In our DNA

Глава 1.

Run, boy, run! This world is not made for you.Run, boy, run! They’re trying to catch you.Run, boy, run! Running is a victory.Run, boy, run! Beauty lies behind the hills.

Woodkid, Bruno Bertoli Run boy, run

***

Чёрный лимузин с затемнёнными стёклами стоял в глухом переулке, дождь хлестал по крыше, как нетерпеливые пальцы, а внутри царила душная тишина, нарушаемая только прерывистыми стонами и хриплым шёпотом. — Завтра ты станешь её мужем… — Лола выгнула спину, её голос дрожал от наслаждения, но в нём звучал яд. — Будешь целовать её перед алтарём… а потом иметь в постели, притворяясь, что тебя это волнует. Натан резко вогнал в неё пальцы, его движения стали грубее, требовательнее, словно он вымещал на ней свою жестокую нетерпеливость. — Я сказал — заткнись. Его вторая ладонь шлёпнула её по щеке — громко, звонко, оставляя алый след. Лола вскрикнула, но тут же засмеялась, её ногти впились ему в плечи. — Ой, разозлился? — она запрокинула голову, её губы растянулись в оскале. — Ты же сам знаешь, это всё для нашей общей цели. Он стиснул зубы, его свободная рука вцепилась в её черноту волос и резко дёрнула, заставляя вскрикнуть по-настоящему. — Последнее предупреждение. Но Лола не собиралась сдаваться. — Она уже купила тебе подарок на свадьбу, — её голос прерывался, но насмешка в нём не исчезала, — Дорогие часы… с гравировкой «Любовь навеки». Натан взбесился. Он резко развернул её, прижав лицом к холодному стеклу, и вжал в неё пальцы с такой силой, что она непроизвольно дёрнулась. Его другая рука обхватила её горло, не перекрывая дыхание полностью, но давя ровно настолько, чтобы в глазах поплыли тени. — Ты думаешь, что можешь меня провоцировать? — он пригнулся, его зубы сжали её мочку уха, не кусая, но обещая боль. — Я раздавлю тебя, когда захочу. Лола задохнулась, её тело напряглось, но не в попытке вырваться — она выгнулась, прижимаясь к нему, её губы дрожали в извращённой улыбке. — Попробуй, — она прошептала, её голос был хриплым от его хватки. — Но тогда… кто достанет тебе её брата? Натан замер. Его пальцы ослабли, но не отпустили. Лола воспользовалась моментом. — Она доверяет мне больше, чем тебе, — её губы коснулись его скулы. — Если я скажу ей правду. Он резко дёрнул её за волосы, заставляя зашипеть, но Лола тут же засмеялась, её пальцы впились в его бёдра, прижимающиеся к её заднице. — Ты же не выносишь даже мысли об этом, да? — она приподнялась, её дыхание отразилось на стекле. — Но завтра ты наденешь этот дурацкий смокинг… скажешь «да», и будешь её так же трахать. Она резко вывернула руки, сжимая его член через брюки, заставляя вдохнуть. — Я вижу тебя насквозь. Натан прижал её к сиденью, его колени раздвинули её ноги с грубой силой. Его пальцы уже вдалбливались в неё, но теперь ещё жёстче, ещё безжалостнее. — Ты слишком много говоришь… — он пригнулся, его губы скользнули по её шее, но не в поцелуе — в угрозе. — Может, тебе стоит напомнить, кто здесь главный? Лола застонала, но её голос был полон издевки. — Ой, Натан, ты же не хочешь испортить меня перед завтрашним днём, — она прижалась к коже сидения под своим телом, её тело извивалось, но не в попытке вырваться, а чтобы подддразнить. — А то вдруг я не смогу сдержаться и расскажу Мэри… какой её жених на самом деле. Натан резко начал давить, его пальцы ушли глубже, вырывая у неё рваный вздох, но Лола тут же закусила губу, подавляя звук. — Попробуй… — он прошипел, склоняясь над её ухом, его голос звучал, как скрежет металла. — Но сначала вспомни… кто владеет всеми твоими грязными секретами. Лола замерла — лишь на секунду. Потом её губы растянулись в ухмылке. — Ох, милый… а ты уверен, что все их знаешь? Натан вынул пальцы, его дыхание было тяжёлым, но глаза горели холодным, нечеловеческим блеском, прожигающим ей спину. — Завтра я женюсь… — он провёл большим пальцем по её влажным губам, размазывая ей слюну по подбородку. — А послезавтра… мы с тобой поговорим. Лола рассмеялась, её рука поймала его запястье, останавливая его. — Не волнуйся… я приготовила тебе свадебный подарок. — она развернулась под ним, сверкая глазами. — Маленькие вести из лаборатории. Натан замер, его пальцы непроизвольно сжались. — Что именно? Но Лола уже поправляла юбку с выражением невинности, которое бесило его больше всего. — Узнаешь… если будешь достаточно хорошим мальчиком завтра.

