Кровь моей крови

my bad habits lead to late nights ending alone

conversations with a stranger I barely know

swearing this will be the last, but it probably won’t

I’ve got nothing left to lose, or use, or do

my bad habits lead to you

      Ветер свистит вокруг, бьётся в выщербленные камни дороги, набрасывается на песок в трещинах иссечённого мрамора с яростью бесчисленных пастей, что ждут впереди — искры от стынущих ступней не успевают осесть на землю. Мелиное холодно, подлинно холодно именно здесь — не на подступах к Олимпу, посреди сугробов белого снега, которые мнутся, плавятся, портятся от налётов драконов, набегов сатиров, выпуска автоматонов неустанно трудящегося владыки Гефеста, нет; именно здесь, посреди серых, истрёпанных скал и воя бури, столь тёмной, что даже свет лучезарного Аполлона меркнет, тускнеет, как пожранный чёрными водами лунный луч, столь леденящей, что даже пламя яростной тётушки не может согреть изнутри, и пластины Ксинта льнут к хитону почти сковывающей тело коркой.       Порождению Преисподней не место под небесами, но заговорённая кровь, хоть и не греет, держит колдовскими узами в чужом мире, что должен был остаться непознанным. Как и праотцу чудовищ под небесами не место, но поверженное когда-то исчадие, обретшее помощь безумного титана, тяжесть гор и божественная кара не сдержали. Она должна была царить в юдоли мёртвых, а Тифон должен был гнить под нагромождениями чужеземных горных хребтов, только должного более нет, предрешённого нет, ибо нет самих прях судьбы, выкушенных из времени Временем. Есть только гора, тьма, холод и шуршащая по камням чешуя от убитых бесчисленных отродий бросившего вызов богам великана, Мелиноя знает, что ещё немного — и земля под ногами зашевелится, вспучится от грызущих её нутро земляных драконов, омерзительных красноглазых змей, кишащих на склоне, как черви в неупокоенном трупе. Таких сотни, тысячи внизу, в покинутой Эфире — пустых, лишённых души смертных, чьими телами подло воспользовался титан, раз за разом швыряя их на любого, кто ступит под сень вымершего города. Ей было бы жаль их, утративших смысл, порядок, посмертие, ибо лёгкая рука Рока не закроет их глаза, ибо милосердное лезвие косы Смерти не оборвёт эту бесконечную пытку — но жалость стирается от их ударов, выветривается, как узоры на камне дороги терзаемой бурей вершины. Мёртвые не знают жалости. Мёртвые повинуются приказам, бездумно, слепо, и разорвали бы её на куски, не повергни она мощью обласканного богами Ксинта и собственным гневом заполонивших порт слуг Кроноса, напоив бесплодную землю их чёрной, гнилой кровью.              Кровь, кровь, всему виной кровь — её собственная беспомощно, постыдно-алая, как у смертных, как у матери и брата, при мысли о которых сердце почти и не заходится щемящей тоской, может быть, её тоже уже выдуло, выстудило этим ужасным ветром. Наставница говорила, что именно кровь Загрея, вероятно, пробудила Кроноса, столь яростно, столь беспечно проливаемая, вобравшая в себя силу богов и страсть смертных. Он был богом крови, богом сущности самой жизни, он, чтоб оно всё, был, он у неё был, и мать, и отец — а теперь остался только старый портрет, и «у тебя её волосы», и «я думал, ты Заг, малышка», и редкие встречи с Аидом, в глазах которого скорби куда больше, чем радости. И долг, долг крови — но в жилах Времени, породившего её отца, всех богов Олимпа, воскрешённого её братом, течёт лишь ненависть и золотой песок. В последний момент вывернувшись из склизких щупалец Сциллы, сбежав из захвата ликана, тянущего к её горлу смрадную пасть, или ускользнув из-под нагромождения проклятого золота, которым титан завалил одну из залов Тартара, словно в насмешку над Посейдоном — в любом из этих возвращений она оказывается там же, где очнулась после того, как вонзила клинки-близнецы в сухую грудь своего мятежного деда.       На Распутье.       