Такой жизни не существует

ТРЕТЬЯ ЧАСТЬ.

Такой жизни не существует.

      Последствия взрыва на мосту ощущаются почти сразу.       Любой миротворец, оставшийся в живых, становится заложником; разные банды хвастаются разным количеством пленников, а это значит, что если бы Пилтовер захотел вернуть своих миротворцев дипломатическим путём, ему пришлось бы вести переговоры с разными группировками.       На следующий день после падения на берег Зауна прибывает лодка с белым флагом и посланием от Пилтовера: они требуют освободить стражников и виновных в нападении на мост.       Посланника перебрасывают от одного химбарона к другому, пока он не оказывается в «Последней капле», где Севика подсчитывает свои потери. Все считают Севику главной, поскольку покушение было совершено именно на неё; очевидно, что Пилтовер боится её и того, что она может знать о скелетах в их шкафах.       Когда посыльный без умолку твердит о единстве Заунита и Пилтоверца, о необходимости восстановить мост и укрепить их отношения, все в баре просто смеются до слёз.       Заун никогда не вернётся под гнёт Пилтовера, в этом они могут быть уверены.       Севика отправляет ответное язвительное сообщение, в котором беззастенчиво используется слово «нахуй».       Если они хотят, чтобы у Зауна и Пилтовера вообще были какие-то отношения, то советникам лучше самим пересечь эту чёртову реку и попросить у них прощения.       Хватит им спину за них гнуть. Хватит им позволять загрязнять воздух и воду своими заводами.       Похоронив своих погибших, оставив цветы и подарки у всех алтарей Жанны, которые продолжают появляться по всему городу после резни, жители нижнего города подожгли последние оставшиеся фабрики, принадлежащие Пилтоверу.       Когда они стоят вместе перед горящими углями, они не являются членами враждующих банд, наркоманами, которых бросили после того, как они разрушили свою жизнь, пытаясь оплатить свою зависимость, или людьми, которые всю жизнь таили обиду на своих соседей - они просто зауниты, объединившиеся против общего врага после того, как пережили настоящий ад.       Открытые раны, которые были у обитателей трущоб на протяжении многих лет, не затягиваются полностью в ту ночь, но что-то меняется в их мире. Слово «свобода» на их языке звучит как музыка, и они готовы на всё, чтобы наслаждаться ею.       Когда прибывает следующий корабль из Пилтовера, на нём приплывает синеволосая дипломатка, которая идёт по улицам так, будто знает их.       Кейтлин Кирамман стоит прямо перед Севикой - временным лидером подземного города.       Севика приподнимает бровь, глядя на худощавого дипломата перед собой.       — Не думаю, что они поняли мою просьбу прийти сюда, — замечает она, откидываясь на спинку стула.       В её кабинете тесно. Её квартира в центре города сгорела во время резни, и ей пришлось довольствоваться тем, что у неё было, пока она всё восстанавливала; она определённо не похожа на «главную собаку».       Это не имеет значения. Все знают, что это так.       Кирамман не вздрагивает под её строгим взглядом.       — Я дочь советника Кассандры Кирамман, и мне дано право разрешать или запрещать всё, что вы просите у Пилтовера. Не стоит меня недооценивать, — говорит она профессиональным голосом, в котором нет места эмоциям.       Когда Севика слишком долго не отвечает, Кейтлин постукивает по принесённой с собой винтовке и приподнимает бровь. Это одновременно и вопрос, и вызов.       Севика усмехается.       — Тогда поговорим о делах, Кирамман.       Уголки рта Кейтлин приподнимаются. Именно это она и хотела услышать.       На другом конце города тоже ведутся разговоры.

***

      Поджигатели чувствуют себя неуютно в новом доме Аниссы на базе банды, но, по крайней мере, у преступников, которыми она командует, хватает ума не перечить ей.       Айя и Роб были посланы, чтобы поговорить с ней, услышать, что она может сказать сама. Экко отказался прийти, он не считал, что было бы разумно участвовать в разговоре, учитывая, что он был причиной большинства её поступков.       По крайней мере, так он думает.       Анисса плачет на руках у Айи, пока у неё не заканчиваются слёзы, всхлипывая о том, что ей просто хочется чего-то, что можно назвать своим: дом, человека, что угодно. Что-то, что будет длиться долго, что не будет постоянно подвергаться риску быть отнятым у неё.       Ирония не ускользает от внимания ни одного из них, и они обмениваются обеспокоенными взглядами, прежде чем заговорить.       — Никто никогда не собирался тебя выгонять, — мягко говорит Роб. — Но я надеюсь, ты понимаешь, что теперь ты не можешь вернуться.       Анисса замирает, напрягая всё тело, и смотрит на него снизу вверх. — Что? Почему!?       — Теперь эти люди подчиняются тебе, — медленно объясняет Айя. До Аниссы доходит, и по её спине пробегает холодок. — Ты должна остаться здесь, ты не можешь вернуться на базу.       Наступает долгая, тяжёлая тишина, которую прерывают только доносящиеся снаружи голоса.       Тело Финна едва успело остыть, а его пролитая кровь всё ещё цепляется за крошечные уголки и трещинки, до которых трудно добраться с помощью чистящих средств.       Если честно, она не ожидала, что это произойдёт. Не вернуться на базу, не увидеть снова своих людей — навсегда застрять в месте, где она на самом деле не хотела быть.       Беззвучные слезы текут по её щекам.       — Если ты хочешь взглянуть на ситуацию с положительной стороны, — начинает говорить Роб, — Ты можешь что-то изменить сейчас, когда находишься на вершине этой пищевой цепочки. Используй свои злые силы во благо, поняла?       Это вызывает у неё улыбку.       — Ты правда думаешь, что я могла бы? — спрашивает она, пытаясь представить это.       — Ты практически устроила переворот за девять дней и преуспела в этом, — невозмутимо отвечает Айя. — Думаю, ты справишься с несколькими буйными преступниками.       В офисе раздаётся громкий смех. Что ж, в этом она не ошибается.       Люди Финна — люди Аниссы грубоваты, большинство из них очень недалёкие, и, скорее всего, они бы просто перебили друг друга, если бы ими не командовал кто-то сверху. Да, некоторые из них — жестокие придурки, но у них недостаточно ума, чтобы применять эту жестокость организованно.       Я могла бы изменить их, превратить в тех, кем я хочу их видеть, и убедить их, что это то, чего они хотят.       С этой мыслью Анисса принимает свой новый облик, надеясь, что он ей подойдёт.