***

Мэри была счастлива, когда выходила замуж. Натан был прекрасным партнёром — галантным, красивым, а главное — заботливым. Она представляла, как через год они будут вместе гулять по саду возле их дома, как он будет улыбаться и плакать от радости, глядя на их малыша. Но сейчас её сердце сжималось от странного предчувствия. Вот она стоит на предцеремониальной примерке свадебного платья, а рядом её брат, Стюарт, счастливо поглаживающий её руку. — Стью, я так счастлива! Я люблю его всем сердцем. Люблю их обоих! — Я знаю, — он улыбнулся, но в глазах мелькнуло что-то тревожное. — Но ты всё-таки возьми. Хэтфорд протянул ей толстый белый конверт. — Мало ли что. Ты носишь под сердцем двухнедельного ребёнка, а я… я уже не так молод, чтобы верить в сказки. Мэри засмеялась и толкнула его в плечо. — Да, ты такооой старый, на целых три года меня старше! Это что же, я своему ребёнку стану бабушкой в его трёхлетие? — Ну почему же трёхлетие? — Стюарт фыркнул, доставая трубку. — Считай, в четырёхлетие! Они смеялись, но в его смехе слышалась фальшь. — Ну хоть платье оцени, — Мэри показала на себя, — ты же имеешь «хороший изысканный британский вкус». — Ещё раз процитируешь нашу бабушку, и она восстанет из мёртвых, чтобы поправить твой «британский» акцент, — он изобразил ковычки, но его улыбка не дотянула до глаз. Мэри почувствовала холодок. — Ладно, пора отдавать тебя в руки Лолы, — Стюарт поклонился и подал ей руку. — Карета подана, миссис Веснински. Или тебя ещё рано так называть? — Пока можешь звать меня просто леди Мэри, — она улыбнулась, но что-то внутри сжалось. — Лола попросила прийти на пять минут позже, готовит сюрприз, — он взял её под руку, но его ладони в перчатках дрожали. — Стью, неужели ты не разузнал, что? — Мэри притворно ахнула. — А может, ты знаешь, но не говоришь? — Всё-всё, только я тебе ничего не говорил, — он оглянулся, будто проверяя, нет ли подслушивающих, и прошептал: — Браслет на ногу. Золото высшей пробы… с красным рубином. Мэри замерла. — Ты рассказал ей про рубины?! — её голос дрогнул. — Нет, не то, что я их люблю; то, что они опасны для мутантов?! — Это знают немногие, она просто теперь одна из них, — он отмахнулся, но избегал её взгляда. — Твой камешек мне не страшен. Я же до сих пор с головой, хоть и видел его, представляешь? — Стюарт, это не шутки. — Её голос стал ледяным. — На тебе перчатки… не потому что ты его трогал? Он замер. Мэри молча схватила его руку и резко стянула перчатку. Кожа под ней была покрыта красными прожилками, будто прожигаемая изнутри. — Это не от рубина, — он попытался вырваться, но она сжала его запястье так, что кости хрустнули. — Врёшь. — Её шёпот был острее ножа. — Ты знал, что пострадаешь. И всё равно взял его. — Мэри, я… — Зачем? — её голос сорвался. — Ты же знал, что это оставит на тебе следы. Непоправимые следы. — Я хотел проверить… — Проверить что?! — она вскрикнула. — Насколько сильно я тебя люблю? Ты думал, я прощу тебе эту ложь? Стюарт потупился. — Я не хотел тебя расстраивать… — Нет, — её голос дрожал. — Ты хотел, чтобы я выбрала. Между тобой и Натаном. Между тобой и ребёнком, когда бы все видели, что ты даришь мне мой любимый камень на украшении, и у меня не было бы возможности отказаться. Ты дал мне в руки оружие против себя самого. Она отступила назад, и в её глазах плескалась не только боль — но и ярость. — Улетай обратно в Великобританию. — Мэри! — он шагнул к ней, но она отпрянула. — Уходи, Стью. Возвращайся домой. — Я больше не буду врать! — Я не верю тебе, — её шёпот был как приговор. — Я ненавижу, когда тебе больно, твою ложь я ненавижу ещё больше. Я не позволю тебе подвергать себя опасности и риску, отдавая нам оружие против тебя и любых мутантов. А о ребенке ты подумал? А если мой сын был бы в итоге мутантом? Ты знаешь, как рубины могли бы повлиять на его здоровье, учитывая мой контакт с ними? Стюарт застыл. Его лицо исказилось, будто он впервые осознал — ребёнок, пусть и был от человека, но, поскольку было до конца так и не изучено, какая мутация и как позволяет людям изменяться, то Мэри была права. Будущий племянник действительно мог бы пострадать, если бы был мутантом. Мэри развернулась и пошла прочь. Он не побежал за ней, потому что теперь понимал, что натворил. Он просто стоял, сжимая в кулаке бесполезные перчатки. Мэри не отступилась от планов, не смотря на произошедшее. Она не собиралась рассказывать, что её брат был мутантом: достаточно было ему угроз, когда он итак рассказал всем, что работает в лаборатории, которая с ними связана; буквально когда он собственноручно хотел отдать ей то самое украшение и рассказал Лоле и Натану, что мутантам страшны рубины. Мэри любила и доверяла своим избранному и лучшей подруге, но ей было плевать, если они угрожали тому, кто ей всегда был родным и всегда её защищал. Поэтому, не смотря даже на всю любовь, ставить под удар секрет Стюарта она не собиралась. Она вбежала в зал с подозрительно хлюпающими звуками. — Стюарт не придет. Лола замерла. «Опять.» Он всегда ускользал. Как будто чуял, что она пытается вытянуть из него информацию. Как будто насмехался над ее попытками контролировать ситуацию. Или просто судьба ненавидела её. — В Англии срочные дела, — Мэри пожала плечами, но в глазах у нее стояла обида и слёзы. Лола стиснула зубы. «Блять.» Она рассчитывала на Стюарта. На его неосторожные слова, на его искренние откровения. Но теперь — пустота. А значит, все ее планы рушатся. — Не переживай, дорогая, — она заставила себя улыбнуться, сжимая Мэри в объятиях. — Ты же знаешь, мужчины и их бизнес. Но внутри все кипело. «Он знает. Он сбежал.» И она ничего не может с этим сделать. — Знаешь, я доверяю тебе, поэтому думаю, что ты должна узнать первой. Возможно это не самый подходящий момент, но я надеюсь, ты разделишь со мной радость? Пауза. У Лолы запульсировали виски от нетерпения. — Я беременна. Лола почувствовала, как земля уходит из-под ног. «Что?» Расческа выпала из ее пальцев. — О… — ее губы дрогнули, растягиваясь в фальшивой улыбке. — Это же… замечательно! Но внутри — ледяная ярость. Натан. Они договорились. Использовать Мэри. Никаких ошибок. Никаких детей. А теперь… «Он нарушил правила. И теперь у него с ней что-то, чего у меня никогда не будет.» — Ты… уверена, что он обрадуется? — она осторожно спросила, притворяясь заботливой. — Конечно! — Мэри сияла. Лола сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Идиот. Эгоистичный, тупой идиот.» Но она ничего не могла сделать. Ни с Натаном. Ни с Мэри. Ни со Стюартом, который все знал и просто смеялся где-то далеко. Она осталась одна. С пустыми руками. И с ненавистью, которая медленно заполняла ее изнутри.