Можно ли осуждать смертных, что впадают в безумие из-за своих незначительных скорбей, если сама она ночь за ночью, раз за разом упирается в одну и ту же стену, расшибает себе лоб об одну и ту же загадку, делает одно и то же в нелепой надежде на изменение? Наставница гневается от подобных мыслей, уверяет, что каждая ночь, каждый сражённый враг, каждая песчинка из жил воплощённой Вечности приближают их к желаемой цели; наставница подлинно сильна не только непревзойдённым колдовским ремеслом, духом и умом, но и неколебимой ненавистью, долг питает и её, Мелиною взрастил долг крови, у наставницы же — долг чести, и оба они висят оковами столь же тяжёлыми, как кандалы на расцарапанных руках Аида, издевательски роскошные, золотые, с символом тирана на ровной глади. Ненависть, усердие, терпение и осторожность — сколько себя помнит, эти незримые заветы срослись с её душой: ибо твой великий отец, говорит Геката, сверг титанов, повелевал царством мёртвых, судил мириады душ, твой неукротимый брат, воспитанный лучшим воином, что когда-либо жил под небом (Одиссей сзади при этом красноречиво кивает), вскормленный самой Ночью, укротивший саму Смерть, восстал против него и самого мирового порядка и добился своего, даже если при этом терпел на поверхности страшные муки, твоя мудрейшая мать примирила под одной крышей и пылкую кровь Аида, и потомков Хаоса первородного, и ни один потомок Никты, даже зловредная Эрида, не посмел бы её ослушаться, да в том и не было нужды, но ничто из этого не спасло их от вероломного удара и пленения Кроносом. Даже мать самих Мойр, могущественная Никта, оказалась беспомощна, даже сам повелитель мёртвых, вечно бдящий Аид, оказался застигнут врасплох, даже всеми любимая Персефона, сердце Тартара, пала жертвой предательства, поэтому на Распутье нет места ни беспечности, ни лени, ни излишней доверчивости, и у каждого, будь то живой или мёртвый, кто скользит под сенью тенистых ив межмирья, тайными проклятьями на крови и прахе буквально связаны уста.             Именно поэтому вокруг царит безжалостный, смертельный холод, ведь все те бесчисленные дни мира смертных, пока наставница тренировала её, в неведении о том, что не все члены семьи Аида пленены, оказались и боги Олимпа — Деметра, уже однажды лишившаяся возлюбленной дочери, утратила её снова, потеряв ещё и внуков, и её леденящее горе, бесконечная скорбь даже сейчас сковывают и воздух, и землю, и тела беспорядочно сваленных отродий гиганта, уродливыми грудами плоти окаймляющие змеящуюся к небесам тропу. Опоздала к драке. Мелиноя усмехается, и в груди, под равномерно гудящими пластинами Ксинта, чуть теплеет.       Впереди, на белёсом валуне, серые трещины от огромных когтей пятнает бурая кровь поверженного чудовища. Только не беспорядочными брызгами, не тёмной лентой, прихотливо обвившей камень, а отпечатком руки, чёткой ладонью, и от этой крови исходит сияние, ясное, алое, как от факела, который не способна затушить даже беснующаяся вокруг буря. Мелиноя накрывает ладонью оставленный знак, лишний раз мимоходом убедившись, насколько её рука меньше зачарованного отпечатка — кости собственных пальцев, просвечивающих сквозь призрачную кожу, не достают даже до второй его фаланги — и закрывает глаза.       Олимп, твой зов да будет услышан.              — От проклятий сокрушаемых тобой сатиров в этих скалах сошла бы лавина, если бы здесь ещё остался снег, дочь Аида, — вот теперь внутри точно стучит и вскипает пузырьками тепло, будто вскрытая бутыль амброзии разливается под рёбрами. — Их вероломное племя, несомненно, уже видит тебя в кошмарах и пугает твоим именем детей. Лестно ли устрашать подобных врагов, когда охотишься на самих титанов?              