***

      Проходят недели.       Ничто не кажется реальным; мирное время — это настолько чуждая для Джинкс концепция, что сама мысль об этом вызывает у неё зевоту. Прогулка по переулкам теперь кажется совсем другой, ведь после сноса фабрик уровень загрязнения снизился. Большинство вещей осталось прежним, и наркоманы по-прежнему представляют проблему, но, по слухам, новые партии вызывают не такое привыкание, как оригинальные.       После резни банды затаились. Большинство из них потеряли значительное количество членов, так что какое-то время не будет случайных драк посреди улицы. Это только усиливает скуку Джинкс.       Иногда, когда ей становится слишком скучно, она возвращается в своё старое логово, чтобы взрывать бомбы и бросать их в пустоту просто ради забавы. Конечно, это заканчивается в тот момент, когда Экко узнаёт об этом — глупая Вай — и заставляет её отдохнуть ради близнецов.       День приближается, с каждой секундой становясь всё ближе. Она постепенно начинает осознавать, в чём будет заключаться её новая жизнь, но это не значит, что она так же рада этому, как, кажется, Экко.       Жанна, что бы она делала без Экко?       Он больше всех рад близнецам; его руки постоянно лежат на её животе, он уделяет ей особое внимание в те редкие моменты, когда у него нет дел, всегда замечает, если ей некомфортно или она пытается подавить желание.       Совсем скоро они переедут жить вместе, чтобы облегчить ту часть, которая связана с фактическим воспитанием близнецов .       Поджигатели соглашаются позволить ему продолжать строительство, чтобы он мог переехать к Джинкс, и должно пройти больше времени, прежде чем эти чёртовы комнаты будут готовы, но конечно же, они как пчёлы, работают слаженно, чтобы подготовить этот маленький домик до того, как Джинкс передумает жить с Экко. Вскоре она собирает все свои вещи, оставляя комнату на попечение Вай, и переезжает к Экко.       Она впервые заходит внутрь, и до неё доходит, насколько — уютно — всё это выглядит прямо у неё в груди.       Экко обнимает её сзади за талию, его руки ложатся на её шестимесячный живот, и он довольно вздыхает, прижавшись к её коже.       — Считай, что это начало новой жизни, — говорит он, и его голос полон мечтаний о будущем. Джинкс вытягивает шею, чтобы встретиться с ним взглядом, и необузданная радость на его лице заставляет её покраснеть.       Она этого хотела. Конечно, хотела; она сказала ему, что готова переехать к нему, так почему же неуверенность высовывает свою уродливую голову прямо у двери?       Возьми себя в руки, — ругает она себя, — Это то, чего ты хотела, перестань чувствовать себя виноватой из-за того, что взялась за это.       Джинкс делает несколько шагов вперёд, и, хотя смотреть особо не на что — пока что — она улыбается.       — Я могу с этим поработать, — бормочет она скорее себе, чем Экко, который стоит рядом. — Понадобится несколько слоёв краски, может быть, ещё какие-нибудь украшения. Но сойдёт. — Джинкс поворачивается к нему, уже осматривая пустые стены, и он решительно кивает.       — Я принесу тебе краску позже, ты же должна отдыхать, — замечает он.       Джинкс издает долгий страдальческий вздох, скорее для приличия, чем по необходимости, и забирается на кровать под его пристальным взглядом.       Приближается третий триместр, и, как только она перешагнет семимесячный рубеж, близнецы должны будут появиться на свет со дня на день. Доктор Рэй сказал, что многоплодная беременность не всегда протекает до конца, и это её беспокоит.       Она ест. Она клянется, что ест. В ее костлявых конечностях стало больше мяса, а в груди стали более округлыми, так что она определенно на пути к выздоровлению, но этого недостаточно. Совсем недостаточно.       Док Рэй старался говорить мягко, но даже Джинкс могла понять, что её тело не похоже на тело шестимесячной беременной женщины. Если это означало осложнения для близнецов, она не знала, но молилась Жанне, чтобы это было не так.       Она живёт с Экко, и дни не перестают идти.       В какой-то момент близнецы начинают пинаться сильнее, энергичнее. Экко зачарованно наблюдает за каждым их толчком, но Джинкс приходится стискивать зубы и делать вид, что её это не пугает.       Чаще всего она задаётся вопросом, когда же она почувствует тот материнский инстинкт, о котором все говорят, ту безусловную любовь, которую она должна испытывать. То, что Экко уже чувствует к близнецам с тех пор, как узнал об их существовании. Она не осмеливается поднимать эту тему, просто делает вид, что согласна с ним, чтобы сохранить мир.       Когда её живот становится слишком большим препятствием для того, чтобы проводить время на ногах, изготавливая и планируя всё необходимое для Поджигателей оборудование, она решает проводить время, раздражая Вай и составляя чертежи для таких нелепых вещей, которые, как она знает, не смог бы изготовить даже Пилтовер со всей своей хекс - техникой.       Однажды Вай заглядывает через плечо Джинкс, когда они сидят на улице под утренним солнцем перед тем, как Вай должна будет отправиться выполнять свои обязанности с Поджигателями. Джинкс так увлечена попытками закончить чертёж, что не замечает, как та подошла слишком близко.       — Знаешь, в этом есть большой потенциал, — мягко говорит Вай, сжимая плечо сестры.       Джинкс усмехается. Это всего лишь мечта, а мечты редко сбываются.       — Это просто принятие желаемого за действительное, — бормочет Джинкс, опуская руку, но Вай лишь упрекает её.       — Все великие идеи начинались именно так, — комментирует она, ставя стакан с соком на маленький столик рядом с собой. — И эта может пригодиться, если договор будет успешным.       На это Джинкс недоверчиво смотрит на Вай.       Мирные переговоры были… Зашли в тупик, насколько было известно всем. Пилтовер не хотел отпускать Заун по очевидным причинам, а зауниты отказывались работать на них на любых условиях. Севика пока не смогла добиться какого-либо прогресса, по крайней мере, насколько им было известно. Кейтлин иногда заходила, чтобы узнать, как у всех дела, и приносила контрабанду, чтобы помочь им, чем могла. Она не особо распространялась о происходящем, потому что ничего не происходило.       Кейтлин была готова отказаться от независимости Зауна и торгового соглашения, но советники пригрозили ей, что она этого не сделает. В конце концов, они дали ей всю эту власть просто так.       Тем временем Заун продолжал бунтовать, требуя освобождения. Обрушение моста означало огромный удар по их доходам, но они привыкли выживать и в худших условиях. Люди начали уходить дальше в море, искать новые источники дохода и способы выжить.       Банды всё ещё существовали, но теперь, когда у них не было возможности обращаться за помощью к богатой элите Пилтовера, их деятельность замедлилась. Кроме того, большинство из них были слишком серьёзно ранены, чтобы причинять серьёзный вред.       Севика старалась поддерживать мир между химбаронами, насколько это было в её силах, но даже она столкнулась с трудностями.       Мечта о свободном Зауне была ещё слишком далека, но его жители уже почти ощущали её вкус, мечтая о том дне, когда они наконец освободятся от последних остатков пилтоверского контроля и провозгласят свою независимость.       — Если это когда-нибудь произойдёт. При таком темпе близнецы тоже не увидят освобождённый Заун, — говорит Джинкс, всегда настроенная позитивно. Вай не перестаёт улыбаться, по крайней мере пока. Кажется, с тех пор, как они снова вместе, она не перестаёт улыбаться.       — Не теряй веры, Пау-Пау. — Она взъерошивает её волосы, несмотря на протесты Джинкс, и плюхается на сиденье рядом с ней, чтобы насладиться остатками утреннего солнца, пока оно снова не спряталось. — Ты не думала, что мы снова увидимся, а теперь посмотри на нас. Всё может случиться, — замечает Вай.       Что-то тёплое разливается в груди Джинкс.       — Думаю, да, — отвечает она, постукивая ручкой по чертежу фильтра для воды, который поможет очистить море вокруг Зауна.       Близнецы внутри неё шевелятся, словно давая Вай повод. Она фыркает, решив проигнорировать их мнение. У них будет время поспорить с ней за всю жизнь.       Вместо того чтобы обратить внимание на близнецов, она возвращается к своим утренним делам: раздражает сестру.       В данный момент Вай наблюдает за Айей, которая делает утреннюю пробежку вокруг базы, сосредоточенно, как лазер, глядя под ноги.       Джинкс не совсем уверена в том, что происходит между её сестрой и бывшим парнем, но что-то происходит, в этом она уверена, если судить по тому, как Вай вздыхает, словно ей снова шестнадцать.       Она признаёт, что приятно видеть, как к её сестре возвращается молодость. Даже если она расстраивается каждый раз, когда ей приходится общаться с ней и Айей, а её сестра теряет все высшие когнитивные способности.       Джинкс не думает, что когда-либо видела человека, который был бы таким неуклюжим, как Вай, когда она пыталась похвалить новые косички Айи.       — Тебе стоит набраться смелости и пригласить её на свидание, — говорит Джинкс через мгновение, делая вид, что ей всё равно, и потягивая сок.       Если бы Вай что-то пила, она бы сейчас поперхнулась.       — О чём ты говоришь? — спрашивает Вай, глядя в другую сторону. Джинкс протяжно вздыхает.       — Не ври мне, я ещё помню, как ты была влюблена в девчонку, которая работала за барной стойкой, и заставляла меня играть с её младшей сестрой, чтобы у тебя был повод с ней поговорить, — напоминает ей Джинкс и громко смеётся, когда сестра толкает её через стол, а её щёки краснеют, как и волосы.       — Заткнись! Как ты это запомнила? Тебе было девять!       — Когда твоя сестра спотыкается на ровном месте из-за самой крутой девчонки в округе, роняет на землю всю свою картошку фри и предлагает эту самую картошку девчонке, потому что, если мне не изменяет память, «она выглядит так, будто ей это понравится», ты никогда этого не забудешь. Это отличный повод для издевательств.       Вай стонет громче, чем Джинкс считала возможным по человеческим меркам.       — Я запаниковала! Она смеялась надо мной!       — И я тоже, — говорит Джинкс, икая от смеха. Видя, как Вай беспокоится, она никогда не сможет не рассмеяться.       Щеки Вай надолго остаются такими же красными, как ее волосы.       В тот день она не приглашает Айю на свидание, но Джинкс ставит ей ультиматум, пока она не возьмёт дело в свои руки. Вай не воспринимает это всерьёз, но это не проблема Джинкс.