***

Моя комната. Большая. Слишком большая. Свет падает из высокого окна длинными бледными полосами, в которых медленно танцуют пылинки. Они кружатся, поднимаются и опускаются, будто не решаясь упасть на пол. Мама говорила, что это маленькие феи, но я знаю — это просто пыль. Как и всё остальное. Потолок. Высокий-высокий. В углах — те самые звёздочки, которые мама клеила, стоя на стремянке, смеясь, когда я кричал: «Ещё левее! Нет, правее!» Теперь они тусклые, некоторые уже отклеились по краям. Я считаю их каждую ночь. Семь в одном углу. Шесть в другом. Пять… Сейчас я не считаю звёзды. Я под кроватью. Глубоко под кроватью, прижавшись спиной к холодной стене, коленями к груди. Простыня свисает перед моим лицом, слегка колышется от моего дыхания. Если дышать очень-очень тихо, почти неслышно, то можно представить, что меня здесь нет. Совсем. Пол подо мной холодный. Даже сквозь пижаму я чувствую этот холод. Он медленно поднимается по ногам, заползает под футболку. Я не шевелюсь. Не могу. Потому что… Потому что папа. Раньше… Раньше было по-другому. Он смеялся. Смех разносился по всему дому, гулкий, как гром, но добрый. Он подбрасывал меня вверх, так высоко, что я почти касался люстры, а мама кричала: «Натан, осторожнее!» Но в её голосе не было страха — только смех. И я визжал, захлёбываясь от восторга, а потом папины сильные руки ловили меня, прижимали к груди, пахнущей кожей и чем-то ещё — особенным, папиным. Теперь… Теперь он хлопает дверьми. Так, что дрожит люстра в гостиной. Так, что звенит хрусталь в серванте. Так, что я вздрагиваю, даже когда сплю. Его шаги… Они другие. Тяжёлые. Гулкие. Будто сапоги налиты не просто свинцом — будто в них залили всю злость мира. А ещё… Есть подвал. «Туда нельзя, Натаниэль,» — говорила мама, и её пальцы вдруг сжимали моё плечо слишком крепко. — «Там папины рабочие бумаги. Ты же не хочешь их испортить?» Но однажды… Однажды я спускался за мячом. Старым кожаным мячом, который папа подарил мне на прошлый день рождения. Он укатился слишком близко к той двери. Той, чёрной, с железной ручкой. Я наклонился, чтобы поднять его, и тогда… Скрип. Тихий. Протяжный. Будто дверь приоткрылась на миллиметр. И запах… Сначала просто металла. Потом… Потом как когда мама порезала палец, и кровь капала в железную миску. Только… Только в сто раз сильнее. В тысячу. И ещё… что-то ещё. Что-то сладковатое, противное, от чего сжимается живот. И тогда… Тогда я услышал. Стон. Очень тихий. Будто человеку заткнули рот, но боль была сильнее. Я замер. Мяч выскользнул из рук. И в этот момент — шаги. Папины шаги. Тяжёлые. Быстрые. Я убежал. Даже не подняв мяч. Я никогда не говорил об этом маме. Никогда не спрашивал. Просто… иногда, когда в доме тихо, мне кажется, что я снова слышу тот стон. И тогда я забираюсь под кровать. Как сейчас. Сегодня утром… Утром было хорошо. Мы ели мороженое на кухне. Малиновое, в вафельном стаканчике. Папа купил три порции — себе, маме и мне. Он даже улыбнулся, когда я испачкал нос. Вытер его салфеткой. Рука была тёплой. Как раньше. «Может быть…» — подумал я, глядя, как мама смеётся, а папа поправляет галстук, — «может быть, всё снова станет как раньше?» Но теперь… Теперь вечер. И я под кроватью. Потому что папа пришёл с работы. И дверь дома снова сильно хлопнула, по нему поползли звуки — шаги, голоса, какие-то стуки — все страшные, все незнакомые. И вот… Дверь в мою комнату распахивается. Не открывается — именно распахивается, с таким треском, что у меня ёкает в животе, а во рту вдруг становится сухо. — Натаниэль. Голос Лолы. Резкий. Как удар хлыста. Как тот раз, когда она ударила меня по рукам линейкой за то, что я взял печенье без спроса. Только сейчас… Сейчас в её голосе что-то ещё. Что-то, от чего мурашки бегут по спине. Я не дышу. Может быть, она подумает… — Я знаю, что ты там. Вылезай. Сейчас же. Я медленно… Очень медленно выползаю. Пол под коленями холодный. Даже сквозь штаны. Я вижу Лолины туфли — чёрные, на высоких каблуках. Острых, как ножи. Один каблук притопывает нетерпеливо. — Можно… Можно Доу? — выдыхаю я. Моя лиса. Маленькая. Рыжая. С одним потертым ухом — потому что я всегда сплю, прижавшись к нему щекой. Когда я её обнимаю, она пахнет… домом. Настоящим. Печеньем, которое пекла мама. Молоком с корицей. Тем временем, когда папа носил меня на плечах, а я смеялся, уткнувшись носом в его волосы. Лола смотрит на меня. Долго. Потом её губы растягиваются. Не в улыбку. Никогда в улыбку. — Ты что, — её голос шипит, как змея, — совсем дебил? Она резко хватает Доу с кровати. Я протягиваю руку — неосознанно, — но она уже швыряет игрушку в стену. Глазки-пуговки отлетают, тело лисы безжизненно падает на пол. — Восемь лет, — Лола склоняется ко мне, и я чувствую запах её духов — тяжёлых, удушающих. — Пора бы уже повзрослеть, сопляк. Я не плачу. Не могу. Потому что если заплачу — будет хуже. Просто подбираю Доу, кладу её на кровать. Глазки уже не смотрят на меня. Но я обязательно её вылечу потом. Мы идём. Сначала по «нашему» дому. Мимо маминой библиотеки, где пахнет старыми книгами и лавандой. Мимо кухни, где на столе ещё стоит вазочка с утренним печеньем. Мимо гостиной, где солнце через шторы рисует на полу золотые квадраты. Потом… Потом поворот. И мы в «его» части дома. Здесь стены не жёлтые, не голубые — они багровые. Как синяк. Как кровь под кожей. Здесь нет картин — только камеры под потолком. Чёрные. Немигающие. Гипсовые лилии у папиного кабинета. Белые. Совсем белые. Только в серединке — красное. Как капля крови на снегу. Я однажды дотронулся… Они холодные. Не просто прохладные — ледяные. Будто сделаны из того же льда, что сейчас у меня внутри. Лола стучит. Один раз. Резко. Дверь приоткрывается сама, будто её ждала. Запах… Кожи. Металла. Что-то ещё… Как после грозы, когда воздух пахнет молнией. И ещё… Ещё что-то. Что-то сладковатое. Больное. Я замираю. В дверном проёме — папа. Он сидит за столом. Лицо в тени. Но я знаю — он смотрит на меня. Не как на меня. Как на проблему. Как на что-то… что нужно исправить.