Арес сидит, опершись на отмеченный им валун, сузив алые глаза то ли оценивающе, то ли насмешливо. Его смуглые руки обагрены кровью, его плащ изорван и плещет возле ног беспокойной волной, захлёстывая растресканные наголенники, где золото давно и безвозвратно побурело, его доспех, заляпанный чешуёй и песком, щеголяет вмятиной, очень похожей на удар рогами химеры, и подозрительными наростами, в которых Мелиноя, приглядевшись, признаёт не причудливую работу Гефеста, а чьи-то присохшие мозги. — Если подобные легенды и имеют место, владыка, — отвечает она, поведя затёкшим плечом, и Ксинт отзывается ровным гулом, — то предатели натасканы бороться с кошмарами со всем присущим им мужеством. Или глупостью, учитывая, что почти от каждого из них несёт перебродившим вином и дурманящими сознание грибами.       Воплощение войны ухмыляется — негромко и сухо, будто по склону, царапая каменную гладь, катится пригоршня гальки: — Что же, хотя бы в этом отступники остались верны корням. Найди они убежище моего бесполезного брата, где тот заливает вином свой позор и печали, кто знает, не бросилась бы эта немытая свора перед ним на колени по старой памяти? Их тягу к выпивке не в силах перебить даже титан-провидец, впрочем, быть может, тот именно благодаря своему дару и не пытается как-либо их приструнить. Дар или ум повелели ему предать свой собственный род, вызнать наши тайны и укрепления и вернуться к родичам спустя тысячелетия — что бы его ни вело, стоит отдать должное его искусству войны…       — Он здесь не ради титанов, владыка Арес, — устало возражает Мелиноя, задетая похвалой в адрес предателя, яростный клёкот чьей птицы ещё не заглох у неё в ушах, ожоги от чьего мятежного пламени ещё не сошли с чешущейся щеки, которую исцеление неприятно холодит сукровицей, и ей на мгновение становится стыдно за свой потрёпанный вид. — Прометей предаст и Кроноса, как только представится шанс. Ему нет дела до своего хозяина, он сам сказал, что ведомое ему будущее — тайна для Кроноса, ему нет дела до этих земель, где бушует ярость Тифона, даже если чудовище расколет Олимп до основания и всю Элладу вместе с ним, похоронив полчища столь драгоценных для него смертных. Ему словно нет дела даже до собственной мести богам, — она против воли запинается, — до собственных ран и страданий. Словно…он просто ждёт меня. Словно надеется, что, сразив его из последних сил, я приползу сюда и стану лёгкой добычей для невыразимых ужасов, которых порождает Тифон. И эти жертвы приносят плоды, — зло цедит она, — Наверняка в Фессалии Кронос уже поднял со дна расколотые корабли и наполнил их гниющими мертвецами, а сам предатель Прометей вот-вот залижет раны и вновь откроет священные врата предгорья для орд сатиров. Но хуже всего то, что готовится обрушить бурю на крепость богов, нет в веках чудовища более отвратительного и ненасытного, он и его отродья способны превратить эти земли в бесплодную пустыню, не успеет догореть свеча — поистине Кронос обезумел, совершив подобное кощунство и освободив Тифона из его вечной могилы! За участие в этом Прометей достоин не похвал, но суда богов, и мне неведомо, какую кару счесть для него справедливой на этот раз!       Ветер приносит отзвук глухого, пока ещё отдалённого воя и горлового рычания, сменившегося тихой, сгустившейся, как серый туман, угрозой. Арес, сощурившись, опускает глаза к ножнам, где покоится его копис, и встаёт, в одно беззвучное движение выпрямившись, не лязгнув ни единой пластиной доспеха, оказавшись почти вплотную, так, что Мелиноя видит капли крови на тёмных листьях лавра, трепещущих вместе с короткими прядями пепельно-седых волос, и чувствует тонкий аромат священного дерева, соль и металлическую горечь. Как в ту ночь, когда титан-предатель впервые оседает, сражённый её клинками, и, рванувшись к вершине Олимпа, в сердце ревущей бури, раздираемых порывами ветра сумерек и визжащих, шипящих, беснующихся теней она видит багровые всполохи, золотые отблески и воина, вогнавшего чудищу величиной с циклопа, только закованного в серую чешую, его же собственный рог, отсечённый алой вспышкой, в его же собственный глаз. Видит, как тот вскрывает едва уловимым движением длинного кописа глотку недальновидно бросившегося драконида, и по тонкой жёлтой коже, не защищённой