Открой, чтобы вспомнить

…Наверное, у каждого есть такие мелочи, которые, казалось бы, совсем незначительны и для кого-нибудь другого — просто мусор, не представляющий никакой ценности. Но для тебя они очень важны. Это может быть что угодно: вырванный из блокнота, исписанный неровным почерком листок, камень необычного цвета или даже самого простого, крышка от одеколона, салфетка из кафе, помятая сигаретная пачка, сломанный карандаш… Но эти простые и кажущиеся ненужными вещи хранят в себе дорогие сердцу воспоминания. Ты хранишь их, чтобы помнить. Чтобы однажды, открыв шкатулку своих секретов, вновь почувствовать то, что чувствовал тогда. Ты осторожно приподнимаешь крышку, и таящиеся в ней воспоминания оживают, а ты, прикоснувшись к ним, видишь то, что уже успел забыть, то, что уже давно осталось в прошлом. Далеком или не очень. Эти на первый взгляд не представляющие из себя ничего особенного вещи хранят твои воспоминания намного бережнее, чем собственная память. Безделушки, которые ты когда-то решил оставить себе… И которые сейчас уже стали частью твоего настоящего. Прежде ты никому и никогда не показывал эту шкатулку. Берег ее от посторонних глаз, прятал в стол, не желая, чтобы кто-то из тех немногих, изредка захаживающих к тебе, случайно на нее наткнулся. Ведь переживания и моменты, связанные с тем, что лежит в ней, слишком личные, чтобы делиться ими с кем попало. Но даже если бы этот кто-то на нее наткнулся и открыл, то ничего интересного в ней для себя не нашел бы. Вероятнее всего, у него возник бы вопрос: «Зачем хранить какое-то барахло?» Или не возник, и он просто подумал бы, что ты больной фетишист и немного не в себе. Но ты просто не хочешь, чтобы к тому, что дорого тебе, прикасался кто-то другой. И никогда не скажешь, что значат для тебя эти предметы. Ты вообще не думаешь и не представляешь даже, что когда-нибудь захочешь с кем-нибудь поделиться этим. Не просто захочешь, а сможешь. Сам. Сможешь открыть и показать, не опасаясь, что будешь выглядеть поехавшим дураком. Но однажды в твоей жизни появляется тот, кому ты, как будто так и должно быть, начинаешь доверять больше, чем себе. Тот, в ком ты уверен на сотни тысяч процентов. Тот, кто войдет в твою жизнь, не спрашивая разрешения. Ведь оно и не нужно, потому что он — тот, кого ты ждал целую вечность. Временами — теряя надежду. Временами — смирившись с ожиданием. Временами — сгорая от безысходности и боли. Кого ты звал, захлебываясь слезами, кричал, срывая голос… И перед сном, глядя в пустоту ночного неба, загадывал одно-единственное желание. Невозможно быть всегда одному, среди тысячи лиц теряясь, сходить с ума, ища того, кто твой. Кто стал бы им. Невозможно быть всегда в одиночестве. Твое одиночество заключалось не в том, что тебе было не с кем поговорить, не в том, что ты был никому не нужен, не в том, что тебя никто не замечал и не любил. У тебя всегда были знакомые, друзья, семья. И почти идеальная жизнь. Твои родители делали все, чтобы ты ни в чем не нуждался, окружали тебя заботой и вниманием, дали образование, которое ты смог потянуть. Они дали тебе все.

Как ты можешь считать себя одиноким, имея все это?

