Отголоски и тепло под пальцами

      Тяжёлая доска едва поддалась, чтобы сдвинуться с места. Рейн выдохнулй и чуть размял оцарапанные пальцы. Ветхая крыша из картона и пары дырявых одеял сильно пострадала после последнего дождя. Мокрая ткань и расслоившиеся коробки больше не помогали сохранять сухость и крупицы тепла в импровизированном укрытии. Нужно было их снять, распрямить и понадеяться на то, что солнечная погода продержится достаточно долго, чтобы спасти с трудом добытые материалы.              Приход весны выдался на редкость тёплым. Снег давно сошёл, а мороз перестал жалить открытые участки кожи, вызывая боль и онемение. Больше не нужно было искать ночлега в подвалах или на чердаках, каждый раз ожидая наткнуться на кого-нибудь. Они пережили эту зиму.              Потянувшись вверх и встав на носочки, Рейн схватился за влажную ткань и осторожно потянул на себя, стараясь не порвать, та поддалась не сразу, цепляясь за неструганные доски с грубыми щепками и торчащие гвозди. Немного усилий, ворчаний под нос и усталого пыхтения, после чего одеяло, наконец, сползло вниз, падая холодной тяжёлой кучей. Пахло сыростью и затхлостью. Коробки свалились следом, но их, казалось, уже было не спасти, расползшаяся масса выглядела разорванно и бесформенно.              Повесив покрывало на ветку и убедившись, что то не слетит, Рейн спрыгнул с дерева и осмотрел доску, которую ранее отодвинул. Та выглядела слишком плохо, тёмные пятна расползались по рыхлой поверхности, покрытой трещинами. Концы стёрлись в труху. Запах гниения противно щипал в носу. Нужно было от неё избавиться и позже найти что-нибудь попрочнее. А пока пускай та полежит в стороне.              В животе болезненно сдавило. Рука легла сверху и чуть потёрла, будто это могло как-то помочь облегчить голодные спазмы. По опыту Рейн знал, что пока не начнётся первое головокружение и дрожь в руках – терпеть можно. Но навязчивые мысли всё равно не отпускали.              Золотистые лучи мягко пригревали, запах мокрой земли всё ещё крепко стоял в воздухе. Влажная жухлая трава пачкала подол растянутых брюк. Тучи рассосались, обнажая чистую плавную синеву. Судя по положению солнца, был полдень. Как-то поздно, Финн должен был уже вернуться. Рейн вгляделся вдаль в попытках увидеть знакомый силуэт, но на горизонте никто не появлялся. Стоило ли вообще отправлять его одного? Тот слишком долго мечтал увидеть и нарвать подснежников, наконец, дождавшись прихода весны. Но это не должно было занять столько времени.              Выдохнув и прикрыв глаза, Рейн опёрся об ствол дерева. Нарастающая в горле тревога не помогала сориентироваться. Нужно было оставлять голову холодной и смотреть на ситуацию здраво. Как взрослый. Потому что кто, если не он?              Повозившись с остатками коробок и оценив количество запасных материалов, Рейн старался отвлечься, давая себе ещё немного времени. Возможно, Финн забрёл немного глубже в лес и увлёкся собирательством. Он довольно хорошо ориентировался и имел мало шансов заблудиться. И всё же. Он ребёнок. Ребёнок, которого могло напугать всё, что угодно.              Рейн вдалбливал ему в голову два главных правила на случай, если им приходилось расставаться на время. Первое – не доверяй взрослым. Не подходи к ним, не разговаривай, не слушай, не верь, ни за что не иди за ними. Это никогда не заканчивается ничем хорошим. Второе – если чувствуешь себя небезопасно – беги. Не жди, не замирай, не думай, что кто-то придёт на помощь. Мамы и папы больше здесь нет.              Следовал ли этим инструкциям Финн? Во всяком случае, старался. Рейн устало потёр веки и поджал губы. Где же он?              Спустя примерно получаса ожиданий он, чертыхнувшись, положил в карман складной нож, схватил старый потёртый плащ и, накинув на голову капюшон, отправился на поиски.              