хитином, плещет бурая кровь через последние ядовитые выдохи. Более мелкому змею, таращащему злобные выпуклые глаза в попытке удачнее плюнуть кислотой, голыми смуглыми руками сворачивается голова — не яростное безумие Геракла, не холодный гнев Немезиды, нет, но в этом методичном истреблении неведомых тварей таится своя, скупая, подлинная красота. И когда её родич, единственный, кто до сей поры не являл себя, добивает ещё одного монстра, из последних сил тянущегося зубастой пастью к своему врагу, размозжив ему хребет резким ударом подошвы заляпанного грязью и чешуей сапога, и разворачивается к Мелиное, вокруг нестерпимо пахнет лавром и кровью, в голове звенит её густой, тяжёлый металл вместе с назойливо пищащей где-то в глубине души обидой. Бог войны. Тот самый, про кого Эрида прожужжала ей все уши. Тот самый, который посреди бесконечных схваток ни разу не явил ей своё благоволение, не счёл её борьбу достойной, тот самый, который, как восторженно и ядовито твердит Эрида, должен находить в бойне, развязанной Кроносом, настоящее наслаждение. Какое-то мгновение Мелиноя, зажав в кулаке сложенные в сигил пальцы, по-настоящему ждёт, что Арес нападёт на неё вслед за Прометеем.       Он не нападает. И в гулком, глубоком голосе, и в широко посаженных глазах, ярко-багровых, как непролитая кровь, играет доброжелательное любопытство, и повелитель войн не лукавит, когда, взрезав собственную ладонь, с глухим стуком впечатывает кулак в испещрённый царапинами нагрудник, даруя ей благословение. Рёв мириад павших, победителей, побеждённых, оскорблённых и отомстивших, стоны, победные крики и проклятия бьют по ушам изнутри, как стук огромных барабанов сатиров из человечьей кожи, пока Мелиноя смотрит, как по тёмной коже стекает золотой ихор божественности, мешаясь с нечестивой грязью из нутра чудовищных отродий. Война равняет всех и всё, и Лим с Оросом, обагренные красной дымкой, безмолвно поют, подрагивая, так, что сам горный воздух будто замирает, стараясь не коснуться их убийственной глади. «Соратницей» называет её Арес; соратницей в кровавой жатве, столь яростной и сокрушительной, что Олимп призвал нелюбимого, нелюдимого сына к стенам крепости богов, вокруг которых теперь рвы, прогрызенные в камне вечно голодными змеями, как будто и скелет Гидры из лавы Асфоделя вырвал в своём безумном буйстве мятежный титан и разбросал по склонам горы, чтобы кровь прародителя возродила из сокрушённого некогда чудовища ещё сотни подобных ему. Мелиноя увидит их не в ту ночь, нет; даже сила бесчисленных битв, случившихся и грядущих, кипящая в её груди, не спасает её от хвостов Тифона, опутавших склон, огромных, длинных и смертоносных, как будто сама река Ахерон, подчинившись Кроносу, вздыбила ленты вод, решив удушить обиталище богов и утащить под землю на потеху титану. Но, ускользнув в последний момент в спасительную тень Распутья от замаха чешуйчатой плети, готовящейся обрушить на неё валун величиной с Полифема, она наряду с бессильной досадой на себя — вершина ведь была так близко! — чувствует, что чужая неистовая, выжигающая кровь сила остаётся внутри на мгновение дольше, чем дары остальных царственных родичей, медленно, неохотно истаивает, оставив после себя сосущую, потерянную пустоту.       Теневые факелы Игния, черпнувшие пламени из очага самой Гестии, превращают Эфиру в огненный склеп; волны Посейдона швыряют корабли предателей, как безвольные опавшие листы в дикой горной стремнине, и от прогнившего дерева, раз за разом поднимаемого со дна, несёт сладковатым тленом — сколько ночей эти безмолвные судна, потрёпанные, изорванные в клочья взбесившейся стихией, будут исправно подниматься со дна, набирать новую гниющую команду и вновь отправляться к подножию Олимпа? И сколько из них доплывут в борьбе с её всемогущим дядей? Безумная воля бессмертного титана против вечного неукротимого Моря — как перевороты неостановимых песочных часов, как стук капель в нескончаемой клепсидре, зачем, зачем всё это? Зачем в это ввязался Прометей? Зачем? Что увидел за тайной пеленой провидец, почему помогает Кроносу в этой животной бойне?       