***

Я застыла в дверях кабинета, пальцы непроизвольно впились в дверной косяк. Натаниэль прижался ко мне, его маленькое тельце дрожало как осиновый лист. Я прибежала сюда буквально за несколько минут, пытаясь предотвратить что-то, что било мою интуицию головой о стену. Воздух наполнился запахом ландышевых духов Лолы и резким ароматом виски, который Натан всегда пил перед «особенными» переговорами. «Мама, мне страшно,» — прошептал Натаниэль, пряча лицо в складках моего платья. Его дыхание было горячим и прерывистым. Лола медленно отстранилась от Натана, но ее рука все еще лежала на его плече — белые длинные пальцы с маникюром цвета крови сжимали темную ткань его пиджака. В ее глазах я прочитала не смущение, а… торжество. «Мэри, дорогая,» — начала она тем сладким голосом, которым всегда успокаивала меня в школе, когда я переживала из-за Стюарта. Теперь этот голос звучал как нож в спину. Я не стала ждать продолжения. Подхватив Натаниэля на руки, я рванула прочь. Его вес — всего сорок шесть фунтов — казался сейчас ничем; адреналин придавал силы. Коридор растянулся передо мной в бесконечную темную ленту. Шаги гулко отдавались в тишине — мои, быстрые и неровные. За спиной раздался грохот — Натан опрокинул столик с виски. «Ты не выйдешь из этого дома, Мэри!» — его голос гремел, как гром среди ясного неба. Я свернула к черному ходу, но дверь не поддавалась. «Сглупила…» Натаниэль всхлипнул у меня на руках, его пальцы судорожно сжимали мой воротник. «Мама, он нас догонит?» Я прижала его крепче, чувствуя, как его сердце колотится, как птица в клетке. В этот момент воздух перед нами… задрожал. Сначала я подумала, что это от слез, но нет — пространство действительно искривилось, как нагретый асфальт в знойный день. Рыжие молнии начали расходиться от центра искажения, образуя причудливый узор, напоминающий паутину. Края «дыры» пульсировали кроваво-красным светом, отбрасывая мерцающие блики на стены. Оттуда тянуло запахом — смесью озона после грозы и чем-то неуловимо знакомым… жареными каштанами? «Мама, что это?» — Натаниэль протянул руку к мерцающему порталу. Его голубые глаза странным образом отражали рыжие всполохи, зрачки расширились от страха и любопытства. Я не успела ничего сказать. Раздался новый грохот — Натан был уже близко. Без раздумий я шагнула вперед, прикрывая, укутывая Натаниэля своим телом. Ощущение было странным — будто нас… Скорее даже — меня протащили сквозь некоторый, покалывающий всё тело ток. На миг показалось, что время остановилось. Потом ощущение инерции, как будто я чересчур разогналась, делая эти несколько рваных шагов — удар о твердую поверхность. Холодный ноябрьский вечерний воздух обжег легкие. Я открыла глаза — мы лежали на брусчатке старого города. Натаниэль тяжело дышал, его щеки покраснели от мороза. Вокруг царила предрождественская суета. Над головой мерцали гирлянды, пахло глинтвейном и имбирными пряниками. Где-то вдалеке играла «Stille Nacht» — мы попали на рождественскую ярмарку. Именно здесь, на Альтер-Маркт, два года назад Натаниэль впервые попробовал жареный миндаль и так смеялся, когда сахарная пудра осталась у него на носу… «Мама, это… это Зальцбург?» — он озирался вокруг широко раскрытыми глазами. Его дыхание постепенно выравнивалось, но пальцы все еще дрожали, цепляясь за подол моего платья. Я притянула его к себе, чувствуя, как его тепло проникает сквозь ткань. В его глазах все еще мерцали те странные золотистые искры, которые я видела в портале. «Да, солнышко. Мы в безопасности,» — прошептала я, хотя сама в это не верила. Где-то за спиной мне почудился знакомый запах виски и ландышей… Натаниэль вдруг схватил меня за руку: «Мама, смотри!» Он показал на свою ладонь — на ней слабо светился тот же рыжий узор, что был у портала. И к ужасу Мэри, были две трещины, которые напомнили ей о брате... «Я… я сделал это?» Я крепко сжала его руку в своей, гася свечение. Сначала меня кольнул страх, а потом… Воспоминания о Стюарте не помогли, мои эмоции стали напоминать снежный ком, который постепенно и очень медленно копился. «Это… это неплохо, малыш. Ты спас нас.» Где-то в толпе зазвонил телефон — тот же рингтон, что был у Натана. Мы вздрогнули одновременно. «Пойдем,» — я поднялась, крепко держа Натаниэля за руку. Мы растворились в праздничной толпе, оставив за спиной лишь несколько опавших рыжих искр на брусчатке.

