Все, что осталось

«... где бы ты ни был, всё в порядке. Ты можешь вернуться назад.

Что бы ни случилось с тобой там,

как бы ни выглядел мир сейчас, не значит, что так будет всегда.

Это не значит, что так будет всегда. Всегда будет что-то ещё»

Патрик Несс

Иногда Дилюку кажется, что он совсем не чувствует боли. Не осознает скованных судорогой пальцев, до черноты замерзших в продуваемых ледяными ветрами пустошах Снежной, одеревенелых настолько, что едва удается разжать ладони, когда приходит пора отпустить рукоять меча. Не чувствует новых ран, ложащихся рваными кровавыми полосами поверх старых шрамов. Не замечает, как бугрятся под кожей отравленные порчей вены. Темная сила, что с годами эгоистично стерла из памяти каким было его собственное, подаренное архонтом, ласковое и теплое пламя, оставив в воспоминаниях лишь бесконечную, разъедающую плоть агонию проклятого артефакта. Иногда он думает, что с ним осталась только боль. Боль от сломанных пальцев и выдернутых из суставов конечностей. Боль от стальных кандалов, врезающихся в истерзанную до кровавого месива кожу запястий. Боль от раскаленного металла, что выжигает, клеймит черными обугленными следами его бледную кожу. Фатуи пытают его огнём. Чужой голос бархатно шепчет в голове — «Вот ирония!». Дилюк так явственно представляет легкую усмешку на тонких губах и морщится, мечтая провалиться обратно в забытье и не слышать этот голос. Легче выносить это, когда голова полна плотного серого тумана, в котором нет собственных мыслей, лишь мертвый гул, сквозь который не пробивается ничего. Так гораздо лучше. Словно ветряной заслон над Старым Мондштадтом, он защищает его, не пропускает сквозь себя одни и те же раздражающие вопросы бесконечно сменяющих друг друга тюремщиков и палачей. Ему нечего им сказать. Сколько уже дней прошло с момента, как его схватили? Рутина: проснуться от удара сапогом по ребрам. Либо от короткого лезвия стилета, жалом вонзившегося в бок, терзая плоть. От резко вздернутой вверх цепи, что заставляет его повиснуть с вывернутыми назад под неестественным углом руками. Вспомнить и осознать: где он… кто он… Встретить пустым взглядом очередного безликого офицера Фатуи. Пережить допрос. И снова. В личном рейтинге Дилюка Рагнвиндра проснуться от вылитого на голову ведра холодной воды самое неприятное. В ледяном каменном гробу подземной камеры это гарантированная гипотермия. Его и без того раздели по пояс, оставив лишь пропитанные кровью, потом и грязью штаны, но даже будь на нем одежда, та не спасла бы его от переохлаждения. Тело будет колотить от крупной дрожи и выламывать судорогами часами. Нестерпимый жар. Кашель, раздирающий горло и легкие. Голова неизменно поплывет, и возможно его даже снова стошнит. Но хуже всего то, что в конечном итоге ледяная вода, пусть и на мгновение, заставляет туман в голове хоть немного рассеяться. Заставляет его вспомнить почему он все еще здесь. Почему не возвращается …домой. Почему бы им просто не прикончить его? Или он сам сотрет с лица земли гарнизон, где его держат, как только дождется ошибки, которая позволит ему вырваться. Уничтожит этот лагерь и, словно заведенный механизм, отправится искать следующий. Убить самому или быть убитым. Любой расклад ни хорош, ни плох. Ему все равно.

