My Wonderwall

And all the roads we have to walk are winding

And all the lights that lead us there are blinding

There are many things that I would

Like to say to you

But I don't know how

Oasis

От Хираги пахнет персиками. Сначала Каджи решает, что ему опять рвет крышу. Не то, чтобы Хираги не пшикался всякой хренью, наоборот, он любитель вылить на себя треть флакона, чтобы пахнуть деревом и кожей, дымом и мускусом. Каджи вообще-то во всех этих нотах и шлейфах не шарит, но как-то погуглил названия, когда искал Хираги подарок на день рождения, так что знает, как это называется, хотя сам никогда не возьмется разложить запах Хираги на составляющие. Нахрена? Хираги пахнет Хираги. И персики — это последнее, о чем можно подумать, глядя на Хираги с его острыми скулами. Глядя на его длинные ноги в кожаных штанах, на то, как он натягивает на плечи куртку или как отчитывает Умэмию в радиорубке. Каджи ловит себя на том, что слишком часто пялится на него — и каждый раз сладкий запах персиков дразнит его нос, неважно, как далеко находится Хираги. Хираги точным ударом роняет Сакуру на пол спортзала, отводит руку для следующего замаха, и аромат персиков становится сильнее. Рот Каджи наполняется слюной. Чупа-чупс хрустит на зубах. Блядь, думает Каджи. Он трясёт головой, поднимается на ноги и идёт искать себе партнёра для спарринга. Если повезёт, кто-нибудь ударит достаточно сильно, чтобы вышибить из головы всю дурь. Через несколько дней дебил Банджо прикладывает его головой об мост, но и этого оказывается недостаточно — когда Хираги склоняется над ним, Каджи не чует ничего, кроме запаха крови, но потом ему опять мерещится сладкий аромат. Ну всё, думает Каджи, приехали. Пиз-д-е-ец, думает Каджи. Он не помнит, как оказывается дома. Кто-то его приносит, кто-то помогает раздеться и моет, кто-то перевязывает раны. Всё тонет в тёмном тумане с запахом крови и персиков. Кто-то говорит Каджи, что нельзя засыпать, он бы и рад, но не очень понимает, где сон, а где реальность. Потом он всё-таки немного определяется. Реальность ощущается довольно болезненно, голова гудит, лицо опухло, пластыри неприятно стягивают кожу. Тугая повязка сдавливает грудную клетку. Вся его комната пропахла персиками, в чате куча пожеланий, на столе горка чупа-чупсов. В личке с Хираги — ссылка на новый плейлист и стикеры с смешными белыми собаками. Каджи скачивает плейлист не глядя, натягивает наушники и укутывается в кокон из музыки. Он ждёт, что барабаны привычно ударят по ушам, но вместо этого раздаётся щелчок, потрескивание и мягкое вступление акустической гитары. Это что, блядь, такое, думает он и тянется написать Хираги, но негромкий голос ловит его на крючок: «Today is gonna be the day…». Каджи роняет телефон на колени и слушает дурацкую сопливую балладу. «Because maybe you’re gonna be the one that saves me…» Вот дебил, думает Каджи, сам не очень понимая, кого имеет в виду. Его английского хватает только на отдельные слова и обрывки фраз, но то, что льётся в его уши всё равно отчаянно напоминает признание. Каджи так и не решается спросить прямо. Может, Хираги в очередном приступе заботы просто решил поберечь его голову, и тогда дебила куском будет выглядеть Каджи, если начнёт задавать странные вопросы. Он слушает весь плейлист целиком — сплошное старье, наверняка, классика рока. Если Хираги в настроении, он может прочитать целую лекцию обо всех этих дедах, на которых Каджи насрать, но ему нравится, когда Хираги несёт. Ему дохрена нравится, когда Хираги, забывшись, начинает напевать, а потом спохватывается и смешно