Кроваво - красные лилии

      Аарон — очень замкнутый ребёнок. Он не играет с другими детьми, не доверяет людям. Дома он не разговаривает ни с кем. Он знает, что у него нет дома, ведь дом — это место, где тебя примут любым, полюбят, поймут, будут интересоваться тобой. У него, к сожалению, нет такого места.       Его семью нельзя назвать обеспеченной или благополучной. Живут они от зарплаты до зарплаты. Отец погряз в долгах. Аарон носит вещи своего старшего брата, который сбежал 3 года назад, когда Джеймсу было 4 года.       Аарон даже не помнит имени брата, но чувствует, что безумно его любит. Он помнит себя счастливым только с ним.       Как только мальчик пошёл в 1 класс, его стали бить за каждую четвёрку.       Джейкоб, глава семейства, был человеком безответственным. Он ни гроша монет не приносил в дом, однако, в большей мере именно из-за него семья была в убытке. Он проигрывал огромные суммы в карты, но не останавливался на этом, зная, что ребёнок ходит в обносках и ест 1 раз в день.       Матушка Эвелин была строже и серьёзнее. Она следила за оценками сына, в любых критических ситуациях брала дело в свои руки, много работала и ей всегда и всего было мало.       Она винила отца в побеге старшего сына, ведь после смерти первой супруги он начал спиваться и вообще не занимался детьми. Тогда старший взял воспитание Аарона на себя, но, спустя некоторое время, в нём будто бы что-то надломилось, и он сбежал из дома.       Аарон не любил отца, потому что знал, что ему плевать на всех, кроме себя. Смит заметил пропажу сына только через 3 дня и у него даже в мыслях не было, что он может быть в этом как-то виноват. Он был в ярости и обвинил Аарона в том, что тот знал и ничего не сказал, хотя младший, понятия об этом не имел. Затем же он его избил.       Джеймс помнит, как он 2 месяца жил не дома, потому что отец разнёс весь дом в состоянии аффекта. На фоне его алкоголизма ему стали видеться галлюцинации. Это была его покойная супруга. Он верил, что она настоящая и кидался в неё посудой, чтобы та «заткнулась», но всё было тщетно. Джейкоб видел, как она сидела на диване, смотря телевизор, и тогда мужчина отрезал все провода в доме и сломал все диваны так, что из них торчали пружины.       Аарон понимал, что это психическое расстройство и также чувствовал, что отныне дома находиться небезопасно. Он ушёл из дома ранним утром, взяв гитару своей покойной матери, чтобы хоть чем-то заработать.       Однако, долго Аарон не продержался. Три дня бессонницы, голода и полного отчаяния вынудили его пойти к соседке Эмили. Она услышала его почти сразу, впустила и отправила мыться.       Выйдя из душа, мальчик ощутил на себе взгляд и понял, что женщина хочет услышать о произошедшем. Джеймс рассказал ей, она слушала его с полными волнения и ужаса глазами, а позже сказала, что Смита должны положить в больницу на реабилитацию. Аарон испугался, подумав, какая судьба ему грозит после того, как отец узнает, что это он рассказал. — Не надо, — с еле сдерживаемой дрожью в голосе сказал ребёнок. — Дорогой мой, ты пока поживёшь у меня, — сказала тётя Эмили, идя к телефону.       Аарона немного это приободрило. Он подумал, что когда придёт время вновь вернуться домой, он опять убежит, просто к другой соседке, хотя не был уверен, что этот план можно назвать надёжным. — Пошли, милый, я покажу тебе твою комнату.       Джеймс пошёл за ней. Она провела его на 2 этаж своего дома. Он зашёл в комнату, где пахло свежестью, утренней росой, хвойным лесом и… свободой. Здесь пахло свободой, какой Аарон не ощущал за свою жизнь ни разу.       Потолок комнаты был наклонным, а на нём, сверху, было окно, в котором уже виднелось небо, окрашенное в нежные оттенки сиреневого цвета. В углу стояла кровать, рядом — стол и ночник. В доме царил уют и спокойствие.       Аарон запомнит всё, что есть в этом доме — ощущения, обстановку, атмосферу, доброжелательность тёти Эми. Ведь это будет первый дом, где он — это он, а не стёртая личность, нужная его родителям.       Дни шли один за другим. Джеймс просыпался от нежных поцелуев в щёчку и поглаживаний по голове, что-то бурча себе под нос о том, что он не хочет вставать. Потом он шёл мыться и завтракать блинчиками, приготовленными тётей Эми. Затем собирал рюкзак и отправлялся в школу, где стал учиться лучше вследствие отсутствия стресса. Возвращаясь, он рассказывал все новости и сплетни, что узнал в школе, тёте Эми. Вечером он помогал ей приготовить ужин, а позже они разговаривали обо всём, чём только можно и нельзя. Затем они ложились спать.       