Но твое одиночество заключалось в том, что ты не мог никому довериться, не мог никому открыться, не мог чувствовать себя свободным ни с кем, кто тебя окружал. Ни с кем из своих знакомых, ни с любящими тебя родителями. Для них ты всегда был тем, кем они тебя знали, кем хотели знать и видеть. Ведь они дали тебе все. Кроме права на счастье. Нет-нет, они, конечно, не говорили тебе, что ты не должен быть счастливым или что не заслужил им быть, что должен страдать, а счастье — это не для тебя. Но если бы они узнали, что сделает тебя счастливым, это разбило бы им сердце. Они обязательно решили бы, что ты больной и тебе нужно лечиться. Узнай они о том, кто ты есть на самом деле, они бы ужаснулись... * …Ты искал его везде. На шумных улицах, в тихих уютных кафе, в барах, куда заходил с большой неохотой и надолго там не задерживался, в сомнительных клубах, цепляясь за призрачную надежду, что может, сегодня тот самый день. Сегодня все изменится… Но ты всегда терпел поражение. Разочаровывался. Отчаивался. Ты не ожидал, что найдешь его совершенно случайно. Там, где даже не подумал бы искать. Когда уже почти перестал верить, а желание и попытки найти незаметно превращались в редкие проблески угасающей надежды. Ты наткнулся на его след там, где бывал уже не раз. Где проходил проторенными тропами, шел на приветливо горящий свет в окнах, заглядывал в дома, где тебя принимали как гостя. Но ни в одном из них его не было, а стоило тебе спросить о нем, все дружелюбие хозяев исчезало, их улыбчивые лица менялись и искажались гримасами пренебрежения. — Зачем он тебе? — Зачем ты его ищешь? — С ним тебя ждет только разочарование. — Уходи, пока не поздно. — Посмотри, сколько вокруг тех, кто будет рад тебе. Кто поможет и защитит. Говорили они и вновь улыбались, но за улыбками ты чувствовал обман и ненависть. К нему. Гостеприимные люди, стремящиеся своими уговорами обратить тебя в свою лживую веру и сделать частью своей общины, никогда не избавили бы тебя от одиночества. Никогда не дали бы тебе свободу. Они предложили бы тебе свою иллюзорную, лишив возможности получить собственную. А однажды ты свернул со знакомой тропы, сбился и, не зная, куда идти, просто шел дальше, уходя вглубь, во мрак, где не было ни света, ни звуков, кроме звука твоих собственных шагов и дыхания. Там ты и нашел его след. Ты сумел разглядеть его в кромешной тьме. Сумел почувствовать, что этот след оставил тот, кого ты искал, кого звал в минуты отчаяния. И ты пошел за ним. По его следу. Сердце подсказывало тебе дорогу, теплящаяся в душе надежда позволяла не сдаваться. И чем ближе ты подходил, с каждым шагом в груди разгоралась боль, она жгла изнутри, а сердце сжималось от необъяснимого страха. Ты знал, что если он тебя не примет, обратно ты никогда не выйдешь. Никогда не вернешься туда, откуда пришел. Вернется лишь твоя оболочка, а сам ты погибнешь здесь, среди давящей гробовой тишины, и растворишься во тьме, став навсегда ее частью. — Что тебя сюда привело? — голос из мрака — единственный звук. Ты замираешь, глядя, как мгла рассеивается, являя взору окутанный сумраком лес, и туман, стелящийся у самой земли, движется, словно живой. Плавно обвивает стволы искривленных деревьев, медленно стекает вниз, поднимается клубами-волнами и сливается с сероватой дымкой. — Меня привела надежда, — отвечаешь ты. Тебе страшно до потери сознания, но ты держишься. Ведь весь этот путь ты проделал не для того, чтобы сейчас поддаться страху. Не для того, чтобы, промолчав, оказаться отвергнутым. — Твоя надежда погибнет здесь, — голос слышится ближе, но ты не видишь говорящего. — Здесь все погибает. Надежда, вера, ожидания, уверенность. Их смерть дает начало новому. Рождению ненависти, зла, зависти, презрения, глупости, заблуждений, слабости. И памяти. Памяти о том, кто забрал все. Кто перешел дорогу общине. Кто поселил в сердца людей ненависть и презрение к себе. — Ты забираешь все это? Но зачем? — спрашиваешь ты, вглядываясь в туман и стараясь увидеть собеседника. — Я питаюсь их