***

Натаниэль резко вскинул голову, смахивая с лица липкие остатки кошмара. В ушах ещё звенели крики из сна — отец с ошейником в руках, его ледяной голос, произносящий: «Я сделаю из тебя человека». Пальцы матери впились в его плечи так сильно, что ногти оставили на коже полумесяцы красных царапин. «АБРАМ! БЫСТРЕЕ!» Её голос разорвал тишину гостиничного номера, наполненного запахом дешёвого табака и старой пыли. Нат моргнул, пытаясь стряхнуть оцепенение. В глазах Мэри он увидел знакомый блеск — тот самый, который появлялся каждый раз, когда паранойя брала верх над рассудком. «Куда?» — его собственный голос прозвучал хрипло, будто он пробежал марафон. Ладони вспотели, оставляя влажные отпечатки на коленях поношенных джинс. Мэри лихорадочно перебирала бумажки, выхватывая из груды помятых карт и квитанций потрёпанную карту Сиэтла. Её пальцы дрожали так сильно, что бумага шелестела, как осенние листья. «Чэрри-стрит. Ты помнишь?» — её голос внезапно стал тихим, почти шёпотом. Нат почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Они были там три месяца назад. Бэн, их последний союзник, предупредил тогда: «Больше не возвращайтесь». Если мать выбрала это место — значит, других вариантов действительно не осталось. Он резко вскочил, толкая мать к груде вещей в углу. Рюкзак, всегда собранный на случай побега, лежал под кроватью. Нат на ощупь проверил содержимое: пачка денег, пистолет с двумя обоймами. Всё на месте. «Сейчас», — прошептал он, поднимая дрожащие руки. Пространство перед ним начало искривляться, сначала едва заметно, как дрожащий воздух над раскалённым асфальтом. Потом появилась тонкая линия, которая медленно расширялась, обнажая складское помещение по ту сторону. Края портала раскалились докрасна, излучая нестерпимый жар. Каждый раз это было похоже на разрыв плоти — пространство сопротивлялось, норовя захлопнуться, а его голова раскалывалась от боли. «Вперёд!» — Мэри толкнула его в спину, и он шагнул в пылающий разлом. Тишина встретила их как удар. Склад выглядел так же, как и три месяца назад: груды пыльных ящиков, запах плесени и металла, слабый свет, пробивающийся сквозь грязные окна. Но что-то было не так. Нат почувствовал это прежде, чем понял — в воздухе висел сладковатый запах, знакомый по моргам, где им иногда приходилось прятаться. Мэри бросилась к двери в дальнем углу, той самой, за которой обычно сидел Бэн. Нат хотел остановить её, но было уже поздно. Дверь распахнулась с скрипом. Бэн сидел в своём кресле, как всегда. Только теперь его глазницы были пусты, а рот растянут в неестественной улыбке. На шее — тонкий след от проволоки. «Нет…» — прошептал Нат. В ушах зазвенело, в висках застучала кровь. Он схватил мать за руку, пытаясь открыть новый портал, но пальцы не слушались. Пространство дрожало, но не рвалось, будто сопротивляясь ему. Где-то вдали завыли сирены. Их ждали и поставили сигнализацию. Возможно не их конкретно, но мутантов точно. «Мама!» — он тряс её, но она смотрела сквозь него пустым взглядом. Пять минут. Не больше. Он схватил мать за руку и потащил к выходу. Улица встретила их хаосом. Люди разбегались, машины стояли с открытыми дверями. Нат выбрал ближайший внедорожник — синий «Ленд Ровер» с треснутым стеклом. «Глупость», — подумал он, разбивая кулаком стекло. Такая машина на Чэрри-стрит — как маяк. Но выбора не было. Ключи лежали в бардачке, будто ждали их. Нил затащил Мэри на заднее сиденья, её глаза были пусты. Двигатель заурчал, и Нат резко рванул с места. Час езды. Никаких преследователей. Но мать не приходила в себя. Он свернул на пустынную дорогу и остановился. «Мама?» — его голос дрожал. Она не отвечала. Он перелез на задние сидения, и оглядел её. «Я уверен, что все будет хорошо.» — но это была ложь. Натаниэль сжал мать в объятиях, ощущая, как её тело безвольно обмякло. Его пальцы впились в ткань её куртки, оставляя мокрые следы от вспотевших ладоней. Слёзы текли по его лицу, смешиваясь с пылью и потом, оставляя солёные дорожки на запылённой коже. Он всхлипывал, как маленький ребёнок, хотя уже давно забыл, что значит плакать по-настоящему. «Мама… пожалуйста…» — его голос сорвался на шёпот. Он прижался лбом к её плечу, вдыхая знакомый запах — дешёвый шампунь, порох и что-то неуловимо родное. Последние восемь лет этот запах означал для него безопасность, дом. Теперь он чувствовал, как этот дом рушится у него на глазах. Его руки дрожали, когда он осторожно отстранился, чтобы посмотреть на её лицо. Глаза Мэри были открыты, но пусты, как окна заброшенного дома. Капли пота застыли на её висках, смешавшись с грязью. Нат вспомнил, как она укачивала его после кошмаров, когда он был маленьким. Как её пальцы осторожно расчёсывали его волосы, а голос пел ту самую