Только одному

—Вот, идиот—Бенкендорф обречённо вздохнул, откидываясь в кресле. Потирая уставшие от работы с бумагами глаза. Тихий стук каблуков разносится по палатам дворца. В роскошную комнату с едва ли не львиной грацией входит император Николай Павлович. —Неужели Пушкин вновь начал чудить, mon fidèle ami?— Едва слышимый голос императора разносится над ухом Бенкендорфа. Он с свойственной императорской грацией обходит Александра «невзначай», касаясь его плеча, чуть сминая грубую ткань мундира. Романов вальяжно откидывается на спинку напротив стоящего от Бенкендорфа кресла, устремляя взгляд на явно уставшего мужчину. —Votre majesté impériale, vous m'avez fait peur.—Бенкендорф испуганно одернулся, никак не ожидая столь позднего визита настолько важного человека, как император. —Ох, правда? Mon ami, я и подумать не мог, что вас может что-то напугать. — Николай Павлович тихо посмеялся. —Я просто не ожидал гостей Votre majesté impériale, к тому же настолько важных, как вы.—Бенкендорф слабо улыбнулся, устремляя взгляд на величественную фигуру сидящего напротив императора. —И всё-таки, неужели Пушкин вновь обременяет вас проблемами, mon cher ami? —Романов немного нахмурился, устремляя взгляд на явно уставшего Бенкендорфа. В его голосе можно было заметить слабые нотки переживания и заботы. —Вы как всегда правы, votre majesté impériale— Бенкендорф устало кивнул, смотря на императора с лёгкой усмешкой. — Что на этот раз? —Жениться, надумал, просит помощи. Хочет получить письмо о благонадёжности. Была бы моя воля, я бы его вновь отправил в ссылку. —Ох, mon ami, конечно, по моей воле, вы можете распоряжаться судьбой Пушкина, как пожелаете. Но ведь нам будет удобно контролировать его, если он будет в Петербурге? —Вы вновь правы, votre majesté impériale, но, быть может, нам стоит—Бенкендорф чуть замялся, ищя более подходящее слово—попридержать его? —Простыми словами, вы, mon cher ami, хотите усмерить его пыл. Но как, у вас есть идеи? —Николай Павлович усмехнулся, ехидно улыбаясь. Он приподнялся в кресле, скрещивая руки на груди. —Быть может, мне стоит вызвать его во дворец и поиграть с ним? —Бенкендорф оживился, на губах появилась ухмылка, а глаза блестели от хитрости. В голове были явно запущенны мыслительные процессы по усмирению нерадивого поэта. —Поиграть? И как вы хотите "поиграть " с Пушкиным, mon ami? — Это будет весело, votre majesté impériale весело и незабываемо… —Бенкендорф ехидно улыбнулся уголками губ, голос был полон решимости и интриги. —Дайте-ка угадаю, вы хотите "поиграть" с Пушкиным по-европейски? —Романов немного усмехнулся, ехидно улыбаясь. Он наклонился ближе к Бенкендорфу, смотря в горящие глаза. —И вновь правильно votre majesté impériale это будет весело… —Могу я поприсутствовать на этом «мероприятии»? —Разумеется, votre majesté impériale, вы будите желанным гостем на этом "мероприятии". Обещаю, вам понравится это "представление". —Не смею сомневаться, mon beau ami…—Романов мягко улыбнулся уголками губ, с той же грацией поднимаясь с кресла. Подходя ближе к Бенкендорфу, наклоняясь к уху Христофоровича. —Быть может…мы тоже пока «поиграем»? —Он едва ли не мурлычет, подобно коту, наевшимуся сметаны. Его взгляд скользит по лицу Александра, подмечая любые изменения. —Бенкендорф изумлённо взглянул на императора, глубоко вздохнув. — Глубоко извиняюсь, votre majesté impériale, но я чрезмерно утомлён. Прошу меня простить, сил вовсе не осталось. —Романов наигранно дуется, актёрское мастерство не подводит его. Он «обиженно» опускается обратно в кресло, пряча взгляд под пушистыми ресницами —Ах, mon cher, я понимаю. Возраст уже не тот, сил только на бумажки и хватает…—его голос звучал тихо, но явно заметные сарказм и ирония витали в воздухе. Ох, как же Бенкендорфа раззадорили эти слова. Да, он был прилично старше Романова, и обычно возраст его никак не смущал, но