По ту сторону мирной пустоши

Тоскливая дымка серого облака опустилась смиренно и тихо на спокойный склон невысокой горы. Дождливое утро заморосило округу так, что стало совсем тихо: прекратились чуть слышные трели птиц, совершенно замолкли лисы, что шуршали своими хвостами меж кустов; особенно тихие и бесшумные обитатели спрятались под траву и листья, пытаясь найти потаённые сухие уголки. Лишь только дождь, проворный утренний друг, шелестел по лесу, играя свою смиренную фантасмагорию умиротворения. Вокруг витала блаженная, уловимая печаль. Обычно здесь было светло и солнце ласково обнимало теплотой лесной простор. Но в нередкие моменты, когда грозовые облака разгонялись лёгким порывом ветра и превращались в просто облака, небо не срывалось, а тихо, степенно одаривало гору дождём. Но лес дождь любил. В умиротворении утренних часов, дождливых и спокойных, гора утопала в особенном, сдержанном сиянии прозрачного тумана и свежего запаха росы. Время словно останавливалось – движение всего замедлялось и превращалось в звуки тихие, мирные, потаённые. Где-то за серостью облаков солнце пусть и пыталось пробраться, но совершенно бесполезны были эти попытки, лес не принимал его. Лишь спокойно брал себе каплю за каплей, радостно вдыхая только лишь дождливую морось. Вдохнув поглубже сырого, свежего лесного запаха, высокий, крепкий парень в шляпе чуть схмурил лоб. Поёжился от подступающей прохлады и задумчиво устремил свой взор в чертоги заволоченного пеленой горизонта. Он стоял на краю горы, где чащоба заканчивала своё существование. Внизу – далёкая пропасть, покрытая мутной дымкой, впереди – туман, да туман, и капли срывающегося дождя. Поглядев немного перед собой он обернулся и побрёл вглубь леса по протоптанной им тропе. Густые кустарники, словно пытающиеся его обнять, тянули свои ветви, проводили по его силуэту нежно и аккуратно мокрыми очерками. Обнимаемый природой он неспешно передвигался по замшелой тропинке, всё вдыхая и вдыхая свежесть утреннего леса. Эта свежесть оседала глубоко внутри его тела, становясь на мгновение им всем. Всем тем, чем он являлся. Босые ступни были срощены с этой тропой и он шёл, точно ступая на собственные следы, что проложил уже так давно. А лес, будто боялся его забыть, не смел уничтожить не единое напоминание о нём, как о собственном хозяине. Как о том, кому он был верен. Животные всё тихо ютились под покровами природы, прячась от дождя; трава, мох, цветы и кустарники пропитались влагой, поднялись вперёд. Их стебли, напившиеся водой, гулко звучали, треща от восторга быть омытыми подарком, что послало им это утреннее небо. Дойдя до небольшого домика, на подоконнике которого тихо тлел фитиль, он встал на порог и, обернувшись, глянул на тропу. В кустах показалось тихое шевеление. Такое точно нельзя было заметить невооружённым взглядом, но его взор был всегда в этом ожидании. Улыбнувшись как-то несмело и мнимо он зашёл на кухню и снял подвешенную в уголке черемшу – время готовить завтрак. В кустах у тропинки зашевелилась листва. Из далёких чащоб, следуя поступи хозяина, вышел большой, старый пёс. Аккуратно минуя порог, он заглянул в небольшую комнату и тихо вздохнул. – Хотару, ты вернулся… – тихо сказал Минги, поджаривая на сковороде нашинкованную мелко черемшу с яичным желтком. Пёс тихо зашёл на кухню и, словно любуясь хозяином, мирно лёг поодаль, смиренно и безмолвно наблюдая, как он готовит завтрак.