Но один день был слишком страшным, чтобы Аароне помнил его в мельчайших деталях. Он слишком сильно повлиял на Джеймса.       Вернувшись в свой новый дом, Джеймс понимает, что большей части его вещей здесь нет по какой-то неизвестной ему причине. Но это было не страшно. Страшна была для него пропажа гитары — единственного предмета, напоминавшего ему о матери. Мальчик посчитал, что паниковать ещё рано и пошёл на первый этаж дома по лестнице, где его встретила тётя Милли. Он стал её так называть недавно, в то время, как она довольно часто начала звать его вторым именем, сокращённым на свой лад — Джимми. Лёгкое касание плеча было слишком неожиданным, чтобы Аарон на него не отреагировал. Вздрогнув, он обратил свой взгляд на женщину и только тогда услышал её слова. — Пойдём, погуляем? Аарон, с тобой всё хорошо? — Да, всё в порядке. С удовольствием, — ответил мальчик, улыбнувшись, и убежал в туалет.       Пока он там прихорашивался перед зеркалом, что было ему очень даже свойственно, тётя Эми клала в рюкзак оставшиеся вещи.       Далее, когда Аарон вышел из туалета, они собрались и вышли на улицу, сворачивая на Блэк-Стрит. Это было странно, ведь за неисчисляемое количество их совместных прогулок они ни разу не ходили по этой дороге. Дома здесь были мрачные, пропитанные грустью их обывателей, свет солнца заслоняли большие деревья, величественно раскидывая свои широкий ветви. Всё это наводило Аарона на тревожные мысли. Где все вещи? Почему это ему надо было пойти гулять со школьным рюкзаком, который стал вдвое тяжелее, чем был 10 минут назад? Почему они идут молча и почему здесь? На все эти вопросы у него не было ответов, но он предпочёл разобраться сам.       Пока они шли вперёд в напряжённой тишине, Аарон заметил, что вдалеке стояла женщина, облокотившись на чёрную машину, которая, по всей видимости, принадлежала ей, и смотрела на них. Подходя ещё ближе и уже будучи в паре метров от неё, он понял, что она смотрела не на них, а на него. Также он почувствовал напряжение тёти Милли и уже приготовился защищать дорогого ему человека. Дойдя до незнакомки, тётя Эми повернула его к себе, держа за плечи, и села перед ним так, чтобы их лица оказались на одном уровне. — Джимми, это тётя Эвелин. Пожалуйста, слушайся её, хорошо? — Аарона аж передёрнуло. Он не собака, чтобы слушаться кого-либо. — Она правда тебе понравится. По крайней мере, я на это надеюсь. Но меня ты больше не увидишь, прости, — по её щеке скатилась одинокая слеза, ставшая поводом для истерики.       Тётя Эмили заливалась хохотом и уже не замечала своих слёз. — Ну всё, хватит реветь, Милс. С мальчиком правда всё будет хорошо.       «Странное сокращение — Милс» — подумал Аарон, но не придал этому большого значения. — Прости, — ещё раз прошептала тётя Милли и убежала, зажимая рот локтём и тем самым заглушая свои всхлипы. Она скрылась, повернув на ближайший переулок.       Они с тётей Эвелин долго смотрели в пустоту, каждый думая о своём. Но тишину всё же прервал резкий, нет, даже режущий, женский голос. — Вещи — назад, сам садись вперёд, — скомандовала она.       Аарону ничего не оставалось делать, кроме как следовать её указаниям. Она завела машину, ехали они в полной тишине. Джеймс обдумывал эту ситуацию. Понять, а главное — принять, что его вновь бросили, было довольно непросто.       Мысли смешались в его голове. Куда она его везёт? Его вещи у неё? Пока они ехали незнакомыми дорогами, Аарон думал, что теперь он будет жить у неё, скрываясь от отца, но каково было его удивление, когда они остановились у его дома. — Вылезай, — приказным тоном произнесла женщина, глуша машину, выходя и закрывая её. Она достала из сумки ключи и открыла калитку. — Кто вы? — с явным испугом спросил ребёнок. — Можешь называть меня мамой, — сказала женщина.       Аарона помутило от злости. Она ему не мать. И не станет ею. Она не имеет никакого права называть себя его матерью. — Никогда, — отрезал Джеймс, на что получишь лишь ядовитый оскал.       Дни тянулись очень медленно, и с наступлением каждого из них Аарон всё больше ощущал свою никчёмность. Он не был уверен, хочет ли он завтра проснуться.       Когда матушка Эвелин увидела его оценки, она пришла в ярость. Закрыв его в комнате с учебниками, она ушла и запретила ему выходить. Тогда он всё равно не открыл ни одной книги, наоборот, забился в угол и стал писать на листке: «Ученые — дураки, математика — пустая трата времени, книги — ложь во всех её оттенках.» Но вскоре ему это надоело.        