негативом, — раздается из-под земли. — И я существую, пока обо мне вспоминают, пока меня презирают, пока обо мне говорят. Я буду существовать, пока они помнят. А помнить они будут долго. Проклиная, поминая последними словами, пуская слухи и сплетни. И чем чаще они будут вспоминать и думать, тем лучше для меня. Я живу, пока мое существование не дает им покоя. Голос вкрадчивый. Проникает в самое сердце, забирается в разум, и тебя затапливает спокойствием. Ты сам делаешь шаг в туман навстречу тому, кто в нем скрывается. — Ты не задаешь вопросов. И я не чувствую от тебя того, что чувствовал от других, — он все дальше и дальше манит тебя к себе. — Ни зла, ни обмана, ни неприязни, ни убежденности в том, что ты лучше других. Зачем ты меня искал? Шаг за шагом ты погружаешься в туман. Сначала по колено. Еще шаг — и серая дымка окутывает твои бедра. Тебе уже не страшно. Не страшно даже умереть и стать оболочкой, наполненной ненавистью и презрением, только бы увидеть его. Того, к кому ты так долго шел. — От одиночества, — говоришь ты, и твой шепот разносится эхом в этом лишенном всяких звуков лесу. — Мне нет места там, среди всех. Если тебе нужны чужие страдания — возьми мои. Ведь нет ничего больнее, чем чувствовать себя потерянным и обманывать самых близких людей. Быть среди всех одиноким. Не испытывать счастья, а только притворяться, что счастлив, — ты уже по пояс стоишь в тумане, но не останавливаешься и идешь дальше. — Забери мою боль и мое одиночество. И если позволишь, сделай так, чтобы я остался здесь навсегда. Я не хочу стать одним из тех, кто презирает тебя. — Ты действительно этого хочешь? — силуэт совсем близко, но в клубах густого тумана ты так и не можешь его рассмотреть. — Хочу, — говоришь, не задумываясь. Ты чувствуешь, как холодеет под ребрами, мороз ледяной змеей заползает под кожу, обездвиживает, не дает сдвинуться с места. Глаза щиплет от холода, проступившие горячие слезы катятся по щекам и, замерзая, превращаются в ледяную росу. Ты понимаешь, что это конец. И пытаешься представить, как умрешь. Медленно окоченеешь? Или твоя смерть будет мгновенной от остановки сердца? Или, может, сейчас земля уйдет из-под ног, и ты провалишься в глубокую яму, сломав шею? Ты закрываешь глаза и ждешь… Минуту. Пять. А может, гораздо дольше. Но ничего не происходит. Даже холод больше не ощущаешь. Под ногами мягкая листва. А вокруг все та же мертвенная тишина. И ты слышишь свое дыхание. Внезапно кто-то берет тебя за руки. Поглаживает большими пальцами по тыльным сторонам ладоней. Пальцы теплые, и кажется, что они обжигают твою ледяную кожу. Ты открываешь глаза. И смотришь, затаив дыхание. Он стоит перед тобой. И первое, на что ты обращаешь внимание — его глаза. Они такие же пепельно-серые, как все в этом мире. Светлые волосы. Тонкие заостренные черты лица. Взгляд режущий, не меняется, даже когда он, глядя на тебя, слегка улыбается углами губ. — Я сделал то, о чем ты просил, — говорит он. Ты хочешь что-то сказать, не веря, что это все. Не понимая, что вообще происходит, почему ты еще не умер и что будет дальше. Но не успеваешь. Чужие губы накрывают твои. Срывают несказанные слова. Он слегка прикусывает, играет своим языком с твоим, проводит кончиком по небу. — Я столько раз звал тебя, — беззвучно шепчешь ты в его губы и так не хочешь отрываться от них, как будто, разорвав поцелуй, ты навсегда потеряешь его… Ты хочешь задержать этот миг, остановить время, обнять его за плечи, прижаться к нему продрогшим телом, ведь ты так долго искал его, так долго ждал этой встречи. Он снова кусает. Сильно. Больно. До искр в глазах. До головокружения. Чувствуешь, как ноги отрываются от земли. Под тобой больше нет ничего, кроме пустоты. А потом ты летишь, опять оказавшись в кромешном мраке. И падаешь, падаешь, падаешь. Вниз или вверх — этого ты не знаешь. Задыхаешься от того, что нечем дышать. В надежде ты делаешь последний вдох. Легкие обжигает, и ты теряешь сознание. * Ты вскакиваешь и, сидя на кровати, оглядываешься по сторонам. Занавески