колыбельную на ломаном немецком — единственное, что не было испорчено Натаном в прошлом. Теперь он был один. Совершенно один. Он взглянул на часы. До заката — шесть часов. Шесть часов, чтобы либо дождаться, когда мать очнётся, либо… Он не дал себе додумать эту мысль. Дрожащими пальцами Нат достал из кармана рюкзака Доу — другую потрёпанную плюшевую лису с одним потертым ухом. И не смотря на то, что та старая была брошена давным давно, относительно "новая" игрушка пахла домом — тем самым, настоящим, который они потеряли восемь лет назад. Он прижал её к лицу, вдыхая этот запах, и зашептал ту самую немецкую колыбельную, которую когда-то пела ему мать. Глаза-пуговки лисы блестели в тусклом свете салона, словно живые. В шестнадцать лет Натаниэль уже успел убить четырёх человек — двух по приказу матери, двух в самозащите. Он умел воровать, подделывать документы, прятаться и убегать. Но сейчас, глядя на эту игрушку, он чувствовал себя тем самым испуганным восьмилетним мальчишкой, который в один день потерял всё. Паранойя грызла его изнутри. Каждый шорох за окном казался шагами погони, каждый скрип машины — предвестником катастрофы. Он сжимал лису так сильно, что пальцы немели, но отпустить её значило отпустить последнюю ниточку, связывающую его с тем, кем он был до всего этого кошмара. Внезапно его тело напряглось. Хватит. Хватит быть ребёнком. Мать вбила в него одно правило — выжить любой ценой. И сейчас цена была его детством, его страхами, его слабостью. Он резко поднял голову и посмотрел на Мэри. Его рука сама поднялась для удара — резкого, точного. Пощёчина прозвучала как выстрел в тишине салона. Мэри вздрогнула, её глаза наполнились осознанием. «Абрам! Мы ушли от них?» — её голос был хриплым, губы пересохли. Нат почувствовал, как в груди что-то оборвалось. Даже сейчас, в полубессознательном состоянии, она называла его не его именем. Абрам — это мальчик без прошлого, без страхов, без сожалений. Тот, кем он так и не смог стать. «Мы на обочине. Ты отключилась на три часа», — его собственный голос прозвучал чужим, плоским. Он научился этому за годы бегства — отключать эмоции, когда это было необходимо. Последовавший взрыв ярости Мэри был предсказуем. Она металась между передними сиденьями, её движения резкие, некоординированные. Когда её пальцы наткнулись на плюшевую лису, Нат увидел, как её лицо исказилось гримасой ярости. «Абрам. Что тут делает это? Ты снова купил эту лису, или ты возвращался к отцу за старой?..» В этот момент что-то в Натаниэле надломилось. «Я не Абрам!» — его крик разорвал тишину салона. Всё, что копилось годами, вырвалось наружу — сомнения, вопросы, боль. Он говорил о отце, о доме, о том, что устал бежать. Ответом стала пощёчина. Но на этот раз Нат даже не пошатнулся. Он видел, как губы Мэри дрожат, как её руки сжимаются в кулаки. Её слова обжигали больнее ударов — о том, что отец никогда их не любил, о том, что мир никогда не примет такого, как он. И тогда он снова услышал их. Сначала — далёкий вой сирен, едва различимый через стук собственного сердца. Потом — рёв двигателей. Они нашли их. Мэри превратилась перед его глазами в ту самую, прежнюю — холодную, расчётливую, безжалостную. Её пальцы впились в его плечи, когда она толкала его к рулю. «Открывай портал. Сейчас же!» Нат почувствовал, как пространство вокруг начало дрожать, но что-то было не так. Его силы, обычно такие послушные, сейчас будто сопротивлялись ему. Голова раскалывалась от боли, в глазах плавали тёмные пятна. Первый выстрел прозвучал, как гром среди ясного неба. Стекло заднего окна рассыпалось на тысячи осколков, один из которых оставил тонкую кровавую царапину на щеке Натаниэля. Он почувствовал, как машина дёрнулась — Мэри открыла ответный огонь. Дорога перед ними превратилась в хаотичный лабиринт. Нат вёл машину почти на ощупь, его сознание было сосредоточено только на одном — удержать этот проклятый портал, который никак не хотел открываться. Края его зрения сужались, пока он не видел ничего, кроме дороги перед собой и дрожащего контура портала, который никак не мог принять стабильную форму. Когда пуля пробила дверь и задела Мэри, Нат услышал её сдавленный стон. В этот момент что-то в нём сломалось — или наоборот, включилось. Портал вспыхнул перед ними, как взрыв, его края пылали неестественным алым светом. «Держись!» — крикнул он, не узнавая собственного голоса, и вогнал педаль газа в пол. Машина рванула вперёд, в самое нутро этого огненного кольца. На последнюю долю секунды Нат почувствовал, как что-то идёт не так — портал дрогнул, его края задрожали. Но было уже поздно. *** Я убил её. Это не было несчастным случаем. Не роковой ошибкой. Это был мой дар. Моя сила. Мои руки, разорвавшие её пополам. Когда