Никто не забыт, ничто не забыто

На дворе была зима 1950 года. Прошло пять лет со снятия блокады Ленинграда и шесть лет с того дня, когда Попов остался один. Было очень тяжело, особенно первые месяцы. Все деньги семьи Шастунов и поповых ушли на организацию похорон Антона, было настолько голодно в то время, что на рис с изюмом им скинулись общие друзья Первые полгода со дня смерти арсений не помнит. Помнит взрывы, свист ракет, громкоговорители, молчаливое сожаление людей на улице, пожелания держаться и не сдаваться, а то Антон расстроится. Его имя слишком резало слух, после того дня. Единственные кто относились к Арсению с пониманием это семья Позовых – которые вместо мужа потеряли близкого друга – они не называли его Антоном, они называли Шастуна “он, его, ему”, но все всё понимали. Бывшая квартира Антона с Арсением приобрела серые и черные оттенки. Солнце в дом больше не заглядывало, хотя квартира и находилась на солнечной стороне улицы. Было холодно и в сорок третьем году, и в сорок седьмом, и в серок девятом. В одной тысяче девятьсот пятидесятом году тоже было холодно, но не холоднее, чем раньше. Не было холоднее, чем на Пискаревское кладбище, чем в одной тысяче девятисот пятидесятом году в дождь, где на Арсения смотрела лишь военная форма. Попов был уверен, что форма пахла Антоном. Ни потом, ни духами, ни морозом, а белой кожей Шастуна, которая была усыпана родинками на зоне декольте. Арсений очень скучал, смириться с потерей было тяжело, поэтому было принято решение поехать на кладбище впервые не на годовщину смерти, а просто так. Попов впервые писал стихотворение не дома, а на кладбище, перед могилой Антона. Про их любовь, про отвагу Шастуна, про всё, что он посчитал нужным. Антон наверняка бы гордился им, но в другой жизни, потому что в этой он спал вечным сном в могиле на Пискаревском кладбище, под землей и снегом, который еще не просел. Они обязательно встретятся в другой вселенной, возможно они будут комиками с огромной популярностью, и большой любовью в сердцах. Мы предчувствовали полыханье Этого трагического дня. Он пришел. Вот жизнь моя, дыханье. Родина! Возьми их у меня! Я и в этот день не позабыла горьких лет гонения и зла, но в слепящей вспышке поняла: это не со мной — с Тобою было, это Ты мужалась и ждала. Нет, я ничего не позабыла! Но была б мертва, осуждена, — встала бы на зов Твой из могилы, все б мы встали, а не я одна. Я люблю Тебя любовью новой, горькой, всепрощающей, живой, Родина моя в венце терновом, с темной радугой над головой. Он настал, наш час, и что он значит — Только нам с Тобою знать дано. Я люблю Тебя — я не могу иначе, я и Ты по-прежнему — одно.