Вечная весна

      — Серый, да куда?! Ты же хотел послушать про Серебряный век…       — Да сдался мне твой Серебряный век! У меня вон, серебряный Волк.       — Почему серебряный-то…       Серый тащил его по школьному коридору за руку, судя по всему, в сторону туалетов, не желая ничего слушать. О том, что вообще-то обычно все было наоборот, Олег предпочитал не думать. И чего ему вдруг приспичило… Выглянув в окно, Волков вполне мог сообразить, «чего Серому приспичило»: на дворе пела весна. А с ней, как водится, пришли и ручьи, и соловьи, и грезы любви… Совпадало по всем пунктам. Но выглянуть в окно Волкову шанса не представилось — на первой космической его бесцеремонно запихнули в мужской туалет на третьем этаже, и сразу же толкнули к обшарпанному подоконнику.       Ага, подумал Волков, сейчас что-то будет.       Тут, конечно, должен быть какой-нибудь маломальский конфликт, вводимый в текст обычно, чтобы читатель над ним не заснул. Однако посудите сами — какие конфликты, когда тебе семнадцать, кровь бурлит в жилах, за окном весна, хоть ты ее пока и не замечаешь, а любовь всей твоей жизни уговаривает тебя сбежать с урока литературы и тащит за руку в туалет на третьем этаже, чтобы… Чтобы…       — Ну и? — пытаясь казаться совершенно не впечатленным, поднимает бровь Олег. — Какая муха тебя сегодня укусила? Больше не сдаем ЕГЭ на высший балл, не поступаем в МГУ и спиваемся под ближайшим забо… — договорить он, конечно, не успел, как тут договоришь, когда тебе буквально затыкают рот, и даже, блин, не самым приятным способом, а просто варварски захлопывая его ладонью. Вполне себе очаровательной, даже изящной ладонью, которую так и тянет укусить.       — Волков! Че творишь?! — ох, и сколько возмущения. А как рот затыкать, так это мы первые. Обслюнявленная рука немедленно вытирается об рукав «счастливой» олеговой рубашки и тянется к ребрам противника, чтобы нанести ответный удар щекоткой. А это, простите, нифига себе какая претензия. Месть не заставляет долго себя ждать.       — Ай! Серый, бли… Ну Серый!..       — А нехер намекать на всякие гнусные… инсинуации!       — Блядь, Серый! Инси… Ин… Ну все, Серый, хватит! — наконец Олегу удается перехватить сережины руки, стремящиеся лишить его всякого достоинства. — Так что там… Инис… Ты это прям сейчас придумал?       — Слово такое, Олеж. Книжек надо больше читать, может, за умного сойдешь.       — Эй!       — Твой Гарри-как-его-там все равно не считается.       — Еще как считается, я за ним весь город оббегал! И вообще, ты за этим хотел с литры съебать? Чтобы выразить свое бесценное мнение о сомнительных источниках моего словарного запаса?       — Какой же ты становишься болтливый, Волч, к шестому уроку.       — Заставь меня замолчать, если не нравится, — он пошло двигает бровями. Или, во всяком случае, пытается, но Сережа только смеется.       — Обязательно, Олеж. Этим и займусь.       — Ну, пока что только д… — и ему снова не дают договорить, но на этот раз ситуация куда приятнее.       Сколько дней он мечтал об этом — обкусанных, заветренных, но все равно самых сладких губах на своих собственных, несколько раз обмороженных, но все равно самых нежных ладонях, прикрытых глазах с трепещущими на его щеке ресницами… Третья четверть началась с соревнований по борьбе, в связи с которыми Олегу пришлось уехать аж на целую неделю, он думал, с ума сойдет. А затем начался областной этап всяких олимпиад, и Серый носа не казал из учебников и пособий. Окопался в библиотеке, и Олегу только и оставалось, что таскать ему чай и бутеры из столовки, пока библиотекарша не погонит ссаными тряпками.       И вот наконец, все испытания преодолены, все олимпиады написаны, и Серый крадет его со скучного урока, чтобы насладиться долгожданным уединением. Наконец можно почувствовать заполошное биение сердца напротив, да такое сильное вместе с его собственным, что, кажется, вся школа должна на ушах стоять. Однако же — нет, никому и дела до них нет.       Можно наконец почувствовать нежные, осторожные прикосновения рук к своему лицу, пальцев к своим щекам, ладоней, обхватывающих его голову и пытающихся прижать его ближе, еще ближе, как можно ближе, чтобы вплавиться, выпить все, что есть в нем, все до самого донышка. Олег не отстает — обхватывает руками узкую талию, хватает ладонями за костлявые бедра, ближе, ближе, еще, все, что Серый готов ему дать, все, что есть в нем для Олега — он возьмет все.       