машина вывалилась из портала, я сразу понял — что-то пошло не так. Воздух затрещал, как натянутая струна, и в последний момент, в самый последний миг, я почувствовал, как пространство под моими пальцами закрылось. И закрылось слишком рано. Передняя половина её тела упала на песок. Без позвоночника. Без спины. Без всего, что должно было быть сзади. Я вылез из машины… упал на колени, и песок тут же впитал её кровь, превратившись в липкую чёрную кашу. Мои пальцы дрожали, когда я попытался собрать её, но… Она распадалась. Без второй половины первая никогда не была целой. Кожа сползала. Мышцы отделялись от костей. Я схватил её руку — и мои пальцы провалились в разлагающуюся плоть. «Беги…» Её губы не шевельнулись. Голос не прозвучал. Но я услышал. Так же чётко, как если бы она прошептала это мне в ухо. Я не помню, как добрался обратно до передней части машины. Там, под сиденьем, лежали сумка, рюкзак и канистра. Сумка чёрная, нейлоновая. С жёстким дном. Мама собирала её именно таким образом не первый раз. На всякий случай. Она даже не рассчитывала, что я остался бы со своим рюкзаком. Как будто она знала, что я в любом случае возьму её сумку. Я вытряхнул содержимое на песок: Паспорт на имя Нил Джостен. Фотография моя, но имя — нет. Когда она успела его сделать? Две кредитки на то же имя, складной нож, кусок тряпки с чем-то одновременно невесомым и тяжёлым внутри. Каждая вещь казалась чужой. Конверт. Огромный. Куча денег, и письмо. Один листок. Её почерк. «Абрам, Если ты читаешь это — значит, я уже мертва. Дальше ты будешь бежать один. Всё это время я сомневалась, думая, что тебе сказать в последнем письме. Наверное, начну с главного. Мы не просто так бежали от отца. Он, может, ещё сам не понимает до конца, может и ты не помнишь, но я видела это в его глазах тогда, когда забирала тебя." (Строки ниже написаны резче, чернила легли гуще, будто она давила на ручку.) "Жестокость. Ненависть. Желание убивать.» Эти слова выстрелили в меня, как пуля. «Желание убивать». Да, это правда. Но не та, которую он хотел бы видеть. (Следующий абзац начинается неровно, будто она на секунду отвлеклась.) Неважно. Запомни: не доверяй никому. Даже одаренным. Плевать, что некоторые из них — такие же беглецы, как ты. Им нечего предложить, и они с лёгкостью променяют тебя на свою жизнь. Уходи. Отсюда. Отовсюду. Тебя найдут. (Здесь чернила слегка размазаны. От слёз? Или просто торопилась?) Не пытайся спасать меня. Никого. Даже если услышишь мой голос, даже если увидишь моё лицо — беги. Твоя жизнь — единственное, что теперь имеет значение. (Дальше почерк становится твёрже, будто она взяла себя в руки.) Не сожалей о моей смерти. Не сожалей ни о чём. Я не знаю, как умру, но… (Здесь чернила дрогнули, буквы съехали.) …даже если это сделают твои способности — запомни: это та смерть, которую я бы выбрала. Не от рук Стражи. Не от рук кого-то ещё. (Следующая строка начинается после долгой паузы — видно, где ручка замерла над бумагой.) Я сожалею о многом. Но если будет совсем критично… у тебя есть дядя. Стюарт Хэтворд. (Имя подчёркнуто дважды.) Я не дочитал. «Стюарт Хэтворд» — имя, которое я не слышал никогда. Серьезно? Она могла попросить помощи все эти годы. Это всё было недостаточно критичным? Почему? Что за причина могла быть важнее нашей жизни? Мои пальцы сжали бумагу так, что она хрустнула. Конверт швырнул обратно в сумку. Желудок сжался в комок, не давая дышать. Горло обожгло — я даже не понял, когда меня вырвало. Желчь, слёзы и этот проклятый дядя. Нет. Я не буду звонить никакому Стюарту. Так же, как не вернусь к отцу. Никаких «но». И самое мерзкое? Что потребовалась её смерть, чтобы я это наконец понял. Что я не должен возвращаться к отцу. Я сглотнул. Она ждала этого дня. Я облил бензином машину, то, что осталось от неё, свою одежду. Особенно тщательно — карман маминого пальто, где лежала наша последняя фотография. Зажигалка дрожала в моих пальцах. Три попытки. Третья сработала. Я швырнул её в лужу бензина и отпрыгнул. Пламя взметнулось вверх, и на мгновение мне показалось, что в дыму мелькнуло её лицо. Но это была лишь игра света. Я поднял «Глок» и бросил его в огонь, вслед призрачной клятве не использовать свои способности. Где-то в душе я понимал, что я не сдержу её. Рано или поздно мне придётся. Потом взял сумку. И пошёл. Не в сторону дороги. Не к людям. Потому что её последние слова, переданные мне клочком бумаги были: «Беги. Никому не доверяй.» И я послушаюсь. Я не знаю, куда иду. Не знаю, что буду делать. Но я знаю одно: Моя сила убила её. Первым человеком, которого я убил своими силами, стала та, кто был мне дороже всех. Пусть даже если она и сама выбрала бы это. Отец... Не знаю, что мне со всем этим делать в одиночку.