лениво покачиваются, потревоженные легким ветром. Солнце уже успело отвоевать для себя целую стену в комнате, и теперь стена напротив кровати выглядит на несколько тонов светлее, чем все остальные. Верхний ящик комода чуть приоткрыт, и из него свисает рукав твоей футболки с принтом логотипа «Нирваны». И аромалампа на своем месте — стоит на тумбочке, где ты ее вчера и оставил. С улицы опьяняюще пахнет черемухой и пионами, а из кухни не менее опьяняюще — кофе и только что пожаренными тостами. «Все хорошо. Это только сон…» — проговариваешь про себя заученные еще с детства слова. Тогда они отлично помогали отгонять ночные страхи. Но сейчас ты это делаешь не для того, чтобы прогнать страх. Страх ты не испытываешь. Это нечто другое. Сон был настолько реалистичным, настолько материальным, что кажется, будто ты на самом деле побывал этой ночью там, блуждая в том лесу, и до сих пор ощущаешь прикосновения чужих губ и обволакивающий щиколотки холодный туман. Но все же это всего лишь сон… Ты нехотя поднимаешься, скидываешь с себя съехавшее почти ниже пояса одеяло и, сонно потягиваясь, идешь на кухню. Ненадолго останавливаешься, глядя, как он, стоя возле плиты к тебе спиной, варит кофе. Тостер щелкает, подбрасывая еще одну пару тостов. Он оборачивается, улыбается в ответ на твою заспанную улыбку. — А я уже подумал, что придется будить, — говорит он и, прежде чем заняться тостами, быстро касается своими губами твоих. — Давай в душ и завтракать. Все почти готово. Ты обожаешь кофе, который он варит. И тебе никто не сможет его заменить. Ни ЕГО, ни его кофе. С удовольствием делаешь глоток, хрустишь тостом, кроша на тарелку. Ты счастлив. Все идеально. И это утро, и кофе, и тосты. И даже настроение, несмотря на то что сегодня тебе придется целый день провести одному. Теперь у тебя есть множество занятий, которые тебе по-настоящему нравятся и интересны. Ты ходишь в зал три раза в неделю, занимаешься с репетитором — просто для себя, чтобы подлатать некоторые бреши в знаниях, много читаешь, ходишь гулять в лес. Ваш общий частный дом находится в двадцати километрах от города и всего в десяти минутах ходьбы до озера. Ты проводишь свое время так, как хочешь. Со своими старыми знакомыми ты уже давно не общаешься. Та жизнь навсегда осталась в прошлом, и ты даже не скучаешь по ней. Потому что теперь у тебя, наконец, все наладилось. Теперь у тебя новая жизнь. Теперь у тебя есть ОН и новый круг общения. Ты поддерживаешь связь только с родителями. Они, конечно, не знают о твоем выборе, не знают о твоих отношениях, для них ты все тот же, кем они тебя знали всегда, кем хотели видеть. Но сейчас они видят тебя по-настоящему счастливым. Ты снова хрустишь уже немного остывшим тостом, предварительно положив сверху кусок ветчины. «Неплохо бы было сегодня приготовить на вечер что-то особенное. Ужин на двоих. Не заказывать уже готовое, а сделать все самому», — думаешь ты и хитро улыбаешься, посматривая на него. Любуешься его чертами лица, ставшими за это время такими родными и от этого еще более любимыми. Он замечает твой взгляд, отрывается от кофе и ставит кружку на стол. Ты смотришь в его глаза цвета серого пепла и внезапно опять будто возвращаешься в тот сон. Странный. Непонятный. И чем больше ты думаешь о нем, тем ярче становятся образы. Ты начинаешь выстраивать по порядку все, что там было, что видел, собирая по мелочам, обрывками… А его глаза… Он был в том сне. — А ты помнишь, как мы познакомились? — спрашиваешь ты и делаешь притворно-задумчивое лицо. — Если ты так намекаешь, что через неделю у нас будет год, то можешь не беспокоиться. Я помню, — с усмешкой отвечает он. — Хорошо, что ты это помнишь, — ты улыбаешься, стараясь сохранить непринужденность беседы. — Но я спросил про другое. Ты помнишь, как именно мы познакомились? — Такое, даже если очень постараться, не забудешь. Не каждую ночь приходится спасать психов, желающих утопиться в пруду, — говорит он и, заметив, что свой тост ты уже съел, делает тебе еще один такой же с ветчиной. — Я