***

Офицеры благоговейно называют нового Предвестника «Восьмой». Дилюк не запоминает ни лица, ни напыщенного титула. Всего лишь еще одна маска, мелькающая за стальными прутьями его клетки. Но Фатуи оживляются, вся застава закипает и гудит, словно разрытая лисой мышиная нора. Эта суета раздражает даже его, безразличного ко всему, закованного глубоко под землей в цепи. Локти отведены назад, мышцы растянуты до предела, волокна словно рвутся каждую секунду. Когда кто-либо спускается в камеру, Дилюк сцепляет зубы крепче, чтобы не скулить, словно побитый пес. Молчать он умеет. Владеет этим навыком в совершенстве. Новый Предвестник снисходит до него спустя пару дней после прибытия, и мозг равнодушно, между горящих волн боли, подкидывает мысль — нашли, наконец, замену Синьоре.

***

Дилюк выныривает из вязкого забытья, заслышав шум. То ли уснул, то ли потерял сознание, сложно различить, когда смертельная усталость и перманентная боль стали спутниками его бесконечно-одинаковых дней и ночей. Снова и снова. Но старые привычки не изжить. Когда годами никто не стоит на страже твоего сна и некому прикрыть тебе спину, невольно начинаешь привыкать различать чужие шаги и хвататься за нож еще до того, как открыл глаза. Форма Предвестника отличается от одежды рядовых офицеров. Блестящая металлом символика и меха, не парадный мундир, но его высокий статус не спутать ни с чем. Восьмой останавливается по ту сторону стальных прутьев, рассматривает Дилюка с живым любопытством, словно пойманного редкого дикого зверя. Его интереса хватает на пару мгновений, после чего он лениво скользит взглядом дальше, разглядывает брошенное тут же, ставшее грязным тряпьем обмундирование и отобранный ранее меч. Перебирает метательные ножи, старательно вытащенные из всех потайных карманов при обыске, пока не выбирает себе один. Он задумчиво скользит подушечкой пальца по острию и вертит клинок в ладони. Восьмой вновь поворачивается к нему, но Дилюк не удостаивает того взглядом. Его не интересует это представление. Все, что он чувствует, заслышав знакомый звон металла, это легкое раздражение от того, что кто-то смеет трогать его вещи. — Хорошая сталь, — Предвестник опускается на стул, закидывая ногу на ногу и не выпуская из ловких пальцев короткий метательный нож. — Эти остолопы побросали твои пожитки прямо здесь, видимо чтобы тебе было сподручнее вооружиться и резать их глотки, когда выберешься. Смешно… Начинаю понимать, как тебе удалось быть их ночным кошмаром на протяжении семи лет. Слышится шорох ткани, затем тихая речь на снежнайском. Дилюк чуть вздрагивает, когда дверь в камеру со скрипом отворяется. Входит застрельщик, он одним ударом сбивает металлический штырь из крепления в стене, и цепи с грохотом скользят сквозь вбитые в потолок стальные кольца, сбавляя натяжение и пленник падает на пол. Дилюк не успевает издать и звука, прежде чем рухнуть на колени. Перед глазами все белеет от вгрызающейся в кости и суставы боли. Та яркой вспышкой проходится от шеи до локтей, кажется, что руки напрочь выдернули из плеч. Наконец расслабившиеся мышцы горят так, будто кто-то всадил в волокна раскаленную кочергу и методично ее проворачивает снова и снова. Когда зрение возвращается к нему, Дилюк пытается сморгнуть невольно выступившие слезы и рассмотреть собственные ладони. Шевелятся ли пальцы? Предвестник говорит что-то еще. Дилюк не смотрит на него. Это ни к чему. Плевать, что ему нужно. Плевать, кто он. Один из них все равно мертвец. Дилюк голыми руками или раздобыв таки свой меч, расправится с каждым здесь, умоется алой кровью, под стать своей поблекшей за годы