Мой бесценный

-ты можешь не рассказывать ничего Ване? - Молодой Александр заметно нервничал перед предстоящей дуэлью со своим приятелем. Нет, он не трусил отстоять свою честь, не боялся последствий ввиде наказания за нарушение правил. Он был хара́ктерным и необузданным с самого прибытия в лицей и жёсткость правил не могла убить в нём любовь к свободе. Он не боялся ничего, даже отчисления из лицея, но боялся в сотый раз заставить Пущина волноваться. Сердце каждый раз билось чаще при виде голубых глаз и видеть в них переживание, грусть, гнев, страх - высшая степень наказания. Эти два прекрасных бриллианта по мнению Пушкина должны были светиться только от счастья. -О чём речь. - Неколебаясь ответил Данзас. Ему же при случае тоже нужно будет выслушивать речи Ивана. - Только ты должен понимать: если не расскажу я, расскажет кто-то другой. Саша, весь лицей гудит о вашем конфликте с Корфом. Не удивлюсь если Иван уже обо всём в курсе. - Развёл руками шатен. Пушкин задумался, закусив нижнюю губу. А ведь действительно в стенах их заведения сложно что-либо утаить. Да и он всё равно не сможет скрывать что-то от своего горячо любимого друга. В любом случае будет нужным объясниться с ним. -Всё, Пушкин, пойдем скорей. Они наверняка уже на поляне. - Данзас зазвенел связкой ключей, схватил шпаги и скользнул в дверь. Саша еще секунду потупил взгляд. Почему же все так сложно? Громкий звук шагов заставил скрыться с места преступления. Они с Данзасом бегом слетели вниз по склону, подбегая к назначенному месту. Зелёная трава шуршала под сапогами, оставляя на них редкие капельки росы. Сейчас бы отмести все переживания, ссоры, дуэли и свалиться на мягкое покрывало земли, щурится от яркого солнца, смеяться до боли в животе, есть шоколадные конфеты, быть счастливым. Но противный Корф со своим секундантом уже были на месте. Гаденькая улыбочка блондина разжигала внутри Александра нешуточное пламя, которое прямо сейчас было готово сжечь всё на своём пути. Огонь вдруг окатило водой, превращая его в тлеющие угли. Молодой человек остыл, стоило ему только заметить в паре метров от него рыжую макушку. Они тут же столкнулись взглядами, Ваня - укоризенным, осуждающим, а Саша - стыдливым, извиняющимся. Пушкин чувствовал себя нашкодившим котёнком, которого тыкали в предмет его провинности. Он с надеждой повернулся к Константину, желая получить спасение от своеобразной пытки. Только Данзас лишь кинул на него короткий сочувственный взгляд и тут же спрятал глаза, сделав вид что, тропинка под его ногами интересней развернувшейся картины. "Костя предатель" - промелькнуло в голове у Александра. -Саша, прекратите это пока не поздно. - Сдержанно и ровно, как ножом по сердцу, проговорил Пущин, чем вызвал смешки со стороны "противников" Саши. -Только если я получу извинения. - Александр старался сохранять полную невозмутимость. Нельзя сдавать не перед Ваней, не перед Корфом. - Модест? - Обратился он с вызовом. Четверо лицеистов застыли в ожидании вердикта. -За что же мне извиняться? - Корф встрепенулся словно петух. - За то что я считаю тебя глупым, несмышлёным выскочкой без капли таланта? - Новая искра заставила вспыхнуть пламя в груди с новой силой. Перед Ваней он извинится, ничего страшного. Может даже конфеты ему свои отдаст, чтобы не обижался. Пушкин схватился за рукоять шпаги. Холодная сталь обожгла разгорячённую кожу. Константин отошёл, боясь попасть под горячую руку, встав плечом к плечу с рыжеволосым другом. Пущин нервничал и даже не скрывал это, дёргался как уж на сковородке. Тонкие клинки шпаг угрожающе лязгали. При каждом соприкосновении металла с металлом замирало сердце. Пушкин был отличным фехтовальщиком, но и Корф не уступал. Удар за ударом. Все происходило словно в ускоренной съёмке. Напряжение достигло критической точки. И вдруг раздался крик. На внешний раздражитель среагировали все кроме Модеста и это было ошибкой Пушкина. Все на секунду стихло. Александр прятал лицо в руках. Заставил друзей испугаться. Заставил Ванино сердце выпасть из груди. А позже кулаки Пушкина уже вбивались в худощавое тело однокашника. Кровь брыжжила из свежей раны, пачкая обоих. Их разняли только когда к ним подоспели преподаватели и надзиратели. -Ну он тебя и полоснул! - Константин чересчур радостно воскицал о ранении друга. Данзас считал что шрамы украшают мужчину, ну а если эти шрамы еще и получены в благородной дуэли тогда совсем жалеть нечего. Пушкин в ответ ему только устало хмыкнул. Разбирательство с ним слишком затянулось. Каждый преподаватель считал своим долгом как следует вправить мозги упрямому мальчишке. Силы юноши к концу дня совсем иссякли. Ваня не сказал ни слова, после выпущенной в сердцах фразы "я боюсь за тебя, идиот". Ходил всюду вместе с ним как и раньше, но молчал. Саша аналогично молчал. Было страшно. Лучше бы Пущин ударил его за глупость, вновь обругал самыми скверными словами, но не пытал его своим молчанием. Невыносимо. Они остановились рядом с комнатами Александра и Ивана. Распрощавшись со своим другом, парни почему-то не спешили расходиться. Стояли. Как на поляне смотрели друг другу в глаза. Саша сдался первым. В голову не лезла ни одна стоящая мысль. Поэтому, наверное, он неловко прокашлялся, с трудом вымолвил краткое "pardonne-moi", сложив руки за спиной, обернулся, проверил нет ли