смущается. Кажди лезет в словарь и ищет там слова из песни, просто так, от нечего делать. Валяться ему быстро надоедает. Хираги приходит после школы, рассказывает подробности Великой Разборки, и вид у него почему-то хмурый. Он несколько раз спотыкается, словно хочет сказать что-то, и Каджи стоило бы на него наорать, но он отвлекается на запах персиков. Хираги уходит, приходят Эномото и Кусуми. Не то, чтоб Каджи нуждался в компании, но видеть знакомые рожи приятно. Это придаёт его жизни нормальность — как будто и не было ни моста над ночной рекой, ни всепоглощающей ярости, заливающей весь мир ослепительной белизной. То, что прячется внутри, засыпает, убаюканное неспешной болтовнёй и музыкой. Каджи не обольщается — это не навсегда, но он научился жить в хрупком сейчас. «Because maybe you’re gonna be the one that saves mе and after all you're my wonderwall…» застревает в его голове, просится на язык, но Каджи знает, как с этим справиться. А потом он слышит разговор. В классе душно, открытые окна не спасают. Каджи сидит, прислонившись затылком к стене, в наушниках громыхает и звенит The Gazette, а рядом обсуждают какую-то тупость про родственные души, и обрывки разговора прорываются через музыку. — … все бы только и нюхали друг друга… — …отвечаю, это работает… моя тётя… — … девчонки выливают на себя по полфлакона, нихрена ты не учуешь… — … а я слышал, это не настоящий запах, а типа реакция мозга, ну он тебя убеждает, что соулмейт пахнет тем, что ты любишь… — … да ты гонишь… Каджи лениво приоткрывает глаза. Ему нихрена не интересно, в родственные души могут верить только полные дебилы, но разговор о запахах вдруг напоминает ему о Хираги. Который пахнет персиками и какого-то хера его избегает с тех пор, как Каджи вернулся в школу. Ему стоило бы просто взять Хираги за жопу и задать прямой вопрос. Вместо этого он пишет Кусуми и в ответ получает ссылку на видос про соулмейтов. Какие-то ученые опять подняли эту дебильную тему, исследовали ритмы головного мозга, феромоны и еще какую-то хуету. Каджи так и не понимает, чего все так перевозбудились, потому что лабораторные халаты и умные рожи достоверности древней байке не прибавляют. Раньше это была сказка про судьбу и божественную волю, а теперь про дохуя умный организм, который из миллионов людей выбирает одного-единственного, идеально подходящего и подаёт сигнал, заставляя мозг слышать определенный запах. Запах, от которого ты прёшься по жизни. Да не ну нахрен. Каджи ролик вырубает. Катает в роту чупа-чупс. Химический персик лишь отдалëнно напоминает настоящий. От Хираги пахнет настоящими персиками, летними, спелыми, чуть надави — тонкая пушистая кожица лопнет и потечëт сок, густой и сладкий. Каджи включает видос и слушает дальше. В девяносто пяти процентах случаев, говорит один из умников, поблескивая очками, идеальная совместимость полностью взаимна. Мысль укладывается в голове у Каджи не сразу. Осознание больше напоминает удар со всей дури под дых, разом вышибает весь воздух, мир сужается до одной пульсирующей точки где-то в груди. Невыносимо тянет свернуться клубочком, уткнуться лбом в стену, надвинуть наушники… «There are many things that I would like to say to you but I don't know how…» А ведь это мог бы быть какой-нибудь левый чувак, думает Каджи, и его отпускает. Они вдвоём как-нибудь с этим справятся, надо только найти Хираги и поговорить. Даже если они гребаные соулмейты, им ведь не обязательно прямо трахаться… хотя Каджи с ужасающей ясностью понимает, что с Хираги он готов и трахаться тоже. Если Хираги захочет. Каджи торопливо сглатывает