What you gon' do when there's blood in the water?

***

      Каждый раз, когда Санг-Во обнимал Ги-Хуна, он чувствовал под пальцами кожу исхлестанного плетью раба. На спине краснела уродливая рана, совершенно не похожая на борозды плуга. Она не затягивалась, не заживала, и, по словам Ги-Хуна, с каждым днем болела все сильнее, точно некто втирает в нее, как в оледеневшую мостовую, соль.       Некогда игрока «218» никто не спрашивал: «Эй, парень, хочешь понаблюдать за страданиями своего возлюбленного?». В его графической новелле ответ «Нет, не желаю» стоил целую шахту алмазов, поэтому пришлось воспользоваться бесплатными…       Ги-Хун каждый раз просил партнера об объятиях, что лишь раздражало. Ни в одной паре мира поцелуи не выдаются по талончикам! Но, конечно же, у господина Сона свои тараканы. Санг-Во разводил руки в стороны, как Пригвожденный (понимаете, да?), и грустно улыбался, поражаясь мягкости хена. Если Чхо ассоциировал себя с упавшим за холодильник куском черного хлеба, то Ги-Хуна он видел не просто свежей булочкой, а еще тестом.       Рану мужчина лично никогда не видел. Загноилась ли она? Почернела ли кожа вокруг? Эти вопросы своей кроюкообразной формой раздирали голову, теряющуюся в догадках, точно рыбину, попавшуюся на червяка. Хуже всего в этой истории — «Все нормально, не переживай» от Ги-Хуна. Старший словно бы пытался вырыть между партнером и своими проблемами непреступный ров. Он ведь не списанный со счетов тупица; понимает, что у Санг-Во и своих проблем вагон и маленькая тележка, а то и две.       В вечер очередной субботы Санг-Во надоели отмазки. Он больше не мог покорно проглатывать эти буквы. Пора отвернуться от ложки. — Хен, я набрал ванну. Тебе нужно расслабиться. Позволь мне позаботиться о тебе, — Чхо появляется на тесной кухне неожиданно, как Гулливер, выброшенный на берег. — Звучит неплохо… Спасибо, Санг-Во, я ценю твою заботу. Но, боюсь, полностью насладиться я ей не смогу. Вода раздражает кожу, — проговорил быстро Ги-Хун, отвлекаясь от мытья посуды. — Ты будешь в порядке, обещаю, — и самому тошно от этих слов, что аж выворачивает.       Где то обещанное «хорошо»? Чхо так часто слышал «Все будет хорошо», что уши в какой-то момент перестали передавать заезженную фразу в мозг. «Все будет хорошо» — это «врач только посмотрит», это «бабушка просто надолго уехала».       Сон все-таки домывает тарелки и чашки. Он работает в перчатках (вылитый хирург): дешевое моющее средство сильно сушит кожу. Проходя мимо партнера, тот смотрит благодарно. Такими глазами смотрят бездомные, принимающую милостыню из рук, наряженных в перстни. Сердце Санг-Во отправляется в нок-аут.       Ги-Хун, не стесняясь наготы, сбрасывает одежду при любовнике и, прикусив щеку изнутри, наступает на воду. В приглушенном свете ванна напоминает тарелку супа, в центре которой куском мяса сидит мужчина с отросшими волосами. Он медленно, точно летящий лепесток сакуры, садится на колени. — Скажи, если будет больно, — просит Санг-Во, касаясь губами лба Ги-Хуна. Старший почти незаметно улыбается. Поцелуи от партнера редкие, но, черт возьми, меткие. — Больно?.. — напрягаясь, спрашивает тот.       Чхо поправляет очки, чтобы убедиться в том, что ему кажется. На спине высечено, будто на коре дерева, три цифры: 4 5 6. Номер максимально омерзителен: кожу резали быстро, поэтому цифры разного роста. — Хен… Кто это сделал? Ответь хотя бы сейчас. — Игры, — чеканит, как станок для монет, мужчина. А на язык и правда будто свежую монету положили. Если интересно, каково это на вкус, попробуйте лизнуть батарейку. — Я буду нежен. Потерпи, ладно?       Ги-Хун дрожит, словно овечий хвост. Вода теплая и пахнет вкусно… У самых стенок — пышная пена, напоминающая блондинистые кудри. Он пытается успокоиться. Боли не боится, а вот показаться тряпкой — очень. «Когда-нибудь…» — думается ему — «…Санг-Во надоест моя мягкотелость, и я вновь останусь один».       Санг-Во, поглаживая ребра и грудь старшего, целует того в плечи, стоя коленями на холодной плитке. Чхо подолгу задерживается на одном месте губами, точно клеймит. Через некоторое время он опускает руки в воду, соединяя их в утонувшую лодочку без трех пассажиров, считая воображаемую собаку. Занеся ладони над макушкой Ги-Хуна, Санг-Во разрывает лодочку напополам, будто лист бумаги или фрукт. Приятной температуры вода попадает на волосы и, стекая по плечам, кусает спину. Сон ойкает и дергается. Чхо понимает, не злится на чувствительность.       Он злится на себя из-за того, что позволил Ги-Хуну участвовать в этих блядских играх. И эта рана на спине — его вина, его груз, его о͇тͬве͑тͧс̐т́в͘е͋н̉н̄о͟с̀т͜ь͜ ͡. — Сейчас я помою твою спину чистой водой, хорошо? Это нужно сделать. — Могу попросить об одной услуге? Возьми меня за руку, Санг-Во. — Если тебе так будет спокойнее.       