Воспоминания лезли в голову, то ли помогая ребёнку справиться со страхом одиночества, то ли насмехаясь над ним, как бы говоря: «Вот, посмотри — каким ты был раньше, и каким ты стал. Ты потерял своё счастье.» Аарон больше склонялся ко второму, он буквально слышал эту усмешку судьбы, кидавшей ему в лицо моменты с самыми дорогими людьми.       Они гуляли по Кинг-Стрит с тётей Милс. Они шли молча, но эта тишина была для Аарона уютной. Он не ощущал напряжения, лишь любовь, исходящую от тёти Эми.       Сейчас он не чувствовал ничего. И это ничего заставило его плакать.       Они с братом кидались подушками, дрались по ночам. Дети гуляли по разным улицам Южной Каролины, и, если бы их спросили, где они ещё не были, они бы вряд ли ответили, но, однозначно, улыбнулись бы, обменявшись взглядами.       Аарон не чувствовал боли, которую сам себе причинял. Ручка врезалась в его кожу. Он не обращал внимания на стекавшую по раскусанной губе кровь.       Перед Аароном вновь оказалась тётя Эмили. — Джимми, это тётя Эвелин.       Нет. Нет, пожалуйста, только не это. Он уже слышал эти слова. Аарон стал искать все возможные варианты ответов, чтобы это предотвратить, но не смог найти, поэтому просто слушал, зная, чем кончится её речь.       Из пенала достали канцелярский нож. Он сделал это неосознанно. Ручка выпала из рук ребёнка. — Ты знаешь, где он, так?! Отвечай мне! — закричал отец, дав сыну пощёчину, оставшуюся красным следом на его нежной детской коже. — Папа, нет, пожалуйста, перестань! — умолял в слезах Аарон. — Отвечай, я сказал! — прорычал отец. — Я правда не знаю, хватит, — кричал ребёнок.       Мальчик закрыл уши окровавленными руками, лишь бы не слышать своё прошлое. Это не помогло, — воспоминания были в его голове.       Его мать несли в гробу. Она была одета в белое платье. Смешно. Она никогда не носила светлую одежду, больше предпочитала стиль готики. И её золотистые длинные волосы заплели в корзинку. Дома она всегда ходила растрёпанной, а иногда даже забывала расчесаться, выходя из дома. Когда-то красные щёчки стали бледными. Ни одного напоминания о том, какая была мать в прошлом, не было. Как её глаза отражали жизнь.       Наконец, его воспоминания прервались. Дверь открылась, и в комнату вошли врачи. Аарона положили на носилки. Когда мальчика подняли, из его рук потоком полилась кровь. Глаза стали закрываться сами собой, и ребёнок отключился.       Почему всю вину люди скидывают на ребёнка, которого никто не смог защитить? Ещё и отец, винящий сына в побеге старшего сына.       В общем-то, очнулся он уже в больнице. Тиканье часов, висевших на белой стене, напоминало Аарону о скоротечности времени. Он поднялся с кушетки, и у него сразу же закружилась голова, от чего он чуть не плюхнулся обратно, но, удержав равновесие, всё же выбежал в коридор, где его уже ждал отец. — Аарон! Живой… Ты зачем встал, тебе же нельзя?! — Я знаю. Бесит звук больничных препаратов. Меня долго ещё здесь держать будут? — Да. То есть, нет. — Эвелин заплатила врачам, чтобы тебя не положили в психбольницу с диагнозом «Суицидальное поведение», но теперь ты будешь посещать психиатра. — Ещё лучше. Ну и сколько она отвалила? — спросил ребёнок, выгибая бровь. — Сумму с пятью нулями. Ты должен быть ей благодарен, именно из-за неё ты не окажешься в лечебнице, — начал отец, но сын резко его прервал. — Мне не за что её благодарить. Даже с психами жить легче, чем с ней. Ладно, едем дальше. Ты уверен, что у меня диагноз «Суицидальное поведение»? — ухмыльнувшись, спросил Аарон. — Я бы так не сказал. — Об этом тебе скажет твой новый психиатр, а точнее, доктор Пруст. — Мне это не интересно, — сказал ребёнок. — Ты заинтересуешься, — странно улыбнувшись и глубоко вздохнув, сказал отец, поднялся на ноги и ушёл.       До этого момента Аарон думал, что после его побега захочет убить его, не будет разговаривать и тому подобное. Теперь же, увидев такую искреннюю радость на вдохе слова «Живой», Аарон усомнился. Кажется, не всё так плохо. Всё-таки, Эвелин была бо́льшим злом, но если взглянуть с другой стороны…       Отец ведь видел в ней только хорошее, остальное отрицал. Он был ослеплён любовью к этой женщине настолько, что оправдывал бы её, даже если по её вине случился бы апокалипсис. Её он будет защищать до последнего.       Но тогда поводом для «примирения» в виде первого диалога за такое длительное время послужила явно не общая проблема. В голове пронеслось «Живой». Интересно. Неужели папочка и впрямь боится его потерять? Бред.