скитания шевелюре, либо сам подохнет через пару дней-недель от холода-голода-пыток, либо всего сразу. Обойдутся без бесполезных расшаркиваний и этикета, трупам нет дела до приличий. Прежде чем направиться к выходу из камеры, застрельщик опускает на пол поднос и толкает вперед носком сапога. В нос ударяет запах мясного бульона. Густая похлебка чуть плещет за край от резкого движения. Дилюк наконец опускает глаза в тарелку, бездумно пялясь на плавающие в супе картофель и морковь. Пар, поднимающийся от горячей еды, завораживает, он невольно скользит взглядом за полупрозрачной дымкой, тающей в холодном воздухе камеры. — Эта тарелка безусловно заслуживает внимания гораздо больше чем я, — звучит вкрадчивый голос по ту сторону решетки, — но я хотел бы обсудить кое-что. Ешьте. Мне нужно, чтобы вы дожили до конца нашей беседы. Дилюк мысленно хмыкает, дать пленнику, измученному голодом и пытками, тарелку горячей пищи… Вертел он такие дешевые трюки на… Резкий скрежет металла ввинчивается в висок. Дверь с лязгом закрывается, застрельщик покидает камеру. Дилюк переводит взгляд на свои пальцы снова. Ладони мелко дрожат, то и дело перебиваемые судорогой, но цепи ослабли, несмотря на тяжелые кандалы на запястьях, он может свободно шевелить руками. Движение на пробу заставляет мышцы противно ныть и отзывается сотней горящих игл под кожей. Взгляд потухшими углями снова перемещается к еде. Предвестника кажется забавляет, насколько Дилюк сосредоточен на тарелке и безразличен к его присутствию. Желудок по ощущениям давно ссохся и прилип к позвоночнику, но даже в таком состоянии его предательски сводит спазмом, ярко напоминая о том, что Дилюк еще жив, не обратился ледяным изваянием за годы путешествия в снегах и не врос влажной плесенью в стены своей холодной тюрьмы. Он все еще жив, и ему тоже нужно есть. Он прикрывает глаза. Оттесняя в сторону осторожность и паранойю, в голове формируется рациональная мысль — ему нужна пища, чтобы набраться сил. Так он протянет дольше и сможет вгрызться кому-нибудь в глотку, когда представится шанс, а не свалиться бессильным полумертвым телом, не отойдя и на пару шагов от собственной клетки. — Седьмой отряд нашел ваше маленькое убежище в скальном массиве за Морепеском, — продолжает вещать Предвестник. — Перевернули там все вверх дном, и захватили с собой несколько вещиц. Вам не любопытно? Дилюк вскидывает бровь. Любопытство? Он пустая оболочка в которой ни следа не осталось от прежнего пламени. Нет больше священной цели, скорее просто не дающая сойти с ума привычка, что заставляет его открывать глаза каждый день и делать первый шаг. И даже гнев и жажда мести, что всегда давали ему силы и толкали вперед, теперь осыпались пеплом. Чего Восьмой ждет от него? Рассказа о Сети? Организация перестала поддерживать с ним связь пару лет назад. Похоже разведка Фатуи совсем плоха. В ожидании реакции Предвестник скучающе двигает к себе массивный латунный подсвечник и поджигает свечу, брезгливо толкает пальцем подальше нехитрый набор пыточных инструментов, разбросанных на потрескавшейся и помутневшей от времени лакированной столешнице. Наблюдать за ним так же интересно, как за подвальной крысой, что вылезает из своей норы, когда стража сменяет друг-друга, в надежде своровать с их стола какие-то крохи еды. Поэтому Дилюк предпочитает закрыть глаза вовсе или смотреть в пол перед собой. Полупрозрачный пар заманчиво кружит над стремительно остывающим бульоном. Надо же, ему принесли даже ложку. Какой сервис. — А вот я был удивлен, — болтовня Предвестника не задерживается в его голове, Дилюк привык пропускать слова мимо себя, но