***

      Дни и недели сменяют друг друга.       Джинкс не может поверить, что близнецы продолжают расти внутри неё, раздвигая её органы, чтобы поместиться. Её тело постоянно ноет от боли, которую причиняет рост двух организмов внутри тебя, и она не может спать по ночам.       Похоже, у Экко есть телепатия или какая-то психическая сила, потому что этот придурок всегда знает, когда она пытается не плакать посреди ночи.       Она думает, что ведёт себя очень тихо, переворачиваясь, пока не отдаляется от него, чтобы не плакать на его стороне подушки, но он тянется к ней, не открывая глаз, и успокаивающе гладит её по телу.       — Они снова тебя достают? — Обычно он спрашивает это сонным голосом.       Джинкс пытается не плакать из-за того, что она всё ещё считает себя недостойной его любви.       (В последнее время стало лучше; она пытается донести до своего упрямого мозга, что любили и менее достойных людей. Что она должна перестать отталкивать его, потому что теперь она может позволить себе быть уязвимой. Экко принадлежит ей. Наконец-то принадлежит ей.)       Однако чем больше становится её живот, тем больше она ограничена в движениях, и время её на исходе.       Они родятся совсем скоро, а она не чувствует себя готовой — не тогда, когда она всё ещё не может почувствовать ту любовь, о которой все говорят. В лучшем случае она заботится о них, желая, чтобы они были здоровы и росли в мире.       Экко — любящий родитель для них обоих. Он строит им кроватки голыми руками, когда им исполняется семь месяцев, забивая гвозди и стуча молотком в сырую зимнюю стужу.       Джинкс наблюдает за ним с порога их маленького дома, сидя в кресле-качалке. Она чувствует себя чёртовой бабушкой, но эта штука так хорошо помогает при больной спине.       Дорогая Жанна, наверху, она забыла, какой у неё горячий парень.       — Может, нам уже пора их покрасить? — внезапно спрашивает он, вырывая её из пучины мыслей.       — А?       — Я думал, ты хотела, чтобы мы украсили их, когда они родятся. - поясняет он, вытирая пот с его предплечья. — Это бы сделало это более особенным. Но потом я подумал, что кроватки будут сохнуть слишком долго, и им придется спать с нами все это время, но наша кровать не такая большая...       — Я думаю, они и так хорошо смотрятся, — Джинкс прерывает его болтовню, осматривая дело рук Экко со своего места. — Если что, мы можем просто нарисовать несколько каракулей из баллончика. Но слой лака должен сделать свое дело.       Экко улыбается ей, такой яркой и солнечной посреди зимы, и Джинкс не может поверить, что её жизнь превратилась в это.       Кто бы мог подумать, что безжалостная, сумасшедшая наемница, сидящая рядом с самым опасным химбароном, однажды будет обсуждать детские кроватки и имена для малышей? Только не Джинкс, это точно.       Конечно, когда дело касается её, ничто не длится вечно, особенно мир.