никого больше в коридоре и решительно поцеловал Пущина прямо в губы. Поцелуй был очень коротким, беглым, неловким. Пушкин, к своему стыду, сбежал тут же, оставив Ивана наедине со своими мыслями и ужасно сильно бьющимся сердцем. Действия Александра едва ли можно было назвать нежными, но для Пущина это было чем-то особенным. Он так и стоял под своей дверью, надумывая себе разные глупости и невесомо прикасаясь к своим губам, на которых вдруг расцвела улыбка. Неверие в происходящее преследовало его всю оставшуюся ночь, не давала уснуть, мучала, душила. Было слышно как за тонкой перегородкой в комнате ворочался Александр. Тоже не спал, мучался и проклинал себя. Он всерьез верил, что Ваня не станет больше с ним водиться. Все было совсем наоборот. Иван постучал к нему утром перед утренними занятиями. Рыжеволосый выглядел воодушевлённым, но его смущение пробивалось через заламывание пальцев и покусывание губ. Они к слову были красными и опухшими, видимо он прокусал их всю ночь и от этого вида у Пушкина сердце забилось как бешеное. -tu me pardonnes aussi. - На выдохе произнёс Пущин, собрав всю свою смелость в кулак. Он дёрнул руками, желая потянуться к другу, но в последний момент передумал. Саша так обрадовался одному виду своего приятеля, что заметив неловкое движение в его сторону, совсем расплылся как снеговик в марте. Он с воодушевлением стиснул Ваню в объятиях, не желая отпускать. - И называть тебя идиотом было совсем некрасиво. - Прошептал Пущин куда-то в чужие пышные кудри. С тех пор каждый раз когда дядька Леонтий таскал им в лицей разные сладости, Саша будучи жутким сладкоежкой отдавал свою порцию Ване. Пущин всегда мило улыбался, но предлагал делить все напополам. Знал потому что, Саша отказов не примет, спорить будет, ругаться, а ругаться совсем не хочется. Данзас при ссорах каждый раз смеялся и говорил что они грызутся словно старые супруги. Отчасти он был совершенно прав. Пушкин уже какой месяц подряд совершенно летает в облаках. Оценки его стали совсем плохи, зато стихи шли как по маслу. Он творил и творил, и каждое новое стихотворение было лучше прежнего. И всё про любовь. Ведь его рыжая муза хвостом крутилась рядом с ним, не отлипая, чему Александр был рад несказанно. На каждой утренней молитве он думал только о рыжих кудрях, подставляя своими запинками ребят. Только позже он стал отчитывать строчки молитвы на автомате. Губы просто говорили пока голова занята другим. По вечерам Саша шёпотом читал Пущину о любви, стоя на кровати, что бы быть выше к промежутку между потолком и концом перегородки. (Дело в том что в лицее комната делилась перегородкой и именно в такой смежной комнате жили Пушкин с Пущиным.) Так Ване было лучше слышно. Саша прижимал Ваню к стенке, вгрызаясь в его губы. Ваня пылко обнимал за шею, млея от того как Пушкин сжимал его пышные бёдра. До обхода оставалось совсем немного времени, их могли застукать и от этого адреналин бурлил в крови и каждое прикосновение ощущалось острее. Пущин улыбался в поцелуй совершенно счастливо и игриво прикусывал чужую губу. Ему нравилось играть с Сашиными волосами, упругими, пышными. Он сминал их в ладошке, оттягивал их пока не услышит сладкого мычания, перебирал их между пальцами. В то время Саша боялся касаться золота на голове Вани, только нежно гладил. Грубостей себе не позволял, но позволял их Ване. Коленки подкашивались когда спокойный нежный и робкий Пущин в порыве страсти превращался в бушующую стихию. Кусал, оставлял синяки, царапины, а позже стыдливо шептал "désolé Sasha". Ах как сладко произносил он его имя на французском. Боже каким же Пушкин выглядел влюблённым дурачком рядом с ним. И каким дурачком он был, когда не замечал смешливых взглядов Данзаса. Он ведь все понимал и каждый раз подыгрывал, будто верит в их глупые отмазки по поводу того, где они пропадали весь вечер и тому подобное. Пушкин верил или хотел верить, что ему верит Костя. Что Костя просто так согласился с ним выбежать за пределы лицея и просто так помогал рвать цветы с чужой клумбы, не задавая никаких вопросов. Просто так придумал себе важные дела, дабы цветы скорее дошли до адресата. Саша никогда не забудет предновогодние выходные, когда он смог выкрасть начатую кем то из персонала бутылку шампанского. Дождавшись отбоя и перебрался в комнату к ничего не подозреваюшему Ване. Пущин выглядел совсем домашним растрёпанным и сонным. Несмотря на планы отойти ко сну, Иван с улыбкой принял темноволосого. Их празднование предстоящего года растянулось до глубокой ночи. Алкоголь затуманил молодые головы. У Саши кружилась голова от Вани, от его рядом сидящего полураздетого тела, от его запаха. Он целовал его страстно, мокро, трогал в самых потаённых местах. И от каждого касания Пущин тихо постанывал. Издаваемые Ваней звуки смущали обоих, но Саша и не думал прекращать начатое. В маленькой комнате под номером четырнадцать было невыносимо душно даже без одежды. В воздухе летал терпкий аромат пота, кожи и шампанского. Пушкин и Пущин лежали друг на друге, сцепляясь между собой всеми четырьмя конечностями. В небе соблазнительно сияла луна. И Саша был готов с небес ее достать для своего бесценного Вани. Но к сожалению мог только прошептать: "je t'aime, Vanya". А Пущин мурчал в ответ, улыбку тянул как кот и отвечал самой искренней на свете взаимностью.