Прости меня, Боженька.

Трэвис лежал в постели в дикой лихорадке, беспокойно ворочился из стороны в сторону. Словно сам Боженька испытывает его иссякающее терпение, раз за разом подсылая испытания и Трэвис молился. Молился, пока колени не сотрутся в кровь, молился, пока губы не высохнут от многочисленных "Прости меня, грешника, Боженька", молился, пока язык не затвердеет. Трэвис сошёл с ума. Как давно это с ним так? Ведь совсем недавно все было замечательно. Ну, относительно. Он места себе не находил. Сколько бы не язвил, не хмурится и посылал его, каждый раз, каждый раз в его голове всплывали различные мысли. И он краснел. Краснел как маленькая девочка, краснел, испытывая дикое раздражение. Хотелось вырвать это ненужное сердце, крепко сжать, растоптать, после смыть в унитаз и повторить это ещё по несколько раз, ибо.. ибо одна мысль об этом вызывало у него противоречивые чувства. Он не любит его. Нет. Он его ненавидит, он должен его ненавидеть. Разве это сложно? Подумаешь.. типичный притворщик, который только на лицо "белый и пушистый", который только и делает вид, что думает о других, а на деле— двуличная мразь. Ещё и голубой! Трэвис не такой. Он ненавидит "не таких, как все". И каждую ночь лежал в мятой постели, прижимал к себе ткань, пропахший сыростью и кусал губы. Сжимал колени, стискивал до боли пальцы, кусал запястья и молился. Лучше умереть, чем терпеть это. Сколько дней это продолжается? Он не помнит. Все происходит словно в тумане. Молитвы, учёба, молитвы, уроки, молитвы.. и время спать. Но сон не шёл. Он лежал в постели и в упор смотрел на свой пах, кусая изнутри щеки. Только он представил его ненавистное лицо, как возбуждение охватывало его с ног до головы. И только сейчас он позволил себе боязливо коснутся к набухшему половому органу. С губ почти вырвался вздох. Парень жмурил глаза до боли, до скрипа стискивал зубы. Казалось, и картина с Иисусом в пожелтевшей и потрепанной раме, которая висит над его дверью Бог пойми с каких лет, насмехается над ним. Каков позор. Парень едва сглотнул тяжёлый ком в горле и нахмурился. Рука снова неуверенно коснулась края джинсовых шорт и медленно расстегнула молнию, которая, как на зло, специально застревала, и без того ухудшая моральное состояние блондина. Его трясло. Пятерней он провел по липким волосам, убирая их назад, но несколько назойливых светлых прядей упали упали кроткой шторкой на его глаза, затуманив взор. Всё в этом проклятом мире отчаянно пытается помешать его делу! Едва-едва справившись и с нижним бельём, он снова опасливо оглядел свою комнату. Казалось, что они, стены, обсуждали его, смеялись над ним, над его жалким видом и слабостью. Трэвис резко встал, шумно поправляя джинсы и подошёл к окну, закрыл его на плотную потрепанную ткань, быстро зашагал к двери, едва не спотыкаясь об ковёр. Подергал ручку, приложил лицо к деревянной поверхности, затаил дыхание. Шума не было. Отец снова испарился по делам. Замок в его комнату— хоть где-то у него было личное пространство— был не из надёжных. Лишь несчастная задвижка, ржавая и потрепанная, но в данный момент Трэвис был рад и ему. Хотя, будь воля отца, он бы без труда сломал его одним лишь ударом ноги. Совсем старые шурупы то и дело отпадали, показывая, что их конец близок, а Трэвис отчаянно втыкал их обратно, расходуя из последних сил. Наконец, когда единственная крупица уверенности крикнула в душе: "безопасно!", он доверился ей и пошёл снова в постель. Натянул до бёдер одеяло, чтобы, в случае чего, его не сразу заметили и приступил. Сначала действовал неуверенно. В свои года это был единственный и первый раз, когда он, без на то причины касался эрогенной зоны. Отец учил, что похоть и мысли последователи грешны и неуместны в их верующей семье. И сейчас он идёт против отца. Он идёт против всего. Против своей веры, своих принципов (причём, не осознанных, а навязанных) и всё из-за него. Почему-то рот не поворачивался звать его по имени. "Педик", "голубой", "сумасшедший", что угодно, но только не Салли. Ах, Салли.. Салли Фишер.. за что ты так с ним? Парень с опаской обхватил свой половой орган и вздрогнул от напривычных ощущений, в страхе отдернул руку и поджал губы. Его брови решительно свелись к середине и он снова повторил действие ранее. Даже если он боится своего собственного тела, то кто он вообще!? И началось. Трэвис боялся. Сердце учащенно билось. Он сжал фиолетовый свитер в районе груди, почти задевая синяки, но проигнорировал боль, сосредоточившись на ощущениях. Он резко выдохнул, позвонил натянутому в зверском напряжении тело расслабиться и продолжил. Боже, это перерастеть в зависимость. Парень с шумом откинулся назад, ударился головой об холодную стену и вскинул подбородок к верху. Нижняя губа уже пульсировала от укусов. Он слизал языком каплю крови и прикусил внутреннюю часть щеки. Что с ним? Так невыносимо больно. Так невыносимо приятно. Трэвис думает. Думает о его глупых хвостиках. Интересно, какие они, его волосы на ощупь? Его тупые друзья постоянно трогают их. Тупая Эш на перемене собирает его волосы. И им так весело. Бесит. Рука двигалась быстрее. Слезы катились по раскрасневшим щекам. Так несправедливо. Почему кому-то достаётся все, а кому-то— ничего? Трэвис думает о его голосе. О его задорном смешке, когда кто-то в компании пускает совершенно тупую шутку. Интересно, он бы так же смеялся, если бы Трэвис действительно смешно пошутил? Он шмыгает носом, вытирая рукавом сопли, размазывает их по лицу и дышит, быстро-быстро, словно весь воздух выбили с лёгких. Его трясёт. Предэкулят мучительно медленно стекает с розовой головки и рукой его размазывает, и он издаёт такой влажный хлюп, что Трэвис сгорает со стыда. Торопливо слизывает губы, больно упирается затылком об поверхность и продолжает. Трэвис думает о его руках. Нет, о пальцах. Неосознанно, совсем случайно, правда— он кидает взгляды на эти пальцы. Тонкие. Длинные. Совершенно случайно слышит разговоры о том, поиграет ли на своей глупой электрогитаре Сал и тот охотно соглашается. Интересно, как быстро и ловко он перебирает пальцами по этим странам? Трэвис хотел бы послушать. Ему хочется всего. Ему хочется ничего. Он его любит. Он его ненавидит. Это так странно. А слезы продолжают течь, а оргазм настигать быстрее— Трэвис думает, на чьей стороне сегодня будет победа. Трэвис шепчет. В перерывах между дрочкой, пока он не думает, пока не хнычет от позорного удовольствия, шепчет извинения Богу; едва падает его взгляд на картину и он тут же стыдливо отводит взгляд, начиная по новой извиняться, со слезами на глазах. Трэвис больше не думает. Скользит в изнеможении со стены на постель, тяжело дышит, положив руку на лоб. Закатывает глаза, смотрит в потолок. Перед глазами плывут цветные пятна и он улыбается, как сумасшедший, после— издаёт тихий смешок. Садится на кровати, проводит по щекам, по засохшей солёной реке слез и смотрит на картину Боженьки. Он в ответ. Трэвис не отрывает взгляда, словно ждёт его слов. Но картины не говорят. Он бьёт себя по лбу. Совсем мозги отшибло.. —.. Прости меня, грешного, Боженька.