Свободной кистью Ги-Хун вцепляется в стенку ванной, когда вода, точно жидкое железо, выливается на спину боязливой мелкой струей. Он выгинается и чуть ли не ложится на воду. Санг-Во с видом коррумпированного судьи, все понимающего, продолжает «истязание». Всхлипы партнера хуже плача ребенка в самолете, хуже пожизненного приговора, хуже всего на свете. — Почти все кончилось, хен, почти все кончилось. — Прости, что н-напрягаю, — других слов он не нашел.       Чхо гладит мужчину по проводу позвоночника. Током его не бьет. Бьет Ги-Хуна, периодически дергающегося. Невесомой губкой, снятой с крючка, как повешенного по окончании казни, он удаляет излишки грязи и понимает, что… рана стала меньше. Причем значительно. Самовнушение? Недостаток света в комнате? — Ты. Не. Напрягаешь. — Прости.       Ги-Хун разглядывает собственное отражение в воде. Отчего-то мозг подкинул воспоминание, будто петарду под ноги, о сезоне дождей и о том, как они с Санг-Во прыгали по лужам, смеялись с карикатурных отражений на разводах глади… А потом они обязательно болели:       Апчхи! — раздавалось в начале рынка.       Апчхи, елки-палки… — долетало с другого конца улицы.              Ги-Хун отдал бы все от рубашек до нового матраца за возможность вновь бояться искр от проводов трамвая. За возможность вновь видеть улыбку матери и слышать беззубый смех мальчишки в очках с пластырем на дужке.       О воду разбились хрустальные слезы, походящие на батавские — такие же длинные хвостики. По лицу Ги-Хуна разлился космос. Пара глаз — мерцающие звезды, которые наверняка на вкус, как мед. Следы слез на скулах — кометы. Искусанные губы — поверхность Марса. — Хен, хен, я сделал тебе больно? — непонимающе спрашивает Санг-Во, переводя взгляд с абсолютно чистой и новой спины Ги-Хуна на него самого и обратно.       Мужчина торопливо гладит старшего по позвоночнику, с которого точно сняли старый панцирь или шкуру. В напоминание о ране вода окрасилась в розовый. Но никаких других намеков не было. — Нет, Санг-Во, перестань тревожиться. Мне совсем хорошо, правда, — вытирая слезы, шепчет Сон, паралелльно с этим вбирая в правую руку полупустую, оттого держащуюся на плаву, бутылку с шампунем. — Детство кое-где заиграло? — влюбленно подкалывает Чхо, складывая локти на бортике ванной и помещая на них голову, словно вазу на подставку.       Ги-Хун смеется, но не комментирует. Изображая звуки моторной лодки, водит между рифами пены бутыльком. Санг-Во позволяет внутреннему ребенку подыграть партнеру: выбирает себе судно и подрезает Ги… Капитана Сона! В отместку за потопленную лодку мужчина окатывает младшего водой. — Раз ты теперь здоровый, сам нагнешься и вытрешь, — отчитывает любовника Чхо. — О, нет, кажется, теперь у меня болит рука… — выдает запоздало Ги-Хун после того, как притворно ударяется локтем о стену. — Верю. А теперь вылезай. Вода холодная уже, — констатирует Санг-Во, выжимая домашнюю футболку в раковину. — Не хватало, чтобы еще застудил себе что-нибудь. — Беспокоишься обо мне? — Что за сентиментальный бред, хен? Ясное же дело, что беспокоюсь. Или тебе нужно словесное подтвереждение?       Ги-Хуну, откровенно говоря, в идеале и документ, заверенный юристом, нужен. Представьте! «Я, господин Чхо Санг-Во, клятвенно заверяю, что мое сердце принадлежит только господину Сон Ги-Хуну и только ему».       На вопрос партнера он не отвечает. Задумчиво выходит из воды и смотрит в зеркало. Боль ушла. Пропала где-то в сливе ванной. Сейчас, видимо, гниет в канализационных течениях. По делом. Ги-Хун даже в какой-то момент понял, что в целом доволен своим телом, поэтому решил изобразить атлета на награждении. — Пол вытри, спортсмен, — вместе со словами в мужчину летит новая тряпка. — Поль вытли, спавтсмен, бу-бу-бу… — Я все слышу! — раздалось наигранно раздраженное с коридора.       Ги-Хун заразительно смеется и склоняется над полом, как писец Древнего Египта над папирусом. Спина больше не болит. Неужели лекарство заключалось в десяти минутах интимного доверительного общения, минуте баловства и заботливых поцелуях?.. Хм, надо бы записать, чтобы не забыть рецептик. Жаль, такого в аптеке не купишь. — Что бы я без тебя делал? — на выдохе спрашивает Ги-Хун, падая в кровать к Санг-Во, работающему за ноутбуком. — Что бы я без тебя делал?.. — повторяет Санг-Во и жмурится от жжения, когда партнер дотрагивается до спины, обнимая его. Точно кто-то горчичник болючий приклеил… А на самом деле — не горчичник, а три цифры.       2 1 8.

***