Быстрее было срезать через город. Петляя по вонючим глухим переулкам и пролезая в щели между близко стоящими домами, в которые мог втиснуться только ребёнок, Рейн вышел на площадь, стараясь не привлекать внимание. Эти улицы не редко пестрели бездомными, выпрашивающими еду, в том числе и детьми. Но маги с двумя метками слишком редкие, чтобы этого никто не заметил. Следовательно, шансы попасть в беду могли возрасти.              Задумавшись, Рейн врезался в кого-то и, резко отскочив, на всякий случай сжал нож в кармане, но получил только презрительный взгляд и парочку оскорблений.              Пройдя по обочине, он направился к окраине леса и, пробираясь по открытому пространству, свернул вглубь по знакомой тропе. Деревья выстраивались гуще, переплетая длинные ползучие тени со слепящими, как отсветы на воде, солнечными бликами. Пахло хвоей и смолистой древесиной. Под ногами проседал и чавкал мох, путанная серая трава цеплялась за одежду, оставляя влажные капли расползаться по ткани. Было тихо.              Наконец показалась поляна, полная аккуратных, белоснежных цветов, склонивших в поклоне хрупкие сомкнутые лепестки, выделяющихся на фоне бледной, только набирающей силы растительности. Именно сюда они ходили в начале весны, чтобы нарвать первых подснежников. Но, глядя на целостные стебли и густо разросшиеся соцветия, напрашивался только один вывод. Финн здесь не появлялся.              Тело напряглось, отвратительное предчувствие царапнуло горло, ногти больно впились в ладони. Его нужно было найти. Быстро.              Каким путём он шёл? Где мог остановиться? Что могло случиться? В голове рисовались разные варианты событий и каждое из них заставляло крепче сжать зубы. Лес, город, площадь, дорога через поле. Нужно было проверить всё. Рейн побежал.              Прохожие оборачивались и глазели, перебрасываясь комментариями. Капюшон давно слетел с головы, чтобы была возможность лучше осмотреться. Финна нигде не было. Обшарив даже самые глухие переулки, Рейн медленно терял почву под ногами, чувствуя, как та расползается, затягивая в липкую холодную грязь. Сдерживаемая паника застучала в висках, вырывая из реальности, словно всё это происходило с кем-то другим.              Вечер медленно оседал, как вязкая кофейная гуща на дне чашки, вымазывая небо в кислотно-бордовый с белёсыми разводами, напоминающими кривые, хаотично разбросанные по коже шрамы.              Рейн остановился, стараясь взять себя в руки и глубоко втянул воздух в горящие лёгкие. Ладонь потянулась к волосам и больно дёрнула за отросшие пряди, насильно вытаскивая себя из спутанных хаотичных мыслей и слепящих эмоций. Нужно было успокоиться. Оставался ещё вариант. Финн мог за это время вернуться в их маленькое убежище. С ним всё в порядке. Сердце стучало. Кому нужно было помолиться, чтобы это было так?              Ноги принесли к неустойчивой деревянной постройке с открытой крышей. Глаза уставились в землю, боясь заглядывать внутрь.              – Будь там, будь там, – едва вырывающийся изо рта шёпот пытался вернуть решимость.              Рейн пригнулся, опуская голову и рассматривая внутреннюю часть укрытия. Пусто.              Оседая на землю, он уставился в одну точку. Минутная пустота заставила неметь холодные пальцы и зарыться ногтями в землю, сжимая горстями влажную плотную почву. В голове что-то оборвалось, отбрасывая искрящиеся оголённые провода.              А потом появилась злость. Вспыхнула, как подожжённая солома. Свело скулы, зубы впились в губы. Кулак встретился с деревянной доской, заставляя опасно пошатнуться некрепкую конструкцию. Костяшки обожгло болью.              Зачем он вообще отправил Финна куда-то одного? Чем он думал? Какой дурак.              Ещё пара ударов обрушилась на хрупкое убежище. Что-то глухо треснуло, возможно, одно из креплений. Но это уже не имело значения. Если Финн не найдётся, что вообще могло иметь значение? У Рейна больше ничего не было.              В конце концов, накрыла слабость, разливая усталость и делая неустойчивыми собственные ноги. Спазмы в животе болезненно скручивали всё внутри. Нужно было продолжить поиски. Эмоции не помогут, только действия.              