и запрещает себе о так думать. Лучше сосредоточиться на другом. Разговор и так предстоит пиздец неловкий. Поэтому крышу Каджи отвергает сразу — он слишком хорошо помнит, что случилось, когда он потащил туда Сакуру. Не хватало ещë, чтобы Умэмия их услышал. И всегда существует нехилая вероятность, что Каджи всё испортит и пострадают какие-нибудь помидоры. В конце концов Каджи просто идёт к Хираги домой. Это тоже план так себе, потому что тот только что вышел из душа. Волосы у Хираги влажные, и он, как обычно напрягается весь от смущения, хотя уж Каджи-то его таким видел не раз. А Каджи пытается не пялиться и не дышать, потому что Хираги даже после душа пахнет невыносимо. — Надо поговорить, — говорит он резко, не зная, куда себя деть. Хираги напрягается ещё сильнее, между бровями появляется та самая морщинка, и Каджи злится на себя — потому что, какого хрена это так сложно? Без чупа-чупса во рту слишком пусто. И в сдвинутых на шею наушниках тишина. Тишина повисает между ними, густая, душная, хоть режь, уличные звуки доносятся приглушённо. — Надо, — Хираги кивает и не двигается с места, так они и стоят, два долбоящера, друг напротив друга. С мокрых волос Хираги капает на футболку. Каджи это выбешивает. Он тянется к полотенцу раньше, чем понимает, что делает, и яростно промакивает волосы Хираги. А тот опускает голову и почему-то смотрит на него виновато. И Каджи не выдерживает. — Да блядь, — говорит он. — Чем я пахну? Хираги перехватывает его руку на полотенце, накрывает своей. Каджи знает этот решительный взгляд — Хираги обычно начинает после этого нести всякую херню, как тогда перед поступлением в Фурин. Каджи его тогда не слушал и сейчас не собирается. — Я тебя спросил, чем я пахну, ну? — Кофе, — Хираги сдается. — Точно, — Каджи спускает полотенце ему на шею, берёт за оба конца и притягивает к себе. Хираги не сопротивляется, он опускает голову, пока их лбы не соприкасаются. Запах персиков окутывает Каджи с ног до головы. — Чтоб ты знал, песня пиздец. — Но ты её слушал. — Ну охренеть. Я слушаю все, что ты мне присылаешь. Хираги улыбается. Каджи улыбку не видит, но догадывается, что она есть, потому что улыбка затрагивает все мышцы на его лице, разглаживает переносицу, смягчает скулы. Каджи чувствует эту улыбку всей кожей. И губами, когда Хираги наклоняется ниже и целует его. Поцелуй так себе, просто быстрое невнятное прикосновение губ к губам, словно Хираги ещё в чём-то не уверен. Каджи остро хочется ему въебать за такое. Он запускает руку во влажные волосы, обхватывает затылок Хираги и не позволяет ему сбежать — впечатывается в его губы своими, прихватывает, кусает, забирает себе. Каджи понятия не имеет, как целоваться, но Хираги, кажется, всё устраивает, он хватает Каджи и прижимает к себе. Его грудь плоская и твёрдая, руки жёсткие и сильные, широкие ладони весомо ложатся на лопатки. И Каджи вдруг чувствует это. Оглушающее своей непривычностью ощущение правильности происходящего, словно объятия Хираги — единственное место на Земле, специально предназначенное для Каджи. Его личная точка покоя. «You're my wonderwall…» Это пиздец как смущает, и Каджи не хочет об этом думать. Он хочет целоваться, засовывая язык в рот Хираги, ерошить мокрые волосы, обхватить его руками и ногами и зарыться носом в ямку над ключицей — там пахнет персиками сильнее всего. Стоя это делать неудобно, и Каджи проводит подсечку, роняя Хираги на кровать и заваливаясь сверху. А тот ржёт, и смех его отдаётся где-то внутри Каджи невыносимо-щемяще, так что приходится предупредительно ткнуть Хираги под рёбра. Он