влюби в себя художника

      райан смеется, поднимая голову, вздергивая подбородок, и дрожит плечами. они поднимаются каждый раз, когда он хочет сделать вдох, и опускаются, когда он старается успокоиться, дыша полной грудью. он иногда хлопает, когда слишком рад, а иногда склоняется к коленям, прижимая кулаки ко лбу, и давит смех в груди. в такие моменты он похож ни то на маленького ребенка, которому принесли долгожданную игрушку, ни то на великого старца, склоняющегося в поклоне от своих раздумий.       когда райан смущен, то он улыбается, закрывая рот ладонью, чтобы никто не увидел слегка поднятых уголков губ. иногда он закусывает костяшку указательного пальца левой руки или кусает ноготь большого – в такие моменты улыбка, на самом деле, заметна намного лучше, потому что ничего не скрывает его губы. каждый раз, когда он улыбается, то трещинки на них становятся заметны намного лучше, напоминая рельеф горных цепей на карте, которые так хочется исследовать шаг за шагом.       у райана очень выразительные брови, которые, кажется, иногда напоминают гусениц: они изгибаются от любого изменения эмоций, меняют его лицо ежесекундно, каждый раз придавая старым выражениям новый вид, не похожий на предыдущие. брови, на самом деле, у райана и не тонкие, и не толстые вовсе – почти идеальные. они чуть толще к концам, там, где изгиб, с непослушными волосками, которые появляются так скоро, как только могут, после того как он делает коррекцию.       а еще у райана красивые глаза. они светло-карие, почти золотые, похожи на переливающуюся осеннюю листву, в которую хочется упасть и зарыться, ведь она такая теплая, манящая и как-будто может скрыть от всех бед. зрачок слишком хорошо выделяется на фоне горы золота, которая, кажется, украшена драгоценными камнями – цветными пятнышками от преломляющегося через стекла очков света. он темный, черный и притягивающий. маленькая галактика, спрятанная среди горячих пляжным песков, и хранящая в себе столько тайн, эмоций и чувств, что попробуй мин-ги изобразить их на листах – ему бы не хватило ни материалов, ни времени.       мин-ги, кажется, не хватит жизни, чтобы запечатлеть всего райана на листах. в блокнотах карандашами, маслом на мольбертах и пастелью в альбомах.       мин-ги не хватит жизни, чтобы увидеть всего райана.       он рисует каждое мгновение, каждое изменение на чужом – таком знакомом и родном – лице, стараясь запомнить каждую мелочь и деталь, ведь знает, что когда-то это все исчезнет. и тогда всем, что будет напоминать ему о райане акаги будут лишь неловкие линии портретов, которые он так старательно выводил на протяжении долгого времени и которые ничего не будут говорить другим.       но они будут отзываться теплом в груди мин-ги, ведь он знает, какие моменты запечатлены на листах.       райан снова смеется. он склоняет голову, кладет ее на согнутый локоть, трет затылок рукой. мин-ги на секунду задыхается, снова выводит неловкую линию простым карандашом и размазывает грифель, накладывая тень. райан в ответ приподнимает уголок губ – правый, с мелким шрамом рядом, оставшимся от одной из их детских забав много-много лет назад, – молча наблюдает.       мин-ги выводит новые линии, мельком поднимает голову, смотря на застывшего в одной позе райана.       райан знает, что мин рисует, чтобы оставить его в истории. своей жизни.       мин знает, что райан знает. и позволяет ему рисовать.       еще две линии – складки на домашних штанах, которые раньше принадлежали самому мин-ги, но как и все остальные вещи интегрировались с гардеробом райана, совсем стерев границу “твое” и “мое”. теперь было только “их”. общее.       и не только одежда.       мин-гии выводит все новые и новые линии, кажется, душит ими сам себя. выводит каждую прядь чужих волос – знает, что они бесконечно мягкие и старается передать эту мягкость на бумаге, чтобы запомнить, оставить ее в истории, заложить в вечность и сделать ее частью, – выводит и почти не дышит.       мин-ги, возможно, никогда не сможет успокоиться, рисуя снова и снова. он будет ругаться сам на себя за неровные линии, за обрывки листов и нечеткость получившейся картины, которая никогда не сможет передать всех его чувств и эмоций, которые он так старательно в них вкладывает. он никогда не сможет успокоиться, даже если даст клятву больше никогда не брать в руки карандаш, пастель или краски.       ведь стоит ему посмотреть на райана, как в груди что-то дрогнет, дергая за нервы и посылая из мозга сигнал в пальцы, которые сами, не поддаваясь контролю мин-ги, потянуться к листам и карандашам, чтобы снова и снова выводить линии.       а заправлять всем этим будет его душа, которая так трепетно дрожит от каждого изменения знакомого лица, застывает с каждой новой линией и расплывается в лужицу радости и наслаждения, когда райан хвалит и восхищается его работами. работами, изображающими самого райана.       возможно, мин-ги никогда не сможет перестать рисовать, ведь руки сами будут тянуться к карандашам, а взгляд сам невольно будет искать райана в толпе незнакомых лиц или встречаться с его золотыми глазами-галактиками на сцене.       мин-ги будет рисовать до тех пор, пока не случиться коллапс вселенной, изображая каждый изгиб и поцелуй на знакомом теле, каждый раз находя на нем что-то новое, даже если проходил по одному месту уже миллионы и тысячи раз.       мин-ги будет рисовать райана до тех пор, пока сама вечность не кончится, не оставив ему и шанса на то, чтобы снова взглянуть в знакомые теплые глаза и найти то, что мин еще никогда не выводил на бумаге серым грифелем.       он будет рисовать каждый изгиб его ресниц, который видел и замечал своими собственными глазами; каждую ранку и неровность на губах, которую сам исследовал множество раз, проходясь по этой горной цепи снова и снова; каждую родинку на его теле, которую сам соединял в созвездия, выводя неровные, ломаные линии на знакомом теле.       мин-ги будет смотреть, смотреть, смотреть на райана, давя в груди что-то болезненно-приятно тянущее его в сторону карандашей, пастели и красок, усаживающее его за стол, мольберт или дающее в руки новые и новые листы.       мин-ги, возможно, когда-то сойдет с ума, сидя в куче всех этих листов с непохожими один на другой рисунками, каждый из которых вызывает непрекращающуюся бурю эмоций и новый пожар чувств в душе.       возможно, мин-ги сойдет с ума, так никогда и не став известным художником. но он будет рисовать.       рисовать всю вечность.       мин-ги будет рисовать до тех пор, пока райан сам не станет вечностью.