что-то в его тоне заставляет его насторожиться и непонимающе сморгнуть оцепенение. Предчувствие скользкой ледяной змеей сворачивается где-то в животе. — Не думал, что кто-то вроде вас стал бы обременять себя перепиской. Дилюк слышит шуршание и хруст бумаги. Тихий шорох, с которым развязывается узел на атласной ленте. Мертвый кусок плоти в груди отмирает, неожиданно испуганно бьется о ребра. Впервые за долгое время Дилюк чувствует что-то. И это ему совершенно не нравится. Он не хотел бы… так. Он вскидывает голову слишком поспешно. Короткие спутанные пряди падают на лицо, и он стряхивает их одним резким движением. Он собственными руками обрезал свои волосы пару лет назад почти под корень, теперь же тусклые медные пряди уже изрядно отросли, но все еще не достаточно, чтобы закрывать обзор. Дилюк ловит взглядом трепещущее пламя свечи, что дарит слишком мало света, лишь танцующие по поверхности стола и стенам хаотичные тени. Впивается в темно-синюю атласную ленту, змеей свернувшуюся на столе, скользит к аккуратной стопке сложенных, чуть помятых и пожелтевших от времени конвертов. Дилюк неосознанно подается вперед, кончики пальцев зудят от иррационального желания расправить мятые уголки на бумаге. Цепь звенит натянувшись, он задевает тарелку коленом, и та переворачивается от его неосторожного рывка, расплескивая похлебку на стылый каменный пол. «Дурак!»— В голове знакомый голос звенит напряжением. — «Не надо». Дилюк помнит эти мелодичные интонации так, будто разговаривал с владельцем голоса только вчера, и он ненавидит свое сознание за это. Восьмой откладывает короткий нож и берет первый конверт из стопки, Почему? Почему этот ублюдок держит в своих грязных руках именно их. Его письма. — Оу… — заинтересованно тянет Предвестник, впервые встречаясь с пленником взглядом. Вопреки рассказам подчиненных о том, что пленник давно обезумел и потерял интерес ко всему, в глазах стоящего перед ним Дилюка Рагнвиндра горит яркое и цепкое пламя.

***

—Персона нон грата— Дилюк Рагнвиндр. У нас на вас собранно весьма внушительное досье, но вот это, — Восьмой вытаскивает сложенный вдвое лист бумаги и откладывает конверт в сторону, — как-то осталось вне нашего внимания. Я думал вы давно оборвали все связи с Мондштадтом, еще до того, как нам удалось перехватить и подстрелить вашу посыльную птицу. Он замолкает и пробегает глазами по строчкам. Дилюк замирает, забывает сделать вдох, цепко следя за тем, как быстро бегают зрачки Предвестника, изучая содержимое листа. Холод сковывает конечности, но Дилюк не дает себе заниматься самообманом. Это страх. Страх, будто сейчас, в это же мгновение, ему будет вынесен приговор. — «Если ты не выйдешь на связь в ближайшее время, я найду тебя сам. И уж поверь, Дилюк, когда я приду за тобой, тебе придется многое мне объяснить». — Ровным тоном зачитывает Предвестник. Дилюк жмурится на мгновение, крепко смыкая веки. Заткнуть бы уши руками. Как бы бережно он ни хранил эти письма, перечитывать их когда-либо не входило в его планы. И уж тем более, чтобы это делал какой-то фатуйский выродок, чтобы поглумиться… — И правда занимательно. Кажется ваш дорогой друг не особо доволен вашим отсутствием... Здесь нет даты и часть текста шифром, но это не похоже на код Сети. Что-то личное? Дилюк не совершает таких ошибок. Все письма от организации давно сожжены и развеяны пеплом по ветру. Эти тоже следовало бы, но… стопка потрепанных временем и суровыми условиями конвертов, перетянутых темно-синей лентой, долго кочевала с ним по всем передрягам. Согревала, бережно хранимая во внутреннем кармане, ближе к сердцу, пока Дилюк не решился