в такие моменты это буквально выводило его из себя. —Вы знаете, как меня раззадорить, Nikolaï Pavlovitch, mon cher empereur, вы хотели поиграть? Ну чтож, давайте поиграем..... Тихий и холодный шёпот проходит мурашками по спине Романова, отчеканивается эхом в ушах. Он наблюдал за каждым действием Бенкендорфа. Александр Христофорович поднялся с кресла, обходя императора со спины. Запуская ладонь в рыжеватые волосы, грубо оттягивая назад так, чтобы видеть глаза Романова. -Что вы хотите, mon cher? —Бенкендорф ехидно улыбнулся уголками губ, натягивая волосы императора ещё грубее. Александр Христофорович знал эту натуру, это не тот Николай Павлович, не грозный император великой державы. Сейчас это развратный, покладистый и до безумия желающий Романов. Такая сторона императора доступна только одному человеку, только Бенкендорфу... —Николай болезненно прошипел. Чувствуя, как тело начинает реагировать даже на грубые прикосновения. Ведь одна лишь мысль о том, кто именно это делал, заставляла его сердце бешенно колотиться—Мх..сher ты и сам знаешь, чего я хочу... К черту приличия, к черту все формальности. -Да, я знаю. Но я хочу услышать это от вас, sans vergognе      —Голос Бенкендорфа мягкий, хоть и с нажимом. Александр Христофорович ведёт пальцами по чётким скулам, проходясь шершавым пальцем по тонким губам. —Я хочу тебя, mon belle bourreau . Хочу всего тебя, твои руки и губы на своём теле, хочу тебя в себе..—Николай уже хнычет от нетерпения, с каждым словом Бенкендорфа брюки ощущались все теснее и теснее. Грубая ткань давила на возбужденное евстество. —Bien joué...alors je te donnerai ce, que tu veux. Бенкендорф сладко усмехнулся, ведя императора к роскошной кровати. Наверное, лучше комната, чем у Александра, была только у самого Романова. Александр Христофорович уложил императора на мягкие покрывала, нависая сверху. Собственное возбуждение давало о себе знать, хотелось сорваться и грубо взять слегка худенькое тело под собой. Встряхнув головой, Бенкендорф отбросил непотребные мысли в сторону, вместо грубости он неожиданно нежно водил руками по одеждам Романова. —Mon bel empereur, вы точно уверены? —Бенкендорф и сам знал ответ. Александр Христофорович ведёт ладонью под ткань мундира, ошупывая плоский животик, ощущая весь жар нежной, как бархат кожи. -Николай Павлович уже не мог терпеть, он извивался под Бекендорфом. Романов глухо стонет, густо краснея, когда рука Александра оказалась под рубашкой. Безусловно, они уже давно практиковали такие "игры", и в основном Бенкендорф был сверху. Но каждый раз Романов превращается в невинную и стыдливую девицу — Les dieux bien sûr. Всё. Пути назад нет. Бекендорфа покидают последние капли терпения и осознанности. Александр ведёт ладонями по мундиру, элегантные пальцы небрежно растёгивают пуговицы, отбрасывая мундир в размытое "куда-то". Александр Христофорович едва не задохнулся от вида разгорячённого и безумно красивого императора. Бенкендорф самодовольно улыбнулся, припадая губами к нежной шейке. Оставляя мягкие поцелуи, местами прикусывая кожу, оставляя постепенно проявляющиеся отметины винного цвета. Здравый рассудок уже давно помахал Романову белым платочком. Николай Павлович таял, таял от шершавых губ на нежной коже, от рук, сминающих его бёдра. Он таял в умелых руках Бенкендорфа. Александр Христофорович спускается нежными поцелуями вниз к грудной клетке, проходясь пальцами по чуть видневшимся ребрам. Бенкендорф прильнул губами к горошинке соска, неожиданно сильно покусывая, тут же вылизывая в знак извинения за излишнюю пылкость. —Романов уже дрожал от возбуждения, каждое прикосновение Бенкендорфа оставалось горячим клеймом на молодом теле. —Diable..si tu n'agis pas plus fort maintenant. Tu vas tout perdre demain. —Бенкендорф самодовольно усмехнулся, отстраняясь от юношеского и столь желанного тела. —Même dans cet état tu me menaces. Dis-moi petit ange, que veux-tu? —Романова уже трясёт от возбуждения и нарастающей агрессии на Бенкендорфа, что нарочно мучает его прелюдией. —Diable....je te veux! Je veux ta bite en moi! —Je vois, à quel point tu veux..