хватает Каджи за задницу, и некоторое время они возятся на узкой кровати, пихаясь и толкаясь, пока Каджи не оказывается снизу. Хираги замирает над ним. Глаза у него большие, зрачки расширены — Каджи видит в них своё отражение, и это пиздец смущает. Сильнее, чем член Хираги, упирающийся в его пах. Сильнее, чем собственный член, которому тесно в джинсах. — Я не знаю, что дальше, — говорит Хираги непривычно растерянным тоном. — Надо притормозить, Каджи. Обсудить. — Я тебе всё-таки втащу, — обещает Каджи. — Что ты собрался обсуждать? Нахера? Куда мы на свидание пойдём? Сейчас это, блядь, не самый жизненно важный вопрос. Лицо у Хираги делается странное, Каджи не сразу догоняет, что видит — на острых скулах появляются красные пятна, ползут на виски, на лоб… Тут до Каджи, наконец, доходит, и он изумляется собственному дебилизму и умению всё испортить. — Это не значит, что я не хочу с тобой говорить, эй, — говорит он торопливо и так мягко, как только может. — Но ещё немного и я кончу прямо в штаны, просто глядя на тебя. — Ты пиздец, — сообщает Хираги как-то беспомощно и нежно. Каджи его целует и лезет руками под футболку, тащит вниз штаны, и дальше всё происходит как-то слишком быстро и нелепо, потому что они оба перевозбуждены, и чужой руки на члене и пары неловких движений оказывается достаточно. — Не так я себе представлял наш первый раз, — Хираги достает влажные салфетки и пытается собрать сперму. — И часто ты его представлял? — спрашивает Каджи рассеянно. Ему лень шевелиться, он лежит на Хираги и дышит запахом персиков. От осторожных прикосновений его член снова подергивается, но подниматься не торопится. Но когда Хираги тянется поправить на нём спущенные штаны, Каджи просто их сбрасывает. Хираги на это отвлекается и на вопрос не отвечает. Каджи ведёт пальцами по его рёбрам. Трогать Хираги охуенно. Хираги твёрдый и жилистый, тощий, весь словно состоит из острых углов. Они идеально совпадают — с кем-то более мягким и нежным Каджи не знал бы что делать. — Так давно ты понял? — Год? — Хираги сводит брови, словно подсчитывает в уме, и Каджи вспоминает, что хотел ему втащить. Потому что снова хочется — не то бить, не то орать «Какого хрена?». Но Каджи знает ответ на этот вопрос. Если бы не эта тупая песня, он бы тоже никуда не пошёл — стрёмно же. Надеялся бы, что пройдëт само. Но год… год это, блядь, долго. Каджи больно прихватывает зубами кожу под ключицей Хираги. Тот дёргается. — Ты кусаешься, как Риса-чан. — В следующий раз укушу за жопу, — обещает Каджи. — Если ты, придурок, решишь от меня ещё что-то скрывать. Хираги ржет. Каджи привык подкреплять свои слова действием, поэтому сползает вниз и пробует на зуб выступающую тазовую косточку. А потом лижет поверх укуса — на вкус Хираги ничем не напоминает персик, он гладкий и солоноватый, а живот у него теперь с привкусом влажных салфеток. Но это неважно, потому что дыхание Хираги становится неровным и быстрым, когда Каджи трогает языком его кожу. Член Хираги твердеет, головка наливается цветом. Каджи касается её подушечкой пальца, и Хираги резко выдыхает сквозь зубы. Каджи хочется записать этот звук и добавить в плейлист, чтобы слушать на повторе. Между дурацкими балладами. В отсосах Каджи не шарит, он ни одну порнушку так не досмотрел до конца, а теперь приходится полагаться на интуицию. Он оглаживает головку пальцами, прижимается к ней губами. — Пиздец, Каджи… Он трогает языком нежную кожицу, медленно облизывает по кругу и берёт в рот, словно огромный чупа-чупс. Хираги стонет. Хираги пахнет персиками, и у Каджи определённо рвёт крышу.