наконец спрятать ее. То ли подумал, что так будет надежнее, то ли решил что пришло время. Теперь же он смотрит не моргая, как чужие пальцы марают своими касаниями бумагу. Восьмой скучающе откладывает лист в сторону и подцепляет пальцами следующий конверт, разворачивает его. Дилюк следит за движениями чужих рук. Теперь нельзя закрывать глаза. Только не сейчас. Если он сомкнет веки, под ними неизменно вспыхнет сотканный из воспоминаний образ: глубокая морская синь, темная ониксовая бездна острого зрачка, мокрые, слипшиеся стрелками угольно-черные ресницы. Дилюк так сильно прикусывает щеку изнутри, что чувствует металлический привкус во рту. — «Ты чуть не погиб, я знаю. Я, бездна тебя подери, держал в руках твой потухший глаз бога. Надеюсь сейчас ты в безопасности. Я едва справился, и тебе не нужно проходить через это одному. Позволь быть рядом, или вернись, Дилюк. Вернись домой, прошу…» — Предвестник тихо хмыкает под нос и поднимает взгляд, встречаясь с прожигающими насквозь, словно раскаленные угли, глазами напротив, — а вы причиняете весьма много беспокойства своим близким, я прав? Восьмой прижимает стопку писем ладонью, раскрывая ее веером на столе. Небрежно постукивает пальцами по бумаге и наугад берет конверт из середины. — «Я взял отпуск и провел несколько дней на винокурне. Надеюсь, ты не против. Эльзер предавался ностальгие каждую свободную минуту, и, представь только, пустил слезу пару раз… архонты, кажется он утомил даже Аделинду! Ее пироги с валяшкой все так же хороши, куда лучше стряпни в столовой ордена. Все на винокурне скучают по тебе. И я тоже. Без тебя и дом… и Мондштадт… ощущаются совершенно иначе. Возвращайся… и мы поговорим». — Предвестник задумчиво стучит пальцем по подбородку. — Хм… Звучит так, будто вас кто-то действительно терпел. Довольно долго. Господин Рагнвиндр, все эти письма от одного адресанта? Дилюк упрямо игнорирует вопрос, сцепляет челюсти крепче и прикусывает собственный язык, чтобы удержать рвущееся наружу рычание. Каждое слово, пропитанное теплым спокойствием и горчащей на языке тоской, словно острый крючок, застревает под кожей, и тянет-тянет-тянет. Дилюк знает, актер из него так себе — куда ему такое из взгляда вытравить. Предвестник цепко сверлит его глазами в ответ и… сминает хрупкий лист в кулаке, отбрасывая бумажный ком куда-то за спину. Дилюк взвивается вверх, мигом оказываясь у решетки под оглушительный звон цепей. — Ах, кажется это было важно? — деланно участливо интересуется Восьмой, вздернув бровь. — Почему-то я так и думал, что на вас не сработают топорные и грубые физические методы воздействия… А вот наша дружеская беседа может дать плоды. Ну что ж, продолжим? — Он расплывается в фальшивой улыбке, беря новый конверт в руки. — «Если ты когда-нибудь попадешь в беду… ох, да какое в бездну «если»… КОГДА ты попадешь в беду, напиши мне. Найди способ и просто напиши мне, Дилюк. Как бы далеко ты ни был». Как трогательно. Судя по всему сейчас вы в беде, — со смешком выдыхает Предвестник. — Не желаете отправить весточку домой, господин Рагнвиндр? Интересно этот кто-то так же хранит ваши письма? Дилюк замирает, взгляд, болезненный, словно мутное стекло, скользит к разбросанным по столу конвертам. Это слишком. В самое нутро пролезть и заново вытащить на поверхность и выпотрошить давно улегшиеся чувства. Они не нужны ему были здесь, в пути, в бесконечных битвах, в ночевках под открытым небом, в разрушенных лагерях и подземных лабораториях, и Дилюк запер их глубоко внутри, запретил себе думать о… Кэйе. О всем, что было, и что могло случиться. Даже имя его… Дилюк не помнит, когда последний