судорожно ищет специальный ключ для этой кельи. Кетсеки и Вайз переглядываются хмуро, Вайзер хмыкает на поднятую бровь Кетса, что был явно в шоке от жеста батюшки. вдруг дверь распахивается, все трое всматриваются в помещение, как в первый раз: пошарпанные белые стены, идеально выкрашенный потолок, икона Божьей Матери прямо перед кроватью на стене, хлипкий темный стол и неизвестное черное пальто на табуретке. на кровати в белой рясе лежит Мэтт с расслабленным выражением лица: глаза его прикрыты, губы искривились в нежную улыбку, бледные и тонкие руки лежат по швам. он походил на спящего сладким сном парня, только сердце его уже не билось.              отец Кирилл явно потрясен. он осматривает тело подростка под пристальным взглядом Кетса и Вайза, молясь и причитая слёзно, прося прощения у мальчика:              — господи, сын Божий, прости… господи, прости, это я его погубил… я погубил…              Вайзер рассматривает Мэттью, кладет руку на грудь, хмурится под причитания и молитвы батюшки. тело еще теплое, но дыхания и сердцебиения нет, значит смерть наступила недавно. но как погиб Мэтт, думал парень. логическое объяснение только одно: сердце потихоньку угасало всю ночь, пока на рассвете не остановилось вовсе. Джойнс не выдержал физического насилия.              — отец Кирилл, прекратите! лучше позовите монахов, тело на отпевание отнесём, — батюшка был не в состоянии сходить за помощью, поэтому Кетс, цокнув недовольно, ушел за подмогой, оставив хладнокровного Вайзера наедине с плачущим на коленях священником и мертвым телом товарища. странно это всё. Вайз с тихим вздохом облокачивается о стену, слыша в тишине комнаты… смех за окном. он встрепенулся, услышав в нём нотки голоса Мэттью. показалось?              Вайз выглядывает в окно: на кладбище за голыми ветвями видно два силуэта: маленький силуэт в белом принадлежал Мэтту, это кудрявый парень понял по темной макушке. второй силуэт был высокий, одетый во всё черное, с ангельскими большими крыльями за спиной… стоп, а не его ли Мэттью описывал в лице «нового знакомого с кладбища» неделю назад?..       Мэтт задорно хихикал, прыгая вокруг Лита. он явно не замечал своих крыльев за спиной, красивых и больших, показывающих всю могущество святой души парня. а затем Джойнс, как маленький ребенок, хватает «нечисть» за руку, ведя куда-то вглубь кладбища, скрываясь за деревьями.              наблюдая за парнями а последний раз, Вайз улыбался. он был рад за друга, что, наконец-то, обрел покой и душевное счастье, хоть и таким способом. главное, чтобы ему было хорошо с «парнем с кладбища», думал со слабой улыбкой Вайзер, не чувствуя, как по щеке потекла горькая слеза.              а Мэтт, держась за руку Лита, под свой звонкий смех направляется с ним в сторону высыхающего безымянного озера, чтобы исполнить свою последнюю мечту, не подозревая, каким божеством стал после своего «конца»…       

***

      

«…А я скажу в ответ: ты не напугал!

Твой ценный совет мне никуда не упал.

И вообще тебя нет, ты выдуман мной!

И все, что ты скажешь - фактически ноль!

Все эти слова придумала я,

Мечтая одна, застыв у окна,

А в этом окне качается ель,

Кончается день, дичает Апрель…»