***

      Это происходит посреди ночи, всего через несколько недель после того, как она достигла восьмого месяца беременности.       Её будит Экко, который уже проснулся и паникует. Когда она приходит в себя, первое, что она замечает — это лужа под ней.       Блять.       — У тебя отошли воды, — повторяет он снова и снова, его голос дрожит от беспокойства. Джинкс не знает, что ей делать, кроме как отправить его за врачом.       Логично, что она знает, как рождаются дети. Она знает, что ей будет больно, пока она не расширится настолько, чтобы они могли выйти из её вагинального канала, и всё такое. Чего она не понимала до сих пор, так это того, что это будет так больно, чёрт возьми.       В какой-то момент её разум отключается, пытаясь защитить её от невыносимых страданий, которые подразумевают рождение двух детей одновременно.       Она знает, что это больно, она чувствует нарастающую боль в нижней части живота, которая разрывает её пополам. Она знает, что кто-то прикасается к ней, уговаривает её принять разные позы, которые, как предполагается, облегчат роды, но наступает рассвет, а на руках у неё нет ребёнка. Для неё это всё чушь собачья.       Однако Джинкс не осознаёт, сколько времени она провела в муках. Это могли быть минуты, часы, дни — в её голове не осталось ничего, кроме бессвязных слов, множества рук, ощупывающих её тело, и жгучего желания, чтобы всё прекратилось.       Позже она узнает, что от её ногтей на руках Экко остались шрамы, как в тот день, когда она боялась за жизнь близнецов. Она смутно помнит, как вцепилась во что-то прочное, уткнулась в это лицом и закричала, как дикое животное.       Что-то движется вниз. Что-то давит на её вход, желая выйти наружу. Единственное слово, которое понимает Джинкс — это «тужься».       Толчок. Она что-то кусает.       Толчок. Еще один гортанный крик из глубины ее грудной клетки.       Толчок. По её бёдрам стекает жидкость.       Я вижу приближающуюся голову.       Этот голос звучит чётче, но этого недостаточно, чтобы вывести её из оцепенения.       Что-то выходит из её тела; она чувствует себя опустошённой в тот момент, когда это скользит вниз, касаясь её бёдер.       На мгновение воцаряется тишина.       А потом…       Пронзительный крик разрывает тишину в комнате. Он пробивается сквозь пузырь, окутывающий голову Джинкс, слегка удерживая её в настоящем моменте.       Она оглядывается по сторонам и понимает, что лежит, прижавшись лицом к груди Экко. И там кровь. Много-много крови.       — Это девочка, — гордо и радостно объявляет голос.       Экко смотрит на неё со слезами на глазах, но Джинкс не может понять, почему он плачет.       — У нас дочь, Джинкс! — говорит он.       Её разум затуманен, она не может нормально реагировать. Накатывает ещё одна волна боли, и она кричит, снова прижимаясь головой к груди Экко.       — Сейчас родится другой, продолжай тужиться, дорогая, — говорит голос, и кто-то опускается на колени рядом с ней.       И она делает это. Джинкс тужится, тужится и тужится.       И ничего не происходит.       Прошло уже много времени, а второй ребёнок не появляется на свет.       — Наверное, он неправильно расположен… — говорит голос, в котором она позже узнает голос Дока Рэя.       Джинкс понятия не имеет, что это значит.       — Что нам теперь делать?       — Не думаю, что ей это понравится, но это единственный способ проверить.        Джинкс моргает. Они говорят о ней?        — Держи её неподвижно, Экко, это может быть неприятно.       Она чувствует, как руки Экко обнимают её за талию, удерживая в плену, и внезапно...       Внутри неё что-то скручивается, тянется к ещё не родившемуся близнецу и перемещает его, перестраивая её органы и вырывая из лёгких животный крик.       — Хватит! Хватит! Перестань! ХВАТИТ! — Джинкс умоляет, слёзы и сопли текут по её подбородку, она впивается ногтями в кожу Экко, пока не идёт кровь. Она пытается вырваться, но Экко крепко держит её в объятиях.       — Рука ребёнка находится в странном положении, если ты будешь продолжать тужиться, она может сломаться. Прости пожалуйста, моя дорогая. — В их голосе слышится жалость, но Джинкс всё равно дёргается и пытается вырваться, не обращая внимания на слова.       Когда то, что переворачивает её внутренности, наконец уходит, она уверена, что потеряет сознание.       Это чертовски ужасно. Все, что связано с родами — это кошмар.       В этот момент она ненавидит быть матерью, ненавидит то, что ей приходится становиться ею именно так — в полной и абсолютной боли, когда с ней обращаются как с чёртовым животным.       — Пора, Джинкс. Я вижу голову, еще раз, тужься.       В ответ раздаётся прерывистое, влажное всхлипывание.       — Не могу… Я… Я не хочу…       — Скоро всё закончится, ещё немного, — уговаривает её Экко, массируя ей спину.       Она ненавидит себя за то, что любит его настолько, что готова его слушать.       Её лицо краснеет, пока она тужится, тужится, тужится.       Вокруг неё раздаются новые голоса, сливающиеся в один. Это смутно напоминает ей каракули.       