раз произносил его вслух. — Кто такой этот «К»? — Предвестник подносит письмо ближе к лицу, рассматривая подпись внимательнее. Не дождавшись ответа, он тихо хмыкает, во взгляде прорезается тень раздражения. — Вы же понимаете, я спрашиваю исключительно из вежливости и ради поддержания …хм, диалога. Мне вовсе не нужен ваш ответ. Агентов Фатуи достаточно в вашем городе, как явных так и скрытых. Я не испытываю недостаток в информации. В окружении Дилюка Рагнвиндра, наследника винной индустрии Мондштадта, не так много людей, которые могут писать ему, еще меньше тех, кому вы стали бы писать в ответ. — Восьмой замолкает, словно теряя интерес к беседе, и погружается в чтение. — О! Здесь что-то об Эрохе, надо же. «В ордене поднялась буря. Приближенные Варки расследуют дела Эроха и его приспешников, и совсем скоро он падет. Возможно, тебе не очень хочется получать от меня письма, но мне было необходимо донести эту новость до тебя как можно скорее. Ответ можешь не писать». Ах, а это забавно, вы знаете, что ваш брат, Кэйа Альберих, человек многих талантов… судя по донесениям, его вклад в падение Эроха был весьма значительным. А этот молниеносный взлет до капитана… Я тогда еще не состоял в организации, но возможно именно поэтому… за то, что он был настоящей занозой в заднице, от него и… — Хватит! — За шумом в ушах Дилюк не понимает кричит он или шепчет. — … избавились. Дилюк не чувствует больше холода, внутри горит такой силы пламя, что трудно дышать. Словно от грудной клетки остался один лишь пепельный остов, а плотный дым забивает глотку, трахею и легкие. — Разве прекрасная леди действующий магистр не писала вам об этом? Писала. Дилюк помнит короткие полные горя строчки так, будто те слова навсегда остались выжженными у него на сетчатке. Помнит, как перечитывал письмо сотни и сотни раз, пока глаза не высохли и все фразы не перестали иметь для него смысл. Потом Джинн писала не единожды, но не получив больше ни одного ответа оставила это. Возможно она думает, что и он тоже мертв. Дилюк и сам бы предпочел этот расклад. — Публичный человек. Капитан ордена, скованный правилами и моральным долгом. Он так стремился вам соответствовать. Такая легкая мишень. Слова звоном отдаются в голове. Дилюк прижимает ладони к ушам и отчаянно жмурится. Такая легкая мишень. Кэйа. Его Кэйа, так ни разу и не поднявший против него меч в ночь смерти Крепуса, даже когда Дилюк в своей слепой ярости оттолкнул, ранил и обжег его. Кэйа, играющий с отцом партии в шахматы долгими вечерами. Кэйа, обожающий сладкие пироги с валяшкой и воротящий нос от вина. Кэйа, показавший ему укромное место на крыше штаба и усыпанное мерцающими звездами бесконечно-черное ночное небо. Кэйа и его тихий смех, короткое и мягкое «Люк», пальцы нежно прочесывающие спутанные пряди, долгожданный и единственный робкий поцелуй. Кэйа, который никогда больше не напишет ему. Не коснется. Кэйа, которого больше нет в том месте, которое он мог назвать домом. Нигде нет. Даже в этих проклятых письмах! Дилюк моргает пару раз, не понимая, почему перед глазами все так мутно, а на губах привкус соли. Он хотел бы вернуться… вернуться в Мондштадт еще пару лет назад. Хотел бы и дальше получать письма, в каждом из которых лаконичная «К» обозначает адресанта и искреннее «Я люблю тебя», смело выведено их старым детским шифром. Тайна, разделенная на двоих. Сотни фраз, обозначающих одно и то же чувство: «Без тебя орден совсем не тот» «Я скучаю» «Будь осторожен» «Я забрал твой Глаз Бога» «Возвращайся скорее» «Я жду тебя дома» Теперь Дилюк единственный, кто способен понять эти строки. — Я могу помочь вам, если