ведь из-за тебя тогда чуть спор не просрал. Почти доплыл до берега, а там какой-то придурок, то есть ты, ходит у воды и хрень несет про какие-то следы, про то, что надежда привела и все такое. Я еще остановился, где помельче, понаблюдать, что дальше будет, а ты меня заметил и в воду полез. В одежде. Идешь ко мне, как не в себе, и продолжаешь — «Забери мою боль, забери одиночество». Я и подумал, может реально псих или кто по голове настучал. Не бросать же такого. Утонет еще. Ты слушаешь с улыбкой. Тогда он еще не знал, что плавать ты и правда не умеешь. Сколько отец ни пытался научить тебя, ему это так и не удалось. И ты точно утонул бы, наверное. Если бы не он. Это ты помнишь. С его слов. Со слов его друзей, с которыми он в ту ночь отдыхал на противоположной стороне пруда, а после нескольких литров пива и кое-чего покрепче решил на спор переплыть пруд. А еще кто-то из посетителей и администрации ближайших от пруда кафе поговаривали, что видели тебя в тот вечер. Невменяемого. Ты и там успел побывать, приставая к людям с идиотскими расспросами. Об этом тебе потом тоже рассказывали и он, и те пацаны из его компании. Сам ты тогда действительно был не в себе, потому что себя не помнил вообще: ни где был, ни что делал. Как будто наваждение какое-то нашло, лишив на время рассудка. Но что бы тогда ни случилось там на берегу, в ту ночь он отвез тебя к себе, до утра просидел возле кровати и отпустил домой, только когда убедился, что ты в норме. После этого вы начали общаться. Быстро сблизились, и ваши отношения перешли на новый уровень. Потом были прогулки до утра, встречи в тайне ото всех, первый секс в его съемной квартире и решение жить вместе. Все развивалось так стремительно, что за этот год вы стали настолько близки, будто знали друг друга целую вечность. И ты веришь ему. Веришь всему, что он говорит. Потому что то, что он говорит - логично. А то, что произошло тогда с тобой… Может случается от переутомления, от стресса, от постоянных переживаний. Психика не выдерживает и подбрасывает такие сюрпризы. — Наверное, ты уже сотню раз успел пожалеть, что спас меня, — нагло улыбаешься, принявшись за приготовленный тост. — Ни разу, — серьезно говорит он. Но почему-то этот сон или что бы то ни было не дает тебе покоя. Как будто ты не просто каким-то образом оказался там этой ночью, а оставил что-то в том месте. Что-то забыл. И это навязчивое состояние не проходит и не отпускает тебя… Ты думаешь об этом весь день, пока его нет. Пытаешься читать, но не можешь сосредоточиться. Отменяешь занятия с репетитором, потому что понимаешь, что впустую потратишь время. Заказываешь на дом доставку продуктов, не рискуя садиться за руль в таком состоянии. Ты не можешь избавиться от лезущих в голову мыслей и опасаешься, что можешь отвлечься на них в самый неподходящий момент. И только вечером, когда он возвращается, тебя отпускает. И все встает на свои места, когда он рядом. Когда ты смотришь в его глаза цвета серого пепла. Когда он обнимает тебя. Когда целует пошло и мокро, до крови искусывая твои губы. Когда говорит такое, от чего ты краснеешь и готов на коленях упрашивать трахнуть тебя. Когда берет без спроса, неожиданно, даже неподготовленного, грубо вбиваясь в твое тело. Когда после зацеловывает оставшиеся на твоих запястьях и спине следы и, прижав к себе, успокаивающе гладит по плечам и многострадальной заднице. Когда почесывает голову, ероша волосы… * Всю неделю ты не вспоминаешь о том сне и вообще забываешь его. Опять входишь в график: зал, репетитор, прогулки на свежем воздухе. За день до вашей первой годовщины тебе в голову приходит идея навести порядок в доме. Вы всегда держите дом в чистоте, но сегодня ты решаешь заглянуть в те места, куда уже давно не заглядывали. В тумбочки, на верхние полки шкафов, которые используются только для хранения коробок с обувью, и в ящики стола. И там, под стопками бумаги для принтера и папок с документами, ты находишь свою старую шкатулку. Ты не открывал ее уже очень давно. Года два