Потому что прежний порядок себя отжил, говорит ей титан, держа на наручи гневно косящегося орла и готовясь спустить на неё и бессмертную птицу богов, и выкраденный у них огонь. Потому что правление Олимпа и бесполезное высокомерие семейки Зевса надоели до колотья в боку, кричит ей Эрида, веселясь и кривляясь, поливая побережье снарядами из бессовестно присвоенного Экзагрифа. Потому что отныне предначертанного нет, внучка, можешь трусливо красться в Тартар сколько тебе угодно, можешь демонстрировать своё дурное воспитание, можешь таскать сюда хоть все сомнительные артефакты из пыльных хранилищ Никты и портить лепнину на стенах — ты меня не победишь, заявляет ненавистный Кронос, вольготно сидя на троне повелителя мёртвых, и шрамы на его чахлой груди сияют ядовитым золотом из недр столь глубоких, что только воды Стикса видели те ужасы, что таятся там. Мойр, что изрекли это глупое пророчество, больше нет, как нет конца у Времени. Нет. Время бесконечно, неудержимо, непобедимо — у твоей войны не будет достойного итога, сколько ни распыляй усилий, усмехается титан в воспоминаниях одними тонкими губами. И, какие бы священные карты судьбы она ни вытягивала, Вечность тускло сияет среди них золотым песком, неразрешимой загадкой, отчего внутри, подобно тому, как в котле наставницы от спущенного цветка белладонны спиралями расходится безупречный яд, растекается липкое уныние. Что толку от предназначения, если не знаешь, как его исполнить? Мойры предсказали, что она сразит Кроноса, но что толку, если ему нет дела до собственных смертей? Если, даже обласканная благодатью богов Олимпа, на исходе всех сил она пробивает себе путь через пучину Океана, пустоши Полей Скорби, залитые проклятым золотом залы Тартара, схлестнувшись с тем, кто породил богов, посреди безвременья и насмешек, в конце концов умудрившись перерубить закалёнными Гефестом клинками древко его искажающей пространство косы и вогнать оружие Ночи в шею и грудь самозванца, о, Никта бы порадовалась славным делам Лим и Ороса, и всё равно от деда, словно в насмешку, остаётся только горсть золотого песка? Часы вновь перевёрнуты, и снова начинается отсчёт — Мелиное упорно кажется, что в опустевшей зале, рядом с осиротевшим каменным троном, в тишине звучит сухой, царапающий слух смех безумца, и его безумие…заразительно, как и тягучее отчаяние — Прометей может быть сотни раз предателем, тысячи раз подлецом, но он не лжец, и, когда титан говорит ей, «вестнице перемен», что мир, как он есть, доживает последние дни, в его спокойном голосе звенит убийственная правда.       Наверное, именно в эту столь постыдную для Незримой минуту, мучаясь от тупика к тупику, она обретает спасительное понимание слов наставницы о ценности усердия, терпения и ненависти — если ты не видишь конца войны, просто приближай победу битва за битвой. Эта истина открывается ей в запахе лавра и крови, в обагренном алым туманом высоком силуэте, маячащем на причале у Фессалийского разлома, в какой-то паре локтей от кромки бушующего моря, посреди небрежно сваленных трупов пиратов: каждый сражённый предатель замедляет Кроноса, каждый потопленный корабль, каждый убитый козлоногий пьяница, пришедший мародёрствовать в священные залы. В благодарность она предлагает богу войны трепетно хранимый нектар, чтобы не казаться совсем уж дикаркой, чтобы показать, что ей, рождённой под землёй и выращенной в тайной роще, всё равно знакомы традиции, и Арес чуть вздымает седые брови в удивлении, глядя на бутыль со странным выражением лица, но, опомнившись, делает ответный дар и благородно благословляет. Эрида, неизменно изнывающая в ожидании у подножия горы, моментально чувствует в пламени Игния чуждый красный отблеск и едва не лопается от возмущения и зависти — как может бог вечной войны помогать той, кто пытается помешать самой грандиозной заварухе всех времён и народов развернуться на полную? Как? У Мелинои нет ответа, нет ответа и у отца, который при упоминании имени Ареса только хмуро изрекает: «Мой племянник наверняка вмешался в эту войну только из-за того, что её конец повлечёт за собой куда более страшные грядущие побоища».       Её конец — слышит Мелиноя из его слов отчётливее всего. Конец войне. Конец Кроносу, отнявшему у неё семью и мир. Конец разгулу мертвецов, конец тюрьме правителя Преисподней по праву рождения, конец беззаконию, конец чудовищной осаде крепости богов. Даже если это значит, что конец настигнет и её саму, Мелиноя не чувствует страха. Смерть Кроносу — сколько веков она засыпала и просыпалась с этой мыслью? Лишиться бессмертия? Если это значит прервать бесконечный круг, сбросить оковы с рождения висящего долга, пусть даже придётся лечь в недра Тартара, чтобы мятежный титан вновь не восстал — да будет так.       Она вешает рукоять старого меча на пояс и с тех пор с ней не расстаётся.       Алый взгляд бога войны цепляется за поцарапанную бронзу своего дара, и Арес усмехается. — Справедливая кара? У каждого из нас своя справедливость, дочь Аида, и твоя Прометею точно не понравится, — говорит он неспешно, почти задумчиво, подняв глаза и как будто заметив что-то на её лице. — Твой брат, Загрей, бывал неистов, бывал жесток, бывал опрометчив, но безжалостен никогда не был — уж не в отца ли, которого он всеми силами сторонился? В тебе же, властительница подземелий, взывает, рвётся наружу родство с великой Деметрой, сколь щедрой, столь и беспощадной, ибо смертные трепещут при одном лишь звуке её имени… Иди же, кровь моей крови, — огромная ладонь вдруг ложится на её холодную щеку, стирает большим пальцем то ли грязь, то ли пепел, то ли проходит вдоль царапины, сочащейся ярко-красным наследием смертных, и Мелиноя цепенеет, и на мгновение понимает с пугающей ясностью, что в нём разглядела несравненная, прихотливая Афродита, — Заставь трепетать перед твоим именем самих бессмертных.       И взгляд застилает багровый туман, заставляя закрыть глаза, в груди вскипает мощь бесчисленных пылающих душ, стекают и испаряются бессильные слёзы тысяч и тысяч осиротевших родичей, друзей, влюблённых, среди которых она на ярчайший миг видит обезумевшего сына богини, воющего в небеса над телом павшего мирмидонца, подобно дикому зверю; гибельным ядом, леденящим холодом по жилам растекается гнев, подобный гневу высвобожденной из хитроумных оков сизокрылой Смерти, воспарившей вновь над миром живых и заметившей своего тюремщика; ярким факелом, вложенным в грудь вместо сердца, вспыхивает многоликая ярость, занявшаяся внутри и в веках времени, как пожар в загубленном лесу, заполнившая всё существо, и перед ней пляшут языками пламени брат и отец, схлестнувшиеся в непримиримой схватке на границе храма Стикса. Оружие создано для войны, кто есть она, если не живое оружие, созданное для битвы с самим повелителем титанов? Нам не изменить свою природу — звучат в ушах слова Ареса с еле заметной, почти неуловимой печалью…       Ветер стихает. Вокруг воцаряется неожиданная, почти пугающая тишина.       Когда Мелиноя открывает глаза и переводит дух, буря гремит выше по склону, завывая и хлеща погребённую в чёрном сумраке вершину невидимыми плетьми так, что под ногами содрогается земля. На матовую гладь Ксинта падают одинокие белые снежинки, гаснут в призрачном алом дыму, которым исходит таинственная броня, благословлённая богом войны. Мелиноя трогается с места, ступает на припорошенные снегом белёсые камни, и от ног остаются дымящиеся следы — холод отступает, кровь горит в предвкушении битвы, кровь, соединившая титанов, богов и смертных. Проклятая кровь, воскресившая титана, благословенная кровь, сулящая ему погибель. Но сейчас Кронос может и подождать — уж кому, как не ему, обладающему всем временем мира, доступна подобная роскошь.       К ней взывает Олимп, и Мелиноя идёт на зов.