Но как только Рейн приготовился идти, уши уловили едва различимый шум шагов. Он обернулся, оглядываясь по сторонам, и, наконец, наткнулся на маленький, медленно приближающийся силуэт.              – Финн! – он крикнул так громко, что почти испугался своего голоса, и резко двинулся навстречу, подбегая и едва не сбивая с ног, обхватывая руками.              Крепко сжав тёплое тело, Рейн уткнулся носом в макушку, знакомый запах принёс столько облегчения, что в голове стало мутно и ослепительно-бело. Чужие ладони обняли в ответ, смыкаясь на спине, нос уткнулся в грудь, прячась в слоях одежды.              – Где ты, чёрт возьми, был? – Мучающий вопрос наконец вырвался наружу.              В ответ что-то невнятно пробормотали, стискивая сильнее. Трясло. Не понятно, кого из них. Но главное было, что Финн здесь, в руках, живой.              Они простояли так несколько минут, пока что-то не зашуршало. Рейн удивлённо приподнял брови, чуть отстраняясь. Между их телами застыл маленький, крепко зажатый в пальцах помятый мешочек.              – Я просто… – начал Финн, не поднимая головы, – искал кое-что очень важное.              Он замялся, а потом выдохнул, будто предвещал что-то очень волнительное, и выпрямился, протягивая то, что держал в руках. На лице заиграла улыбка, яркая, широкая, такая искренняя. С ямочками на впалых щеках, прищуренными уголками глаз, разбросанными по носу бледными веснушками. С радостью, предвкушением, маленькими искрящимися звёздами на дне зрачков, как луной над ночным озером, и трогательной детской чувственностью.              – С днём рождения, брат!              На ладонях Финна лежала упаковка помадки из патоки с красивой нежно-кремовой лентой. Свежая, на вид такая воздушная и мягкая, словно сделанная считанные часы назад. Такую когда-то готовила мама, заливая сладким ароматом всю кухню, раскладывала на звенящие тарелки, наливала два стакана тёплого молока и звала к столу.              Рейн почувствовал, как рот наполнился слюной, услышал мелодичный голос матери в голове, проглотил ком приятных воспоминания из прошлой жизни. И не мог пошевелиться. Всё оцепенело и похолодело. Из лёгких не вышло воздуха, внутренности скрутило от ужаса.              Финн застыл, ожидая реакции. Улыбка не сходила с лица. На подбородке застыла шершавая запёкшаяся кровь из лопнувшей у самого краешка рта губы. На щеке, ближе к левому глазу начал расползаться отёк, наливаясь пурпурным. Из-под рукава на запястье виднелся начинающий синеть след широкой ладони. Рейн думал, его стошнит. Или он кого-нибудь убьёт. После пребывания в домах родственниках подобное было не впервые, и с каждым разом он ненавидел взрослых всё сильнее.              – Откуда? – Тон был ровный, чтобы не испугать.              Глаза убежали от ответа, скосившись куда-то в сторону.              – Ты его украл?              Финн неуверенно кивнул, едва шевеля головой.              – Продавец разозлился. Но я убежал. Всё в порядке.              – О чём ты думал? – Голос немного надрывался, ломаясь на звуках, выдавая испуг. – Что было бы, если бы ты не вырвался? Если бы тебя сильнее избили? Если бы у… – последнее слово застряло где-то меж языком нёбом.              Финн надул щёки и поджал губы, будто собирался заплакать, но вместо этого тихо и немного обиженно выдал:              – Я просто хотел сделать для тебя что-то особенное. Подарить то, что понравится. Запомнить этот день. Как раньше.              Рейн не нашёл, что на это ответить. Он устал повторять, что как раньше никогда не будет. И в то же время… Насколько Финн действительно хотел сделать ему приятно, что, будучи зашуганным ребёнком, боящимся каждого постороннего звука и резкого движения, решился на воровство, прекрасно понимая, к каким последствиям может привести подобный поступок? Чего можно желать настолько сильно, чтобы рискнуть испытать боль, которую так ненавидишь? И, глядя в глаза, полные растерянности и попытки защитить собственные крупицы решимости, Рейн шумно выдохнул, сдаваясь, и ответил:              – Я бы даже не вспомнил.              