точно. Просто потому, что нечем было пополнять свою коллекцию, а может, уже прошло то время, когда тебе было интересно заниматься этим. И с момента переезда ты даже забыл про ее существование. Ты проводишь пальцами по деревянной крышке, очерчивая вырезанные на ней узоры. Улыбаешься, вспоминая, как собирал разные кажущиеся важными тогда мелочи, и тебе очень хочется открыть, заглянуть, вспомнить. Но вместо этого ты берешь шкатулку и идешь в комнату. — Я хочу кое-что тебе показать, — говоришь ты и присаживаешься на диван рядом с ним. — Я никогда раньше ни с кем не делился этим. Ты немного волнуешься, но тебе хочется, чтобы он увидел то, что никто никогда не видел. То, что всегда было только твоим личным. — У тебя были от меня какие-то секреты? — он улыбается и с интересом смотрит на шкатулку в твоих руках. — Если только совсем чуть-чуть, — ты опускаешь лапку затвора замка и, немного помедлив, приподнимаешь крышку. Сердце начинает учащенно биться, когда ты вновь видишь все то, что когда-то заботливо берег. Мелочи, связанные с разными моментами твоей жизни. Первым ты достаешь брелок. Простой кусок янтаря величиной с половину грецкого ореха. — Отец привез из Калининграда. Его тогда на месяц отправили в командировку, — рассказываешь ты, вспоминая, как брелок оказался в твоей шкатулке. — Мне тогда было шесть. И я очень ждал его возвращения. Он никогда так надолго не уезжал, а когда вернулся, я радовался так, как не радовался тому, что через несколько дней должен был быть мой День Рождения. А этот брелок и потом остался самым дорогим подарком. Даже дороже всяких тачек на пульте управления и пятизарядного бластера с лазером. Помнишь, такие раньше продавались? — Мне, наверное, не до бластеров тогда было, — говорит он с усмешкой и пожимает плечами. Следующим ты берешь камень. Да, камень в твоей шкатулке тоже есть. Самый обычный. Небольшой. Серый, с вкраплениями поблескивающей слюды. — А это я привез, когда мы с родителями ездили на Байкал. Тогда я был там первый раз в жизни. И захотел сохранить воспоминания о том отдыхе. Конечно, фотографий на память тоже было немало. Но фотки так не передадут то, что хранят в себе вещи с таких мест. Ты откладываешь в сторону те предметы, чьи истории уже рассказал. Твой взгляд натыкается на пустую пачку сигарет «Винстон компакт» с кнопкой, и ты, слегка смутившись, достаешь и ее. — Мои первые сигареты, — говоришь ты. — С ними меня связывают не воспоминания, а немного другое. Родители до сих пор не знают. Почему-то даже сейчас стремно при них курить. А это, — ты киваешь на пачку. — Как знак того, что я когда-то рискнул сделать то, чему бы они точно не обрадовались. Даже подвиг, наверное, совершил, — тихо смеешься ты. Он улыбается, заметив, как ты смущаешься, рассказывая о своих воспоминаниях. Дальше — тетрадный листок с неровным оборванным краем. — Я писал это маме, когда она лежала в больнице. Хотел написать письмо. Настоящее, а не отправлять пустую смску с этими смайлами, заменяющими эмоции. А потом передать ей в самодельном конверте. Думаю, получить такое ей было бы приятнее. Но не получилось, ее выписали раньше на два дня. А свое письмо я так и не решился выбросить, ведь я многое вложил в него. И чувства, и пожелания, и личное. А выбросить такое, наверное, так же, как выбросить то, о чем я хотел ей сказать тогда… Ты протягиваешь ему листок. — Можешь прочитать. — Не нужно, это твое личное. О том, что в нем написано, должен знать только ты, — он берет его и убирает к уже просмотренным вещам. Под письмом — несколько открыток. — От деда и бабушки, — ты снова вручаешь ему свои воспоминания. — Они на каждый мой День Рождения дарили такие. Наверное, у старых людей так принято. Но мне они все равно очень дороги. Дороги, как память о тех людях, которых больше нет. В этих открытках осталась частица их любви. А потом ты вдруг неловко улыбаешься, заметив почти на самом дне несколько вырезанных цветных снимков. — А это кто? — он уже более заинтересованно заглядывает в шкатулку. — Это… — ты