А потом, потом, что-то снова выходит из неё.       Пустота разрастается. Джинкс тяжело дышит, чувствуя, что только что потеряла часть себя.       Они молча ждут следующего крика.       Этого не приходит.       Тишина — вот что окончательно разрушает её иллюзии, заставляя с глухим стуком приземлиться в настоящем.       Джинкс оглядывается и видит, как Док Рэй раскачивается туда-сюда, весь в крови, с совершенно бледным лицом. Позади него стоит Вай, держа в руках стопку одеял, и на её лице написано беспокойство.       — Что… что такое? — говорит она, не узнавая своего голоса.       Док Рэй смотрит на неё, отчаянно пытаясь подобрать слова.       — Это ещё одна девочка, — говорит он. — Она… она не дышит.       Холод пробирает её тело.       Её взгляд скользит по маленькому тельцу, которое он держит на руках; оно маленькое, даже слишком маленькое. Глаза у него закрыты, а личико немного посинело.       Колени Джинкс подкашиваются, и она падает на холодный пол, залитый её собственной кровью. Усталость и горе сломили её слабое тело.       Экко пытается заставить её встать, но она отталкивает его в сторону и ползёт к Доктору Рэю. Он тут же подходит ближе и опускается на колени, чтобы она могла увидеть ребёнка.       Она такая маленькая, с белым пушком на голове. Её тело сотрясается от рыданий.       — Отдай её мне, — хрипло произносит она, забирая малышку из его рук, прежде чем он успевает её удержать.       Джинкс не волнует, что ребёнок весь в крови и околоплодных водах, не волнует, что её рубашка принадлежит Экко и теперь, скорее всего, испорчена. Она укачивает малышку на руках, позволяя ей прижаться головой к её груди, и гладит её по спине.       — Прошу, прости меня, — плачет она, растирая спину указательным пальцем. — Я убила тебя, это всё моя вина. Прости.       Она похлопывает её по спине чуть сильнее, раскачиваясь туда-сюда, и Джинкс слышит влажный звук.       Тишину разрывает громкий и энергичный крик, и Джинкс чувствует, как её душа возвращается в тело.       — Она жива, — всхлипывает Экко, падая на колени рядом с ней. Он берёт её лицо в свои ладони и целует так, словно она - его кислород. — У нас есть девочки, Джинкс.       — Девочки, — повторяет она, всё ещё не веря своим ушам.       Вай опускается на колени рядом с ними и молча протягивает им второй свёрток. Джинкс выглядывает из-под одеяла, у неё тоже белые волосы.       — Мне нужно её помыть, можно? — мягко спрашивает Вай, указывая на ребёнка, которого всё ещё держит Джинкс.       В глубине души она не хочет отдавать ей своего ребёнка, опасаясь того, что может случиться, если она его отпустит, но в конце концов уступает.       Она измучена, её ноги в крови, пот покрывает каждый сантиметр её тела, а из груди сквозь ткань рубашки сочится молоко.       — Экко, — говорит она, прижимаясь к нему. — Я хочу спать.       Он с обожанием целует её вспотевший лоб, нежно укачивая свёрток в своих руках.       — Отдохни пока, родная, я обо всём позабочусь.       О, как она его любит.

***

      У близнецов белые волосы Экко и темная кожа, а генетика, по крайней мере, позаботилась о том, чтобы у них были глаза Джинкс.       Они становятся отрадой для Экко; он любит Джинкс, но любовь к своим дочерям он не может выразить словами.       В первые дни жизни Вайнона и Ливия не проводят ни секунды в одиночестве; если Джинкс не кормит их грудью, Экко носит их на перевязи и берёт с собой, когда ему нужно что-то сделать на базе. Вай часто забирает их, чтобы они могли передохнуть, как и другие Поджигатели, в основном Скар и Айя. К первому месяцу жизни близнецы побывали на руках почти у всех на базе.       Однажды вечером он садится ужинать с Джинкс после долгого, утомительного дня, в течение которого он почти не помогал ей.       Кейтлин услышала новости: Севика упомянула, что ищет дочь своего бывшего начальника и хочет поговорить с ней, прежде чем окончательно подписать временный договор. Это было неожиданно, и Кейтлин поняла, что должна немедленно рассказать Экко.       Экко пытается сменить тему, но Джинкс не отвечает. Она смотрит в тарелку, помешивая рагу без особого аппетита. Близнецы воркуют в своих кроватках неподалёку.       — Джинкс? Что-то случилось? — спрашивает он, сжимая её свободную руку.       Она чуть не подпрыгивает от неожиданности, настороженно глядя на него даже после того, как понимает, что это он.       — Я просто устала. — Она вздыхает, роняет вилку и проводит рукой по лицу. — С ними сегодня было просто кошмарно. — Её тон кислый, обиженный. Это вызывает беспокойство у Экко.       Он кладёт руку ей на плечо, заставляя её посмотреть на него.       — Никто не говорил, что будет легко, бывают и плохие дни.       Экко знает её. Знает, что по тому, как она покусывает губы, опускает взгляд на тарелку и сжимает челюсти, он понимает, что она что-то от него скрывает.       — Наверное, да, — говорит она, пытаясь сменить тему на то, что Вай наконец-то решилась и пригласила Айю на свидание. На этом тема исчерпывается, и Экко забывает упомянуть о Севике.