Серый в ответ цепляет пальцами чувствительные места за олеговыми ушами, и несдержанный стон летит прямо ему в рот. Серый довольно ухмыляется — еще бы, такой слом шаблона! Со всей школьной и детдомовской шпаной Олег — хмурый, угрюмый, грозный воротила, размах плеч, жесткие кулаки, ну и репутация, конечно, бегущая впереди него: с таким лучше не связываться. А с ним, с Сережей — такой нежный, такой смущенный, такой жадный до похвалы, до ласки, такой интересный и разговорчивый, такой… Самый лучший! Заставить его стонать, а потом очаровательно смущаться собственных звуков — Сережа по праву считает это своей миссией в этом мире.       Конечно, что сейчас сделать в его силах — совсем немного, все же, школа, а не их комната, и даже не подсобка под последним лестничным пролетом в детдоме, но он преисполнен решимости использовать все козыри из своего рукава. Но только он тянется обратно к волковским губам, как тот слегка отворачивает голову, и Сережины губы только мажут по щеке, залитой смущенным румянцем. Он непонимающе хмурится.       — Сереж… может, полегче? — отпыхивается Олег. — Место все-таки…       В точности Сережины мысли, конечно, они здесь не совсем одни. Но разве сейчас это так важно? Да, у них еще куча времени впереди, у них соседей по комнате обоих не будет сегодня, у них бесконечное множество возможностей — или как кажется обычно влюбленным подросткам в семнадцать лет? — но сейчас, сейчас! Так сладко было прижиматься губами к губам, чувствовать телом тело, неужели ему не хочется продлить этот момент, так скоро ускользающий от них.       Может, что-то такое проскальзывает в сережиных глазах, в выражении его лица, что заставляет Олега перебороть свое смущение и наплевать на все обстоятельства, и наконец чуть наклониться навстречу Сереже, снова поцеловать его, еще нежнее, снова уплыть, утонуть в море этой нежности, этой всепоглощающей, всеобъемлющей… Да.       — Люблю тебя, — выходит с надрывом. — Люблю, люблю.       Олег отрывается все же от его губ, обхватывает лицо осторожно, будто хрустальное, покрывает его легкими поцелуями, шепчет, прерываясь, все то же, все одно.       Сережу будто охватывает единым движением это всеобъемлющее и всепоглощающее, и уносит, приподнимает над землей, несет под облака и дальше, к звездам. Он чувствует себя парадоксально тяжелым, неподъемным — но только из-за невероятной легкости в голове, во всем теле, заставляющей его ощущать этот контраст — не может что-то легче, чем сытый бегемот, с такой оглушительной легкостью парить над облаками.       Олег все же распаляется: подхватывает Сережу под бедра — тут Сережа понимает, что он все-таки не бегемот — разворачивается и сажает его на многострадальный подоконник.       Настроение неуловимо меняется, и перед тем, как нежность необратимо переплавится в страсть, Сережа набирается сил, отрывается от его рта и наконец отвечает:       — Люблю тебя, Волч, — смотрит пронзительно в глаза, будто гипнотизирует. Олегу кажется, будто скажи ему сейчас Сережа что угодно: выйти из этого окна на третьем этаже, ворваться обратно в кабинет к русичке и облить ее клеем, вырвать руки всем доставучим одноклассникам и детдомовцам — Олег, не задумываясь, сделает. Не то чтобы это сильно отличалось от обычного его состояния, но сейчас оно будто само собой возвелось в абсолют под внимательным и теплым взглядом синих глаз. — Люблю тебя пиздец.       До дрожи в коленках, до кружащейся головы, думает Сережа, до мокрых снов, до не переключающегося с твоей бедовой головы фокуса, до изрисованных вдоль и поперек твоими профилями тетрадок…       До сбитого дыхания, до трясущихся пальцев, думает Сережа, до конца мира.              Он знает, что им предначертано что-то великое, что-то… Изменить ход истории, изменить мир, изменить хоть что-нибудь, в конце концов. И хоть Олег посмеивается над ним и его наполеоновскими планами, Сережа знает: все не просто так. И эта несгораемая, неистребимая, непреподъемная, огромная любовь тому доказательство. Такая не дается абы кому.       Он целует Олега еще раз — яростно, даже отчаянно, будто что-то ему доказывая.       Олег ему верит. Олег всегда ему верит — успокаивает его, ласкает уверенными, надежными ладонями его лицо, спускается к шее, чувствует под пальцами бьющуюся изо всех сил жилку, ниже чувствует острый разлет ключиц, еще ниже — выступающие наперечет ребра…       Сереже вдруг кажется, что весна эта никогда не закончится. Что всегда они будут сидеть на этом подоконнике в туалете на третьем этаже, слушать из открытого окна первые птичьи трели, чувствовать весну, всем телом, всем сердцем. Будут всегда смотреть друг другу в глаза и признаваться друг другу в любви.       Так и будет, думает Сережа уверенно, и целует Олега еще раз, и еще один, а потом еще, до самого звонка.