заминаешься, пытаясь перестать улыбаться. — Это какой-то актер или модель, я точно не знаю, — говоришь ты, глядя на вырезки, но не достаешь их. — Он мне нравился когда-то давно, еще по школе. Я случайно наткнулся в интернете на его фото и решил распечатать. В ноуте держать такое я бы не решился. На вырезках все вполне пристойно, ни обнаженки, ни каких-то откровенных поз. Просто цветные изображения пацана в полный рост и несколько крупным планом. — Значит, такие тебя цепляют? — подъебывает он и издевательски улыбается. — Я похож на него? — Это было давно, и он мне уже не нравится, — ты делаешь обиженное выражение лица. — И вообще, ты намного лучше. Но он не отстает и тянется к шкатулке, обхватывает тебя рукой за спиной и несильно хватает за ребра. Это безумно щекотно. Ты зажимаешься и орешь сквозь смех, что он дурак, просишь прекратить. Но пока ты отвлекаешься, он успевает вытащить несколько вырезок. — И что тебе в нем так понравилось? — с усмешкой спрашивает он, разглядывая картинки. — Обычный тип, только тюнингованный. Ты же по любому хотел с ним поебаться. Даже представлял такое, и не раз. — Дурак ты. Я вообще могу их выбросить. Они мне все равно больше не нужны, — ты еще продолжаешь смеяться и уже собираешься отобрать у него эти идиотские вырезки, но замечаешь на самом дне шкатулки то, что скрывалось под этими на самом деле ненужными распечатками. И замираешь. В полной растерянности и непонимании. В животе что-то начинает неприятно тянуть, под самыми ребрами расползается паутиной холод. Ты отчетливо видишь на дне шкатулки лист графитового цвета и на мгновение перестаешь дышать из-за подступившего к горлу кома. Кажется, что ты сейчас задохнешься, воздух становится тяжелым и разряженным, как перед грозой. Пахнет сырой землей. На тебя накатывает неопределенная, неуправляемая тревога, ужасающее предчувствие неизбежного. Ты смотришь на этот лист и боишься к нему прикоснуться. Боишься, потому что знаешь, что если сделаешь это, случится нечто непоправимое. — Это нереально. Это мне только кажется. Это просто невозможно, — шепчешь ты, не веря своим глазам. Он неподвижно сидит рядом и молча глядит на лист, а потом поворачивается к тебе и спрашивает: — Что это? — его вопрос проникает в твою голову, тупой болью ломая кости черепа. — Это не по-настоящему. Этого нет, — повторяешь ты раз за разом. Встряхиваешь головой, закрыв глаза, надеясь, что видение пройдет. Но оно не проходит, и этот чертов лист так же лежит на дне шкатулки. Неожиданно он протягивает руку, берется за тонкий корешок и подносит к лицу. Всматривается в черные прожилки, медленно поворачивая его другой стороной. И улыбается только губами. Ты смотришь, как завороженный, а в его глазах на пепельного цвета радужках появляются мелкие трещины, они разрастаются, тянутся к зрачку и становятся похожими на те прожилки… — Ты спрашивал, помню ли я, как мы познакомились, — полушепотом говорит он, берет тебя за руку и поворачивает ладонью вверх. А ты даже не сопротивляешься, не пытаешься освободить руку. — Но помнишь ли ты сам? Лист ложится в твою ладонь. — А теперь смотри, — его голос отдаляется, глохнет и тонет в тишине. Комната начинает плыть, штукатурка лоскутами отслаивается от стен, с провисшего потолка кусками падает краска и разлетается по полу белым крошевом. Мебель плавится как воск, превращаясь в нечто бесформенное. Пол искривляется, ломается паркет, будто земля под домом ожила и зашевелилась. Ты не можешь сдвинуться с места. Сидишь, застывший в одной позе, в ужасе глядя на то, что происходит вокруг. А потом снизу, прямо под тобой, внезапно проседает пол, и через мгновение ты уже ничего не видишь. Вокруг лишь мрак, окутывающий со всех сторон, и ты падаешь, как в том своем сне. Летишь в кромешной темноте и из последних сил пытаешься закричать, но не слышишь свой голос. Закрываешь глаза или думаешь, что закрываешь. Во тьме не разобрать. Под веками жжет, жжет в горле и в легких. И это жжение становится все сильнее. Ты уже перестаешь осознавать себя, перестаешь