***

      Проходят месяцы.       Близнецы растут с каждым днём, осваивая всё больше звуков и достигая новых рубежей, которые раньше казались им недостижимыми.       Ливия удивила их больше всех: она была слабой с самого рождения и маленькой по сравнению с Вайноной. Джинкс постоянно присматривала за ней, и это превратилось в навязчивую идею: она была убеждена, что её дочь может умереть в любой момент.       Чувство вины съедало её изнутри.       Если бы ты нормально питалась, если бы ты не пыталась так яростно убить их, когда они были ещё в твоей утробе, сегодня она была бы здоровым ребёнком.       Часто говорят каракули, уже не Майло и не Клаггор; теперь они принимают форму всего, чего она боится, всего, о чём она не рассказывает Экко, боясь, что он осудит её.       Потому что она не знает, любит ли она их. Не уверена, что нежность в её груди сравнима с громкой, яркой любовью Экко к ним.       Какая мать не любит своих детей? Как она может быть таким чудовищем? Это не даёт ей спать по ночам, заставляя жалеть о том, что она вообще стала матерью; если она уже не справляется с этим, то как она сможет справиться с тем, что будет дальше?       Джинкс ворочается в постели, беспокойная, обременённая грузом своих недостатков. Как и рождение, это происходит посреди ночи.       Она не спит. На самом деле она не так уж много спит; Экко говорит ей, что она должна попытаться это исправить, но ей приходится вставать каждые четыре часа, чтобы покормить каждого из них грудью, дать им отрыгнуть и переодеть, если они описаются. Экко, конечно, помогает, но не его тело зависит от них.       Её пугает тихий плач. Это не тот плач, от которого стены комнаты сотрясаются так, что ей самой хочется заплакать - он более тихий, негромкий.       Джинкс ворочается на кровати, приподнимаясь на локтях. Экко всё ещё крепко спит рядом с ней.       Что-то шевелится у неё в животе — предзнаменование того, что вот-вот случится что-то плохое.       Почти в полубессознательном состоянии она сидит на кровати, дрожа всем телом, а сердце бешено колотится в груди.       Кроватки стоят недалеко от их кровати; она может видеть, что происходит внутри, с того места, где находится. Ну, теоретически — темнота не позволяет ей разглядеть многое.       Раздаётся ещё один крик, но на этот раз голос касается её слуха, пробирая до костей.       Твоя дочь мертва, — говорит оно тихо и жестоко, — Она умерла в твоей утробе, это всего лишь самозванка.       Джинкс вскакивает на ноги и торопливо идёт, дрожа всем телом. Нет! Нет! Она не! Я слышала её крик! Она жива!       Она думает, кусая губы, чтобы не разбудить Экко.       В кроватках тихо. Обе их кроватки покрыты рисунками, которые они сделали всего несколько недель назад. Они рисовали маленьких животных и цветы. На противоположных сторонах Экко вырезал имена каждого из близнецов.       Джинкс проводит подушечками пальцев по краю, где, как она знает, вырезаны имена. Она без труда различает имя Винни, затем переходит к колыбели Ливии. Она прищуривается, наклоняясь, чтобы разглядеть рисунки, которые она сделала для своих дочерей.       Реальность вокруг неё искажается в тот момент, когда она понимает, что поверх рисунков животных на колыбели Ливии вырезаны неизвестные руны.       Она зажимает рот рукой, сдерживая крик.       Пронзительный крик разрывает ночную тишину, возвращая Джинкс в кошмар, который, как она думала, она давно забыла.       Она хватается за край колыбели Ливии; незнакомый младенец смотрит на неё глазами, такими же, как у её настоящей дочери, но в то же время такими неправильными.       Джинкс начинает плакать, прежде чем успевает осознать это.       — Нет, нет, нет, я думала, что она в безопасности! — всхлипывает она, спотыкаясь и отступая назад.       Её беспорядок будит Экко; он тут же оказывается рядом и спрашивает, что случилось — Джинкс едва может говорить из-за икоты.       — Это не… это не Ливви, она мертва! Я не… этот ребёнок не мой! Я бы смогла полюбить её, если бы это была она! — Джинкс безутешно рыдает, прячась от осуждающего взгляда Экко.       — Джинкс, о чем ты говоришь? Это Ливви. Детка, пожалуйста, просто… просто дыши. Хорошо? Дыши, мы с этим разберемся. — Он пытается успокоить ее, но младенцы начали плакать в своих колыбелях, и крик неизвестного младенца пробуждает что-то внутри Джинкс, что-то горькое.       — Нет, это не она! Я убила её! Я убила её, когда была беременна, это самозванка! — Она тычет пальцем в сторону колыбели, желая взять Винни на руки, чтобы защитить её от незваного гостя, крадущего её молоко и внимание мамы.       Прежде чем ситуация обостряется ещё больше, Экко бежит включать свет, и словно пелена спадает с её глаз.       Руны исчезли с колыбели. Джинкс чувствует, как воздух покидает её лёгкие.       — Там было… мне показалось, что я видела… — Затаив дыхание, она подходит к колыбели и осматривает её изнутри. Ливия кричит во всё горло.       Чувство вины сжимает её горло своей уродливой рукой, пока она не начинает задыхаться.       Она только что сказала самые мерзкие вещи о своей малышке, не узнала её только потому, что было темно.       Что ты за чудовище такое? Тебе не стыдно?       — Прости, — всхлипывает она, доставая Ливию из кроватки и прижимая её к груди. — Прости, малышка, я не… я думала…       Экко кладёт руку на изгиб её спины, успокаивая её. Он ничего не говорит, когда берёт Вайнону из колыбели и прижимает к груди.       Когда близнецы замолкают, их окутывает неловкая тишина.       Она слишком много говорила, и всё не то.       Вот оно. Теперь, когда он знает, что ты представляешь опасность для детей, он навсегда тебя бросит.       Джинкс тихо всхлипывает, крепче прижимая к себе Ливию и не желая встречаться взглядом с Эккo.       Когда он говорит, она ожидает услышать уведомление о выселении — и не понимает.       — Я думаю, что на тебя и так слишком много навалилось, — говорит он слегка дрожащим голосом. — Я знаю, что был несправедлив с тобой, а ты, в свою очередь, не была честна со мной.       У Джинкс пересыхает во рту.       Экко умеет разговорить её, уговорить успокоиться, когда она на грани срыва, поддаётся тёмным уголкам своего сознания. И этот раз не стал исключением.       Они укладывают близнецов в их кроватки, и Экко заваривает чай. Оба знают, что не уснут, пока не поговорят о том, что у них на душе.       Джинкс разговаривает.       Она долго и упорно говорит о чувстве вины, которое засело в её теле, как паразит, и лишает её радости, которой должно быть материнство, говорит о неуверенности и страхах, которые она прячет за запертой дверью, никогда не глядя в лицо Экко, боясь того, что может увидеть в его глазах.       Когда её голос срывается от боли, Экко перебивает её.       — Я бы никогда не осудил тебя за то, что ты человек, — говорит он мягко, спокойно.       Она неохотно встречает его взгляд и видит в нём такую неистовую защиту, от которой у неё внутри всё переворачивается.       Ты его не заслуживаешь.       — То, что ты чувствуешь, беспокоясь о том, что не можешь их полюбить — любовь у каждого человека выглядит по-разному. Не стоит сравнивать мою любовь к ним с твоей. Тот факт, что ты так заботишься о них, о маленькой Ливви, уже говорит о том, что ты их любишь, — говорит Экко, успокаивающе поглаживая её запястья.       Ей трудно снова не поддаться чувству вины, потому что, что она сделала для Экко, кроме как создала ему проблемы?       — Я просто хочу всё делать правильно, — признаётся она, подавленная.       — Так и будет, я в этом уверен, и я всё время буду рядом с тобой. — Экко улыбается ей, уставший от недосыпа и вихря эмоций, но блеск в его глазах ничем не отличается от обычного.       Джинкс чувствует, как её сердце наполняется любовью к нему.       Не в силах должным образом выразить свои чувства, она обхватывает его лицо ладонями и медленно целует, надеясь, что мягкость её губ скажет всё, что она хочет сказать.