Финн тут же оживился.              – Я всегда помню!              – Знаю. Спасибо.              Наконец, протяну руку и взяв смятый пакетик, перевязанный красивой ленточкой, Рейн принялся его разворачивать. Кубики помадки местами потрескались и посыпались. Видимо, в процессе побега, но всё ещё выглядели восхитительно, а от запаха сдавливало пустой живот.              Они забрались в укрытие и уселись на расстеленные газеты. Рейн схватил кусок ткани и, аккуратно взяв Финна за подбородок, принялся вытирать засохшую кровь. Потом попросил его снять кофту и рубашку, осматривая на наличие других травм, но их, к счастью, не обнаружилось.              Разделяя сладкое угощение и прикрывая глаза от наслаждения, они ловили радость момента. Финн улыбался, ложился головой на колени и обнимал за живот, прижимаясь. Рейн гладил его по волосам, перебирая пальцами чёрные и золотые пряди.              Маленькая идиллия казалась короткой, прозрачной, хрупкой и такой драгоценной. Не умещалась в руках, высыпаясь сквозь пальцы, шептала, как ветер в поле, и разбивалась об землю капелькой росы.              Когда стало темнеть, Финн захныкал. Потому что он ребёнок и ему больно. Рейн искал что-нибудь, что можно было приложить к синякам. А после, обнимая брата и разглядывая звёзды под открытой крышей обещал себе, что когда-нибудь всё станет иначе.              Когда-нибудь у них будет безопасное место, которое можно назвать домом, тёплая постель и еда.              Когда-нибудь у Финна будет нормальная жизнь, которую он заслуживает.              Рейн сделает для этого всё.       

***

      Пробираясь сквозь узорчатые занавески и разрисовывая простыни в резные кружева, тёплые золотистые лучи пригревали, заставляя хотеть ещё сильнее укутаться в мягкое хлопковое одеяло, зарыться носом в подушку, сомкнуть глаза и прижать к себе тело рядом, слушать чужое ровное дыхание, чувствовать, как волосы щекочут подбородок. Рейн вытянул руку и нащупал пустоту. Провёл ладонью по остывшей подушке, поморщился и недовольно приподнял голову, щурясь от яркого солнца. На кровати рядом никого не было.              Часы показывали неприлично много времени для человека, который всегда просыпался рано. Ночь выдалась довольно активной, а редкий свободный выходной дал усталости шанс заявить о себе. Присев на кровати, Рейн зевнул и зачесал волосы рукой.              Дверь была приоткрыта. Прислушавшись, можно было уловить шевеления неподалёку. Стоило задуматься об этом, как в комнату вошли, мягко ступая в тёплых белых махровых носках.              – О, ты проснулся, – заметил Финн и мягко улыбнулся, внося тонкий керамический поднос с чашкой ароматного горького кофе и тарелкой тыквенного печенья. Он присел рядом на кровати, забираясь с ногами и передал ношу. – Завтрак в постель для именинника.              – Сегодня? – удивился Рейн и попытался сопоставить даты в голове. Перед глазами замелькали рабочие отчёты, которые он подписывал вчера, в попытках воссоздать числа на них.              – Да. Мне, кажется, уже не стоит удивляться тому, что ты этого не помнишь.              Рейн поблагодарил и взял предложенный завтрак. Домашняя выпечка Финна была восхитительна. Свежеиспечённое, ещё тёплое печенье таяло на языке, разливая во рту нежный привкус мускатного ореха, имбиря и, кажется, гвоздики.              На него внимательно смотрели два персиково-лимонных глаза с вкраплениями солнца, чуть щурясь от яркого света, разливающегося из окна. На Финне была домашняя растянутая футболка и чёрные короткие шорты, красиво облегающие стройные бёдра.              Крепкий кофе приятно обжёг горло, терпко оседая теплом внутри и прогоняя сонливость.              – Ты что-то задумал на сегодня? – спросил Рейн, чувствуя, как чужие пальцы щекотно проходятся по его голой спине, что-то вырисовывая.              – Возможно. – Ладонь легла на поясницу, чуть похлопывая, едва касаясь. – Нужно вытащить тебя из бесконечного круговорота работы и немного отметить. Ты, я. Можем позвать Макса, если хочешь. Или кого-нибудь из коллег.              – Никаких коллег. – Рейн поморщился, отодвигая поднос на прикроватный столик.              – Как скажешь, – хихикнул Финн и опустил голову на подушку рядом. – В любом случае, сделаем, как ты захочешь. Я приготовил пару подарков, но о них позже.              – А кролики?              – Вычесаны и накормлены. Я обо всём позаботился, чтобы ты мог поспать подольше. – Он потянулся ближе, обнимая за шею и тепло прижимаясь. Пальцы прошлись по волосам, разглаживая утренний переполох на голове. Губы коснулись краешка рта, оставляя влажный след.              Обнимая в ответ и наслаждаясь маленькими поцелуями на лице, Рейн на минуту задумался о том, как подобные праздники проходили раньше. С родителями, в домах родственников, на улице. Финн всегда старался привнести искру радости в его жизнь, даже если окружение и ситуация в целом не давали позволить себе подобной роскоши. Маленькие найденные безделушки, тортики с красивыми надписями, слепленные из песка, всё что угодно, лишь бы не потерять этот день в череде других. Даже в те годы, когда между ними была холодная пропасть из безразличных взглядов Рейна и резких слов держаться от него подальше, Финн всё равно присылал небольшие подарки и письма с поздравлениями, вряд ли даже рассчитывая на то, что их не отправят в мусор, не читая.              Рейн читал все.              После примирения и медленного выхода на новые, совсем не братские отношения, дни рождения стали куда более лёгким и приятным способом наконец расслабиться и позволить себе хорошо провести время. Как делало это большинство людей. Как они всегда хотели.              Финн немного отстранился, щекоча волосами щёки, и коснулся подушечками пальцев белого длинного шрама на груди, выделяющегося кривым рубцом. Старое напоминание о битве с Делизастером, которое не смогла полностью излечить магия и которое служило неким знаком того, что исход любого сражения переменчив.              Рейн забрался руками под чужую футболку, приподнимая её, гладя по бокам, очерчивая выделяющиеся рёбра. Финн всё ещё был таким худым, несмотря на то, что голодные времена давно позади. Под горячей кожей пульсировало, билось и качало кровь сердце. Запах выпечки и фруктового геля для душа задержался на одежде. Губы опустились к плечу, отодвигая ворот и засасывая кожу, ощущая, как разбегаются мурашки. Сверху раздался вздох.              Наконец, приподнявшись, они встретились глазами и, чуть приблизившись, коснулись друг друга лбами, замирая.              – Хорошее утро, – сказал Рейн, желая посидеть так подольше, разглядывая лицо напротив и ловя чужое дыхание.              Финн выпустил смешок, немного смущаясь своих порозовевших щёк. Хотелось многое сказать. Какой он красивый, как сильно он его любит, как хочет всегда держать в руках и защищать. Но слова не смогли бы передать всего. Рейн подался вперёд, накрывая губы, не прерывая зрительного контакта. Медленно, тягуче, распробывая, будто в первый раз, мягко, влажно, горячо, с привкусом горького кофе и чая с лимоном, с пульсирующей веной под ладонью, сплетающимися пальцами и сбивающимся дыханием.              Рука потянулась вверх, обхватывая левую щёку Финна, на которой к подбородку тянулась чёрная метка. Вторая, наконец, ставшая постоянной. В этом было что-то особенное, только их, как зеркальные отражения друг друга.              – С днём рождения, брат, – прошептал Финн, шумно глотая воздух.              В ответ Рейн кивнул, облизывая губы. Всё казалась до чёртиков правильным. Таким, как должно быть, пускай путь сюда и занял столько времени, пускай за него пришлось бороться, поднимаясь с самого дна. Оно того стоило.