Человеком

      Насколько известно Голоду, обычно люди своей неопытности в делах любовных стесняются. Не то что бы он мог это понять — он вообще давно уяснил, что смертные склонны переживать по пустякам, омрачая и осложняя свое и без того короткое существование. Сам же он от осознания собственной неумелости, конечно, не смущался — когда, да и где, ему это было постигать? Да и кто бы не то что согласился, а хотя бы просто смог ему посодействовать? Можно было бы, конечно, найти какую-нибудь девушку, захватить ее и делать, что вздумается, — тогда Чума, может, наконец приняла бы за своего. Но подобные мысли претили, да и он не хотел давать еще больше оснований считать себя монстром.       Как позже выяснилось, кстати, как похититель он тоже не состоялся. Возможно, смертные все же правы, говоря, что в семье не без урода, — не может же у него все настолько валиться из рук.              Когда дело касается Вики, Голод действует интуитивно; и самую чуточку — вспоминая, что украдкой подглядел у людей. Специально он этим, конечно, не занимался, просто понял, что перед смертью они стремятся друг к другу — прикоснуться, обнять, поцеловать.       Может, у них с Вики потому и развивалось все так быстро — они оба чувствовали, что приближаются к краю. Когда-то он сам хотел этого, — еще когда открыл Уокер дверь, надеясь, что с новой силой она сокрушит их всех, прекратит бессмысленное существование. А теперь, когда их жизни действительно повисли на нитках, ужаснулся. Пути Матери воистину неисповедимы.       Вики целуется явно умело — уж у нее-то было, с кем потренироваться. Голод отгоняет от себя тяжелые мысли: как бы ни смотрели на нее тот ангелок, властелин Ада, рябой метис или пес Чумы, она — его. Голод приподнимает уголки губ в улыбке: она сама согласилась, сама его выбрала. Голод легко признает: он — ее. Сердце от осознания этого наполняется непривычным, но таким приятным теплом.       Она не говорит, что ее что-то не устраивает. Наоборот: притягивает ближе, обхватывает — шею, затылок или цепляется за лацканы. Закрывает глаза и очаровательно краснеет. Голод честно старается, повторяя за ней движения, и приобнимает ее в ответ — за талию, мягко, чтобы не сломать.       Будь его воля, он занимался бы этим часами, сутками напролет, восполняя упущенное за тысячелетия. Старается держать себя в руках, отстраняется — скорее по привычке, проверяет самочувствие — вдруг то была очередная насмешка судьбы, и Вики сейчас свалится без сил, сраженная его проклятым даром?       Но она лишь улыбается и проводит ладонью по его щеке — Голод неосознанно тянется к прикосновению, к жару чужой кожи. Голод тонет в ее голубых глазах, завороженно наблюдая, как в них отражается свет — и как они сами этот свет излучают. Все потому что Вики и есть Свет — как минимум, его жизни. Голод ненавидит быть покорным — но знает, что сделает для нее что угодно, стоит ей только попросить. Он не против, ему не страшно — он уверен, что она не станет им помыкать.       Ему нравится, когда она проявляет инициативу — в такие моменты он, кажется, испытывает то самое чувство, которое смертные называют «бабочками в животе». Она целует его, приветствуя, прощаясь или просто так — между делом, между словом. Он смотрит на ее припухшие губы и отводит взгляд — кажется, он перестарался. Что поделать, голоду положено быть ненасытным… Она смеется и целует снова — вроде, ангел, а ведет себя временами как худший из демонов. Что ж, голоду положено быть и искушенным.       За все время только один ее поцелуй ему не понравился: тот, что был на самой первой тренировке, в запястье. Он подумал тогда, что она не должна целовать его руки, принесшие всем столько боли и страданий, — и поспешил стереть это с ее губ своими. Расставшись в тот день, горько усмехнулся, дотронувшись до губ: он бы сам себя куда угодно не поцеловал, предложи ему кто.       Но ей, похоже, действительно нравится: она ищет с ним встречи, пускает на кровать и доверительно прижимается ближе. Голод неловко льнет в ответ.       Наверное, Смерть назвал бы его за такое жалким, как однажды сказал про Чуму. Голоду все равно — он давно привык от них отрешаться, а его родственнички редко говорили что-то, имеющее смысл.