***

      После их разговора всё меняется — к лучшему.       Экко уделяет особое внимание Джинкс, замечая малейшие изменения в выражении её лица. Он берёт за правило связываться с ней, узнавать, где она, и встречать её там в те дни, когда её зрение ухудшается.       В последнее время им очень помогают Вай и Айя — они по очереди оставляют близнецов ночевать у себя, чтобы Джинкс могла спать больше четырёх часов, составляют ей компанию днём, когда Экко слишком занят, чтобы помогать ей, и даже выполняют часть домашних дел, чтобы облегчить ношу Джинкс.       Для него всё ещё странно, что его бывшая девушка теперь встречается с его невесткой, но Айя счастлива как никогда, а Вай просто сияет каждый раз, когда говорит об Айе или находится рядом с ней, так что он не злится.       Они заслуживают счастья, честно говоря. Он рад, что они часть его семьи.       Джинкс до сих пор не вернулась к изготовлению оружия — если честно, Экко не думает, что она этого хочет, но они об этом не говорили. По крайней мере, пока.       Слишком много всего происходит: мирный договор буксует, нижний город пытается выжить, а их новые миссии заключаются в том, чтобы помогать восстанавливать дома и саботировать торговлю мерцанием, разрушая фабрики.       Это по-прежнему серьёзная проблема, после того как столько людей были смертельно ранены. Но у Севики, похоже, больше мозгов, чем у Силко; ходят слухи, что новые партии разбавлены, это лишь часть того, чем когда-то был шиммер. Не такой вызывающий привыкание, но всё же исцеляющий.       Экко не нравится Севика, но если эта женщина предпримет необходимые шаги для решения проблем с зависимостью, которые свирепствуют в трущобах, то он не станет жаловаться.       Жизнь продолжается. Вскоре близнецам исполняется семь месяцев, и он не может поверить, как всё изменилось.       Он открывает дверь в их дом и видит, что она сидит в кресле-качалке, которое он для неё смастерил, и кормит грудью Вайнону, а Ливия лежит на диване неподалёку от неё. Джинкс улыбается ему, уставшая, но спокойная, довольная.       Экко клянется, что готов плакать от радости.       — С возвращением домой, любимый, — шепчет она, подставляя губы для поцелуя. Он дарит ей долгий, глубокий поцелуй. — Мы скучали по тебе, — выдыхает Джинкс ему в губы.       — Ты даже не представляешь, как сильно я скучал по тебе, — отвечает он, хотя его не было дома меньше двух часов.       Экко обнимает Ливию и садится, чтобы поговорить со своей девушкой.       У него есть разговор с Джинкс о том, что Севика активно её ищет; на прошлой неделе люди, работающие на неё, искали Джинкс по всему Нижнему городу. Теперь, когда ей доверяют, ей разрешили выходить, но она уже давно не пользовалась этой привилегией.       Когда Кейтлин пришла всего несколько дней назад, она принесла с собой важные новости. Экко знает, что больше не может откладывать это.       — Помнишь, как Севика ведёт переговоры с Пилтовером? — говорит Экко, внезапно меняя тему. Джинкс замирает, не вынимая грудь, из которой течёт молоко. Вайнона крепко спит, напившись молока.       — Да, а что? — напряжённо спрашивает она. Экко резко вдыхает.       — На днях заходила Кейтлин, у неё есть новости, которые могут нас заинтересовать, — начинает он, подпрыгивая на месте. Джинкс подталкивает его локтем. — В переговорах произошёл перерыв. Помимо независимости, Севика требует, чтобы все научные машины и инструменты, которые Пилтовер изготовил из минералов в заунских шахтах, были привезены сюда. Она хочет открыть исследовательскую лабораторию в нижнем городе.       Это выбивает весь воздух из её лёгких.       — Что? Ты серьёзно?       — Смертельно. Пилтовер хочет контролировать лабораторию, чтобы убедиться, что мы не производим опасное оружие, но она хочет назначить кого-то из Зауна. — Экко собирается с духом и глубоко вздыхает, прежде чем сбросить эту пресловутую бомбу. — Джинкс, она упомянула тебя во время переговоров. Она хочет поговорить с тобой о возможности возглавить лабораторию.       Джинкс бросает взгляд на захламлённый стол, где разложены её чертежи и бумаги с расчётами, наспех прикреплённые к стенам.       Где-то в беспорядке лежит чертёж очистителя воды, который он давно видел в её набросках.       Она думает о том же, о чём и он.       Дело не в том, сможет ли она руководить лабораторией, дело в том, захочет ли она руководить.       Между ними повисает тяжёлое молчание. Экко знает, что это много, но пройдёт совсем немного времени, прежде чем Севика сама начнёт бродить по переулкам, выслеживая её.       — Мне нужно посоветоваться с начальством, — говорит она, нарушая молчание и указывая подбородком на крепко спящих малышей. — Они капризничают, если я не кормлю их вовремя.       Они смеются, и Экко не скрывает, как смотрит на неё, когда она убирает грудь.       — Просто… может, подумаешь об этом? Я тоже ей не доверяю, но если она говорит такое на дипломатической встрече… Может, в этом есть доля правды.       — Да, но зачем ей это? В этом нет смысла.       Экко бросает на неё недоверчивый взгляд.       — Потому что ты лучший изобретатель, которого когда-либо видел Заун, — отвечает он, и в его словах нет ничего, кроме честности. — У тебя острый инженерный ум, помимо оружия. Она права, что хочет заполучить тебя.       Впервые в жизни Джинкс не пытается опровергнуть его слова, а просто улыбается и целует его.       — Ну разве ты не прелесть? Давай, милый, помоги мне положить их в кроватки, чтобы мы могли поужинать, — говорит она, и ему не нужно повторять дважды.       Ужин немного затягивается, и Экко определенно не думает о том, что овощи слишком долго готовятся на пару, пока он лапает Джинкс за грудь во время поцелуя, который, вероятно, такой же страстный, как и вода, кипящая прямо рядом с ними.       Он мог бы привыкнуть к этому на всю оставшуюся жизнь.

***

      Джинкс обдумывает слова Экко о Севике за чашкой чая, когда это происходит.       На этом этапе своего развития близнецы стали разговорчивыми и издают самые милые звуки, от которых Джинкс воркует, как идиотка. Она постепенно привыкает к ним и принимает свою роль их мамы с распростёртыми объятиями.       Ливия особенно разговорчива; Джинкс почти уверена, что в этом она пошла в свою маму.       Близнецы лежат на животах на ковре в гостиной под бдительным присмотром Джинкс. Она потягивает свой напиток, слушая, как они болтают на детском языке, и вдруг…       — Маааааама! — Джинкс давится своим чаем.       Она широко распахивает глаза, брови взлетают на лоб. Ливия смотрит на неё, бормоча что-то бессвязное.       — Ты сказала то, что я думаю, Ливви? — спрашивает она, прекрасно понимая, что ребёнок не может ей ответить.       Ливия просто смеётся тем высоким смехом, каким смеются дети, и...       — Маа-а-а! Ма-а-а-а-а!       Джинкс чувствует, как сердце выпрыгивает у неё из груди от переполняющей её нежности к дочери.       Она тут же опускается на колени, чтобы взять её на руки, и плачет от счастья.       — Ты сказала «мама»! Ты любишь меня! — всхлипывает она, прижимая малышку к груди. Ливия почти сразу же начинает покусывать ткань её рубашки.       Экко появляется как раз в нужный момент, хотя, увидев её плачущей, он думает, что случилось что-то плохое. Джинкс лишь качает головой, улыбаясь сквозь слёзы.       — Она сказала «мама», я ясно слышала, — говорит она ему, и улыбка, которая появляется на лице Экко, бесценна.       В тот момент ничто другое не имело значения. Ни то, что люди Севики ищут её, ни то, что переговоры о независимости застопорились на несколько месяцев, ни даже то, что Джинкс до сих пор мучается, гадая, вырастут ли её дети в безопасной среде, которую она для них хочет создать.       Нет, в тот момент всё, о чём она думала — это как ухватиться за своё счастье обеими руками, не дать ему ускользнуть, заставить его свить гнездо в её грудной клетке. Она знает, что совершала плохие поступки, что такая жизнь в блаженстве не должна быть возможной для такой, как она, но радость, которую она испытывает, делает её эгоистичной.       Она заслуживает эту жизнь. Она пролила за неё кровь, валялась в грязи и бросала вызов всем невзгодам. Она заслуживает того, чтобы слышать, как её дочери говорят «мама», заслуживает того, чтобы мужчина целовал её так, словно она единственная женщина, которую он когда-либо любил — всего этого.