—Бенкендорф мягко улыбнулся уголками губ, нежно целуя Романова в кончик носа, смахивая со лба прилипшие рыжие прядки. Александр Христофорович скользит руками по телу императора, останавливаясь у пояса брюк. Бенкендорф притягивает Романова за бёдра, из-за чего тот вскрикивает. Ремень и брюки познали ту же участь, что и мундир, Александр Христофорович отбрасывает их в размытое "куда-то". Бенкендорф уже едва ли держался, собственное возбуждение било обухом по голове. Главное доставить удовольствие своему angek. Николай Павлович тяжело дышит ртом, воздуха катастрофически не хватало. В воздухе витала страсть и чистый тестостерон. Романов тянется к истекающему смазкой евстеству, за что тут же был одёрнут Бенкендорфом. —Non-non-non, petit ange, tu vas jouir sans mains. - Alors fais-le! Fais-moi jouir de ta bite! —Très bien, mon ange. —Бенкендорф мягко улыбнулся, склоняясь ближе к императору. Шебурша чем-то под подушкой, находя нужный бутылёк. Романов ощущает горячие пальцы на своей дырочке, от чего тут же вздрагивает. Чужие пальцы слегка потирают вход, то надавливая, то отстраняясь. Постепенно надавливание сменилось небольшим проникновением, было непривычно и, если честно, неприятно, лицо Николая Павловича сморщилось, когда первый палец, наконец, полностью протиснулся в него. Это странное чувство присутствия чего-то и совсем лёгкое жжение заставили его слегка зашипеть. Бенкендорф наклонился ближе, не смотря на него, однако шепча какую-то милую ересь, чтобы его успокоить. Вот в него протиснулся уже второй палец, жжение осталось, а это чувство полноты очевидно усилилось. Александр Христофорович начал раздвигать пальцы то на манер ножниц, то просто тыкаясь, будто что-то ища, возможно, Николай умилился бы этому, если бы не абсолютно всё остальное в ситуации. Он, не отрывая головы от подушек, начал рассматривать Бекендорфа, сейчас такой сосредоточенный. А в голову предательски начали лезть разные мысли, причём не какие-нибудь сексуальные образы его партнёра, а какие-то переживания. Но, к его счастью, он в одно мгновение забывает обо всём, что до этого его беспокоило. Чужие пальцы резко ударяют в какую-то точку, и от этого у него появились звёздочки перед глазами. Жжения в это мгновение просто исчезает, оставляя место лишь быстрому удовольствию. Всё это вызвало у императора до чёртиков громкий стон. Пускай всё это и произошло за пару секунд после этого, Романов всё никак не мог отойти. Александр издал какой-то утвердительный звук, будто добился того, чего так хотел. И чужие шаловливые пальцы продолжили бить эту непонятную точку, причём будто вдавливая её ещё глубже в горячую плоть. Николай Павлович только и успевал на каждый удар отвечать стоном всё более и более жалобным. Жжения он уже не чувствовал, на дискомфорт от чужого тела в своей заднице не обращал внимания. Он невольно сжал свои ноги, даже не заметив, как крепко схватил чужую руку ногами. А потом сразу получил отдачу в виде укуса где-то под коленкой, за который извинились легким поцелуем. Вдруг пальцы его покидают, его волшебная точка ноет, а задница теперь ощущается странно, без постороннего тела внутри себя. Сам от себя, не ожидая Романов, жалобно стонет или даже скорее скулит, прося, чтобы в него вернули эти замечательные пальцы. Александр Христофорович бегло стягивает с себя одежду, отбрасывая в далекое"куда-то". —Я сейчас в тебя войду, хорошо, mon ange? — он даже не успевает понять, что Александр ему что-то сказал, как он опять чувствует давление на свой задний проход. Только теперь оно сильнее и больше, теперь Николай понимает, что спросили у него, однако думает, что ответ тут излишен. Бенкендорф медленно, аккуратно, не торопясь, входит в него. Жжение возвращается с новой силой, от чего младший не сдерживает шипения. Александр поцеловал младшего в нос, тут же начиная шептать разные успокаивающие глупости, гладит руками чужие ноги. Однако это не останавливало его медленного проникновения, зато отвлекало Романова, помогало проще пройти. Когда жжение утихло и появилось какое-то новое чувство, будто чего-то не хватает, император кивнул, как бы говоря, что он готов. Бенкендорф, не отрываясь от чужого лица, начал медленно двигаться. Сначала он полностью вышел, а потом мягко вошёл обратно. Он опять задел какую-то зону в его теле, из-за чего Романов тихо застонал, откидывая голову назад, зарываясь ещё глубже в подушки. После этого Бенкендорв начал действовать быстрее с каждым толчком. Он всё время задевал эту волшебную зону, теперь громкие стоны раздаются с каждым новым толчком, а меж этим вырываются какие-то неразборчивые просьбы. Просьбы о большем, о не прекращении этого греховного удовольствия. Любые неприятные ощущения, которые были вначале, сменились лишь непомерным удовольствием. Рука Александра, что до этого лишь дразнила чужой член, перешла, наконец, в действие. Она надрачивала, крепко сжимая чужое достоинство, иногда поглаживая саму головку. Николай Павлович просто таял, таял от переизбытка прикосновений, таял от стимуляции всего, даже того, о чём он не знал, таял от всех этих милых слов и влюблённых шептаний, таял... И, если честно, уже ничего не соображал, кроме самого удовольствия, это всего, что он понимал, кажется, будто он был пьян, он не мог уже трезво соображать. Он даже не замечает, когда наконец кончает, лишь потом, когда он почувствует неприятную липкость на животе, он это понимает. Движения Бенкендорфа становятся более резкими и быстрыми, шлепки голой кожи друг о друга уже становятся обычным фоновым шумом. Даже после того, как Романов кончил, он не перестал легко ему дрочить, лишь опускаясь ниже, посасывая чужую шею. Слегка укусил и отправился к чужой груди, он накрывает своими губами чужой сосок, массируя и сминая у себя во рту. Николай уже, наверное, сорвал себе голос, так как стоны оставались такими же яркими, однако чуть охрипли. —Я сейчас кончу, —сам между тяжёлыми вздохами предупреждает императора Бенкендорф. Его последние толчки сбиваются с хоть какого-то темпа, они становятся такими глубокими, будто он хочет полностью зарыться в чужое тело. После последнего такого толчка Александр Христофорович резко выходит из Романова, на что тот огорчённо скулит, жалея о потери. Он соединяет своё евстество с евстеством Романова и несколько секунд додрачивает себе и заодно Николаю. Густая белая жижица выливается на чужой живот, что уже был испачкан в точно такой же. Лёгкая отдышка и Бенкендорф сам ложится рядом с другим. —Angel comment vas-tu? —Merveilleux-Романов пытается восстановить сбившиеся дыхание, что, честно говоря, выходило плохо. Николай Павлович мягко улыбнулся, смотря на Бенкендорфа с удовлетворением. - Heureux de l'entendre, mon ange. Demain sera encore meilleur-Бенкендорф чуть улыбнулся уголками губ, запуская ладонь в рыжеватые волосы. -Je ne pense pas que ce sera mieux, mais je ne peux pas m’empêcher de demander. Pourquoi? -Demain, nous « jouerons » avec Pouchkine-Бенкендорф мягко усмехнулся, ехидно улыбаясь . ‐Oh, oui. Mais je voulais demander, pourquoi « ange » ? -Parce que tu es à moi-Бенкендорф особенно выделил это слово-ange. Ta beauté est un cadeau de la belle Aphrodites . Tu es toi-même l'incarnation de la beauté. -Романов немного смутился,чуть кивая.‐Merci chérie. On dort ensemble ce soir ? -Бенкендорф тихо посмеялся, притягивая императора поближе. Прижимая к себе ещё ватное после оргазма тело-Allez, ange, allez. Нежность под маской холода и покорность под мундиром власти... Бенкендорф и Романов.