datura - fleur de tromperie

Ничто нам больше не напомнит времени, когда мы были счастливы.

В отзвуке белого света, лившегося из окон, его комната наполнялась такой легкой, пыльной непринужденностью. Деревянный пол поскрипывал каждый раз, когда я неуверенно мялся в дверях и закусывал губы, не зная, могу я войти или нет. Он лежал в такой выверенной позе смертника, будто ожидал, что кто-нибудь подбежит и встряхнет его в испуге. Мысленно я усмехнулся, поднимаясь на носочки и заглядывая ему в лицо.

***

В небе над Парижем скручивало тучи. Солнце исчезло в тот же миг, как я успел о нем подумать. Тень впереди идущего меня Тэхена исчезла, и я запнулся об свои же мысли. Дождь застучал по тротуару. Крупными пятнами он падал на рубашку и брюки, я вскинул голову, щурясь. Тэхен закурил сигарету, откидываясь спиной на здание и подпирая его ногой. — Будешь? Я кивнул. Наши будни тянулись, мялись и не оставляли после себя отчетливых воспоминаний. Щелкая зипкой, я подумал, что моя жизнь с Тэхеном как засвеченный фотоснимок – никаких точных линий и углов, только ощущение. Мы курили, не обращая внимания на пробегающих мимо парижан, застигнутых врасплох. Почему-то дождь их удручает, расстраивает. — В «Пене страниц» я нашел хороший сборник Верлена, - говорил Тэхен. Я поднял взгляд с носка ботинка и хмыкнул. Тэхен провел рукой по влажным кудрям, зачесывая их назад. — Купил? — Нет, украл. Он хитро усмехнулся, я закатил глаза.

***

Одним из многих майских дней мы выпивали. Вечер, потертый балкон с вываливающимися наружу тюлями и глухой патефон, доносящийся из спальни. — Почему мы с тобой вообще знакомы? – спросил он, подпирая голову рукой и смотря на меня. Его темные глаза шершаво прошлись по моему лицу. — Ну, вопрос странный. – Я покачал головой. – А почему бы нам не быть знакомыми? Он пожал плечами. Возможно, он не ждал ответа, но я почему-то продолжил. — Мы знакомы, потому что я искал себя в Париже и хороший ракурс для фотографии, но ты просто влез в поле зрения! — Я испортил тебе снимок Лувра, - Тэхен улыбнулся и в уголках глаз показались морщинки. — Не прибедняйся. Мы посмеялись. И вечер прошел хорошо.

***

Его патефон был старый. Ужасно старый! Такое чувство, что им пользовались еще в средние века. — В средних веках не было патефонов, - фыркал он и снова нырял в механизмы. Пару раз в неделю точно он возился с этой машиной. На мои вопросы о том, почему бы не купить новый, он отмахивался и жаловался так, будто я как минимум предал родину. — Понимаешь, дорогой друг, - ворковал он, устанавливая новую пластинку Элвиса, - эта машина – самое важное, что есть в моей жизни. Говорил он это, загадочно улыбаясь. По моему телу пробежала волна мурашек. Иногда, даже в таких мелочах как поддержание жизни в скрипучем проигрывателе, он казался мне безумцем. Сидя по-турецки, Тэхен прикрыл глаза, наслаждаясь хрипом машины. В его волосах запуталась желтизна солнца, а по носу и щекам стекали тени. Я вглядывался в его лицо не раз, и в каждый такой миг Тэхен казался мне новым человеком. Я попытался сбросить с себя наваждение и пробежался глазами по комнате. — Дурман? – я нахмурился, кивая на цветы в вазе. Тэхен промолчал, оставляя меня в замешательстве.