***

Портленд, США — 3 месяца ада. Первые дни в Портленде Нил думал, что яркая неоновая вывеска «Санрайз» — обещание некого нового начала. Мотель оказался лоскутным одеялом из выцветших обоев и трещин в потолке, но поначалу он находил в этом странное утешение. Утром, заваривая растворимый кофе, он наблюдал, как солнце играет в разбитых окнах соседнего склада, не замечая, что золотистые лучи подсвечивают и граффити на стене: «Мутанты — не люди». Город казался ему шумным карнавалом свободы. На рынке продавцы улыбались, предлагая авокадо с рук, покрытых чешуйчатыми пятнами, а в парке подростки с сияющими глазами соревновались, кто выше взлетит. Нил даже шутил сам с собой: «Если это ад, то здесь неплохая кофейня». Но к концу первой недели запах горящего пластика стал въедаться в кожу. Он заметил, как старушки на скамейках крепче сжимают сумки при виде детей с необычным цветом волос. В аптеке, где Нил покупал бинты для своих ладоней (они начали покрываться лёгкими всполохами искр от неизвестного ему самому напряжения, силы чесались, как никогда раньше, желая, чтобы он их использовал), фармацевт вдруг отказалась касаться его денег. «Mutants go home» — надпись на стене аптеки показалась ему сначала чьей-то глупой шуткой. Но в феврале, когда газета напечатала список адресов, он понял: это не шутка, а прицел. Один из адресов был знаком — дом девушки с крыльями бабочки, которая продавала ему кленовый сироп по утрам. Через три дня от ее коттеджа остался только почерневший каркас двери, торчащий из пепла, как ребро древнего зверя. Старик-таксист, везший его в ту ночь к автовокзалу, курил, не выпуская сигарету из дрожащих пальцев. «Знаешь, парень, — хрипел он, — мы всегда находим кого-то, чтобы бояться. Иначе нам пришлось бы посмотреть в зеркало. Раньше мы ненавидели чёрных, потом русских, а теперь, — он покачал головой, — даже своих детей». Нил хотел спросить, видит ли он в зеркале монстра, но вместо этого молча смотрел, как звезды на небе перекрывались облаками. Берлин, Германия — 4 месяца в призрачном городе. Берлин поразил его стерильным порядком. Даже мусорные баки здесь сияли, как арт-объекты. Фрау Шмидт, его хозяйка, каждое утро вытирала пыль с фотографий сыновей, погибших на войне, и повторяла: «Порядок — основа всего». Нил тогда не понял, что она имела в виду. Первые недели он гулял по Тиргартену, слушал уличных музыкантов и думал, что Европа спасет его. Пока не зашел в метро. Табличка «Gemischte Wagen» (смешанные вагоны) висела только на последних дверях, где сидели те, кто прятал лица под капюшонами. В «нормальных» вагонах пассажиры листали газеты с заголовками: «Мутанты захватывают рабочие места». Его комната с видом на Шпрее казалась убежищем, пока однажды ночью крики не разорвали воздух. Девушка из соседнего дома, та, что разговаривала с воронами, металась в окне, объятом пламенем. Пожарные стояли в сторонке, один из них сказал по рации: «Нет смысла. Птицы сами потушат». На утро Нил нашел на подоконнике мертвого ворона с обугленными крыльями. Фрау Шмидт, подавая завтрак, вздохнула: «Мир становится слишком сложным». В тот день он заметил, что в ее серванте, рядом с фарфоровыми ангелами, лежит пистолет. Улыбка Лолы полоснула его память, но он постарался побыстрее отогнать мысли. Новый Орлеан, США — 5 месяцев в болотном мареве. Порт Нового Орлеана встретил его удушливой влажностью, пропитанной запахом речного ила и гниющего гикори. Работа грузчика в доке превратилась в ритуал: мешки с кофе, тюки хлопка, скрип лебедок под аккомпанемент цикад. Нил научился дышать ртом, чтобы не чувствовать сладковатый смрад стоячей воды, и мечтал, что Миссисипи, несущая трупы деревьев и секреты, однажды смоет все границы между «ими» и «нами». Первые недели он находил странное утешение в этом городе-призраке. По утрам, когда туман поднимался от воды, как пар из котла, докеры с треснувшими от солнца губами пели блюз, а в тени причалов мелькали те, кто мог часами дышать под водой. Их называли «аллигаторами» — за зеленоватую чешую на шеях. Но однажды в сети для ловли сома попался подросток с жабрами. Его вытащили, как мусор, и бросили на пирс рядом с дохлым пеликаном. «Браконьеры ловят браконьеров», — усмехнулся кто-то в толпе. Карл, его напарник с лицом, напоминающим высохшую глину Миссисипи, делился жареными бенье из ланч-бокса. «Моя малышка сегодня спросила: пап, почему я должна сидеть на задней парте? Я ведь не воюю, как те ребята в истории про войну». Он смотрел на свои ладони, испачканные в хлопковом волокне, будто искал там ответ. Нил хотел сказать, что сегрегация — это вирус пострашнее любой мутации, но Карл уже затягивался сигаретой, пряча глаза под кепкой. Когда исчезли братья-повара с их знаменитым гамбо, в котором плавали креветки с "человеческими" глазами, Нил перестал ходить на Французский рынок. Когда по радио передали, что в Батон-Руже сожгли шаманку, умевшую заговаривать ожоги, он вырвал динамик из стены. А когда Жозефина из кафе «La Sirène» — та, чьи перепончатые пальцы так виртуозно лепили бенье — перестала выходить на работу, он нашёл под дверью своей каморки записку: «Говорят, мои пончики теперь пахнут болотом. Может, они правы?» На следующий день он сел на автобус в Техас, но ветер всё ещё носил в его волосах запах кипарисов, пропитанных чужой болью. Прага, Чехия — 2 месяца тихого ужаса. Прага очаровала его, как сказка. Каменные мосты, запах трдельника, смех туристов. В хостеле «У Золотого Единорога» все казалось декорацией к старой пьесе. Даже его сосед Ян, чьи вены светились сквозь прозрачную кожу, как синие реки на карте, шутил: «Хочешь, покажу, как бьется сердце? Бесплатный анатомический театр!» Но скоро Нил заметил, что в меню кафе «U Člověka» есть раздел «Для особых» — там подавали еду в пластиковой посуде. В трамвае №22 дама в норковой шубе встала с места, когда рядом сел юноша с чешуйчатыми веками. «Я не заразен», — пробормотал он, но дама уже звонила кому-то, дрожащим голосом повторяя: «Они теперь и днем везде ползают». Исчезновение Яна он обнаружил по пятну на стене — капля крови, высохшая в форме кристалла. А на Карловом мосту музыкант без рта играл на скрипке мелодию, от которой слезы текли сами собой. На следующий день Нил нашел его инструмент разбитым, а на перилах — отпечаток ладони, словно выжженный кислотой. Перед отъездом он купил магнитик с видом Пражского града. Продавец, взглянув на его руки, вдруг сказал: «Красиво, да? Только не забывайте, даже замки когда-то падали». Магнитик он выбросил. Пальметто, США — Последние 6 месяцев. Пальметто пахло апельсиновыми рощами и надеждой. Океан здесь был ласковым, а люди в кафе «Wave» смеялись громче, чем где-либо. Молли, официантка с перепончатыми пальцами, подшучивала: «Здесь даже акулы мирные. Может, и людям стоит поучиться?» Первые месяцы Нил верил, что нашел убежище. Школа для одаренных еще работала, и по утрам он видел, как дети пускали кораблики из опавших листьев, заставляя их плыть против ветра. Но в сентябре на здании школы появились цепи. Мэр по телевизору объяснил: «Это для безопасности наших детей». К октябрю исследовательский центр, где изучали мутации, стал грудами обугленных кирпичей. Нил помнил доктора Эриксон, которая давала ему мазь для рук. Ее нашли в лесу — с перерезанным горлом и табличкой на груди: «Природа не ошибается. Ошибки — это вы». В день, когда по радио объявили о «регистрации», Молли принесла ему кофе дрожащими руками. «Мой брат записался добровольно. Говорит, так спокойнее». Через неделю брата забрали в сером фургоне без опознавательных знаков. Сегодня, уезжая из Пальметто, Нил включил радио. Диктор вещал о комендантском часе, а за окном мелькали рекламные билборды: «Новый Пальметто — город без страха!» Он нажал на газ, понимая, что страх — единственное, что осталось общим у всех. И, возможно, единственное, что еще делало их людьми.