вы поможете мне. Могу избавить вас от воспоминаний, если пожелаете. С новым прототипом Глаза Порчи это можно устроить. — Участливо предлагает Предвестник. Он берет следующий конверт и не вскрывая подносит его к трепещущему язычку пламени. Огонь жадно поглощает сухую бумагу, тут же дымно взвиваясь вверх. — Могу избавить вас от боли. — Сам. — Только и может хрипло выдавить Дилюк. Зрачки неотрывно следят за разгорающимся пламенем. — Я хочу сделать это сам. — Конечно. — Предвестник улыбается уголками губ и поднимается со стула, сгребает часть писем со стола и подхватывает свободной рукой подсвечник. Пара медленных шагов и он у решетки. Пламя свечи дрожит и колеблется все ближе, подсвечивая их лица. Дилюк принимает из чужих рук стопку небрежно смятых конвертов, разглаживает наконец уголки, перед тем как разжать пальцы и рывком притянуть Предвестника за шею, впечатывая того лицом в решетку и ломая о прутья его прямой аристократический нос. Кровь тут же пачкает чужие губы, из горла рвется булькающий хрип, латунный подсвечник падает из разжавшихся пальцев. Свеча ломается и откатывается в сторону, пламя затухает, сбитое воздушным потоком. Металлическая ложка неожиданно без усилий входит в чужой череп. Тонкая, чуть закругленная ручка легко ломает тонкие скуловые кости, когда Дилюк с силой вгоняет ее в лицо Предвестнику одним точным ударом. Дилюк отпускает его и тело безвольной куклой сползает вниз. Один из них стал трупом. Предсказуемо, как и всегда. Он бережно собирает разлетевшиеся по полу письма и виновато стряхивает с них редкие алые капли. Все же надежнее будет хранить их у сердца, как раньше. Больше Дилюк не бросит его в одиночестве. Он снимает с пояса предвестника Глаз Порчи. Крио — Дилюк шумно выдыхает поглаживая артефакт. Пусть так. Очередная гребаная ирония, стихия, которой он избегал так долго, сменив множество проклятых стекляшек, все же попадает ему в руки. Дилюк не помнит каким было его последнее письмо к Кэйе. Какие последние слова он сказал ему? Были ли они нарочито грубыми или полными нежности и неозвученных, крепко запертых внутри чувств. В груди скребется и воет вьюга, царапая острыми гранями льдин ребра и уязвимо сжавшееся сердце. Холод вокруг становится невыносимым. Смертельным. Лед разрастается, выгибая и выдавливая прутья из выточенных в камне пазов. Дилюк закрывает глаза, без сопротивления позволяя мыслям рисовать перед глазами лукавый прищур, смешливые морщинки в уголке глаза и тонкую улыбку. Прохладные ладони, прошедшие в ласковом касании по обнаженным плечам. «Люк…» Он разрешает эмоциям гореть внутри и осыпаться пеплом. Комом в горле застревает внезапное желание снова почувствовать аромат нагретого на солнце винограда. Услышать переливчатый бархатный смех, заметить краем глаза как владелец иссиня-черной макушки, удирая от него, скрывается между изумрудными виноградными рядами. Ощутить дымный запах дубовых бочек и провести пальцами по теплой древесине. Крепко сжать чужую прохладную ладонь в своих пальцах, поймать полный сомнения и робкой надежды взгляд. Погреть усталое и истощенное тело, утонув в подушках и мягкости дивана в зале у камина. «Прошу, вернись домой» Горькая мысль жжет изнутри, заставляя крепко зажмурить глаза на мгновение, смаргивая злые слезы. Почему все это должно было случиться, прежде чем он наконец внемлет этой отчаянной просьбе? Разве теперь не слишком поздно?! Дилюк делает глубокий вдох, расправляя грудь. Иней непривычно и колко покрывает ладони. Вернуться… в голове оседает — он ведь так и не увидел, каким лед был в руках Кэйи… но он мог бы спросить об этом кого-нибудь, верно? ...