***

Мы ничем не занимались. Сидели, каждый в своей голове. Тэхен что-то читал, а я перебирал идеи для новых снимков. Когда в книге Тэхена произошло что-то неудержимое и выходящее за рамки его спокойствия, он резко захлопнул ее и еще с минуту разражался гневом, высказывая мне все, что думает об этом дрянном мире. — Это настоящее скотство! – Взмахивал он руками, рисуя в воздухе свою ярость. — А что именно не так? — А ты не понял? – Он вылупился на меня практически в ужасе. А когда полностью разочаровался в моем неумении его слушать, стукнулся головой о стену позади и замолк. Его голова контрастировала черными волосами с белой стеной позади. Волосы магнитились и взлетали на макушке. Будто маленькие трещинки в штукатурке. Эти трещинки переходили в облупившуюся местами краску, сливались, становились одним целым и вот, Тэхен сам, вроде бы исчезал в стене. Пока он полностью не пропал, я нащупал рукой камеру и сделал пару снимков. — Эй, ты чего? – Тэхен нахмурился и потянулся ко мне, пытаясь перехватить камеру. — Ух, слава богу, ты вернулся! Я почему-то засмеялся, а он только крутил пальцем у виска.

***

Этот дурман в вазе меня смущал и злил. Зачем только этому черту приспичило держать в вазе этот цветок? Я полдня крутился вокруг стола, то и дело пыхтя и чертыхаясь, сам не понимая, почему меня так это задевает. После третьего часа и четырех сигарет проснулся Тэхен. Он, мятый и разнеженный, перетек из коридора ко мне и уселся в низкое, бархатное кресло. — Твое лицо меня нервирует, - зевнул он. — Зачем эти цветы? — Кофе есть? Он увиливал. Я быстро сдался. Тэхен почесал затылок и утек на кухню, а после чем-то там шуршал. Я попытался смириться, забыться и ушел гулять. Вечерний май встретил меня радушно: пахло грушей и сухим ветром. В ларьке газет перехватить не удалось, и я остановился в каком-то бистро. Заказал ужин, бокал вина и смотрел на утихающую улицу. На половине ужина пожалел, что не взял камеру. Доедая, вспомнил, что не сказал Тэхену об уходе. А расплачиваясь, решил, что нужно атаковать. Я взял цветы наугад и вернулся домой с небольшим букетом фиолетовой сирени. Тэхен дремал в том же кресле, а рядом дышал моей злостью дурман. Я выбросил цветы и заменил их своим букетом. Оставшись полностью довольным, я расположился рядом и любовался своей победой. Тэхен проснулся тогда, когда я почти уснул. — Это что? – его низкий, спокойный голос меня напряг. — Сирень. – Я не хотел сдаваться и уверенно посмотрел ему в глаза, впрочем, не замечая в них ничего, кроме усталости и легкой грусти. Этой грусти я не понимал. — Сирень? Это ты хочешь сказать? Я не нашелся с ответом. Буркнул что-то в свое оправдание и сцепил руки на груди. Тэхен же потрепал меня по волосам и скрылся на балконе с пачкой сигарет.

***

Мы задымили комнату. Беспрерывно курили и болтали. Я не помню день и время суток, но кажется, это было после ужаснейшей попойки с Марселем в «Табу» - джазовом притоне, как его называл я, и последней надежде Франции – как его называл Тэхен. Там мы веселились, пили, били посуду и танцевали. Теперь, уставшие топили комнату в дыму. Тэхен замял газету голыми коленями и подался вперед, чтобы рассказать мне великую тайну. Тайны я точно не вспомню, а его сухие, узловатые пальцы на своей щеке помню превосходно. Он что-то шептал мне на французском, путаясь в словах и тихо посмеиваясь. Его пьяное лицо плыло в моих глазах и дальше мы творили глупости. Чем глубже утро, тем больше были глупости. Пока Париж просыпался, смирялся с новым днем, мы допивали одну бутылку на двоих. — Ты говоришь: мир сошел с ума! Я говорю je t'aime! Мы распевали эту строчку по десятому кругу. Забывались в жизни, влекли ее бессмысленное существование. В этих воспоминаниях нет начала и конца. Нет больших историй, драм. Мы решили однажды, почти сразу после знакомства, что затеряемся в истории, попадем в один бесконечный, счастливый день и будем проживать его, проживать снова и снова! Тэхен – человек слова. А я его главный последователь. Комната была синей, затем чуть желтела. Образы становились отчетливей, и я снова видел дурман на столе. Но сил говорить не было, я посмотрел на Тэхена. Он зарылся в одеяле, выпячивая голую щиколотку. Ворчал и противился спать изо всех сил. Он указывал пальцем в потолок, рассказывая мне странные истории, а я верил каждой из них.