вообще ощущать свое тело. Будто оно распадается на частицы, и тебя просто больше не существует… Сначала ты чувствуешь только холод. Холод во всем теле, он пронизывает насквозь. Ты пытаешься пошевелить пальцами, и это тебе удается. Прислушиваешься к своим ощущениям. Нет ни жжения, ни боли, делаешь глубокий вдох со страхом, что сейчас почувствуешь обжигающий огонь в горле, проникающий в легкие. Но ничего не происходит. Только воздух, тяжелый и разряженный, как перед грозой. Ты распахиваешь глаза, и темнота рассеивается, являя тот туманный лес. Озираешься по сторонам. Вокруг бесконечная серость, проглядывающие из пелены густого тумана голые скрюченные ветви деревьев, пепельное небо над головой, а под ногами листья графитового цвета с черными прожилками. И оглушительная тишина… Но ты больше не испытываешь страх. Не испытываешь боль. И тебе почему-то легко и спокойно. — Теперь ты вспомнил? — спрашивает он и обнимает тебя со спины, прижимаясь своим горячим телом к твоему холодному. — Ты хотел, чтобы я забрал твою боль и одиночество. И я сделал это, как смог. Теперь у тебя другая жизнь. — Да, — отвечаешь ты. Ваши голоса — единственные звуки в этом месте. — Здесь все погибает. Надежда, вера, ожидания, уверенность, — шепчет он тебе на ухо. — И их смерть дает начало новому. Рождению ненависти, зла, зависти, презрения, слабости… Но ты пришел с другим. Здесь умерла твоя боль и одиночество. А когда умирает что-то негативное и разрушительное, рождается что-то противоположное. — Я знаю, — так же полушепотом говоришь ты. — Тогда рождаются счастье и любовь. — А ты сообразительный, — с усмешкой отзывается он, играя языком с мочкой твоего уха, и от этого тебя дико мурашит. — Холодно тут. Может, пойдем домой? — ты оборачиваешься, глядя в самые красивые глаза на целом свете. Ловишь его губы, жесткие, но такие желанные. И, приоткрыв рот, пропускаешь его язык, дразняще поглаживая своим… * — А знаешь, о чем ты в этот раз не сказал? — спрашиваешь ты и прижимаешься к нему, закинув ногу на его бедро. Одеяло отброшено в сторону, и большая его часть, сползшая с кровати, лежит на полу. Он вопросительно смотрит на тебя, поглаживая по плечу. — Про память, — ты улыбаешься, любуясь родными чертами лица. — Про память о том, что ты, забрав все, поселил в сердца людей ненависть и презрение к себе. И теперь они всегда будут тебя презирать и ненавидеть. — Значит, забыл, — безразлично говорит он. — Это и не важно. Пускай ненавидят и презирают. Главное, чтобы почаще поминали и припоминали. Для меня их презрение и ненависть как воздух. — Я хотел сказать совсем про другое, — ты приподнимаешься, едва ли не сверху на него укладываешься и устраиваешься подбородком на его груди. — Может, кто-то и будет вечно тебя ненавидеть и поминать последними словами, но не я. Я пришел к тебе со своей болью, и ты ее у меня забрал, а взамен дал то, чего у меня никогда не было. В мое сердце ты поселил только счастье, любовь и благодарность. — И ты в мое, — хитро улыбается он. — У нас взаимовыгодные отношения. — Я больше предпочитаю другие, —говоришь ты, сонно зевая. — Взаимные...

***

Заблудился во сне.

Заболел-осмелел в дурмане.

Не такой как все.

Что забыл в мороке-тумане?

Боль клыками в плоть.

Отрезвить пытается тщетно.

Он не твой Господь.

У Него таких жертв несчетно.

По следам Его — в лимб.

И в игнор обещание рая.

Ты серьезно влип.

Он тебя поглотит, играя.

Превратишься в гниль,

Как другие пропащие души.

Сам себя в утиль…

Что ж ты делаешь? Стой! Послушай!

А ты все идешь.

Прямо в лапы монстра-тумана.

Ты Его зовешь.

Не имея ни прав, ни плана.

Ты Ему — себя.

Без условий, лжи. Без остатка.

Честно, не скорбя

О той жизни приторно сладкой.

Пан или пропал.

Пусть погубит или избавит…

Ты Его так ждал.

Отступить никто не заставит.

Платой вышла боль.

В темноте к Нему прикоснуться.

А взамен — любовь…

Это сон? Так страшно проснуться…

— Ты чего кричишь?

— (поцелуй) — Туман снова снился?

Обнял и молчишь.

Ты так рад, что Он взял и сбылся.

Lello.