The Immaculate Weeping Dove

Церковь встретила её тишиной. Холодной, безмолвной,напоминающей гнетущую атмосферу,как в той деревне Сайлентгроу, в которую они с астрейцами приезжали на заказ. Одри шагнула внутрь, и пыльные, слабые солнечные лучи, пробиваясь сквозь витражные окна, окрасили её пальто в блеклые оттенки красного и фиолетового. Когда-то, наверное,здесь было светло и торжественно, но теперь даже свечи в железных канделябрах выгорели до самого фитиля. До того, как это место окропили литрами человеческой крови. Пока парни были заняты “зачисткой” последователей зверя и другими нюансами, Одри не могла найти себе места, слоняясь по особняку из угла в угол,не находя покоя. Ей хотелось поехать туда, где эфемерно она будет чувствовать его присутствие. Воспользовавшись отсутствием коллег,Одри спешно собралась и вызвав такси уехала за сотню километров. Знала, что её просто так не отпустят. А сейчас,будут искать. Но разве она не имела право на уединение? Девушка медленно прошла между скамьями, кончиками пальцев скользя по резному дереву.Сюда они приезжали искать следы последователей Зверя.Здесь Малек впервые заговорил о далекой природе своей веры, и Одри тогда даже близко не догадывалась, кто перед ней.Оценщице он всегда казался странным, предельно, но она не думала, что он тот, против которого работает ее команда. Тот, который хотел её убить. Одри опустила взгляд. В её ладони лежал кулон—тот, который Синнер подарил ей в честь отвоеванной лицензии.Серебряный полумесяц. С шеи она его сняла, но в руках теребила постоянно, накрутив цепочку на ладонь. Где-то вдалеке скрипнула деревянная дверь, но внутри никого не оказалось. Это был ветер—тот самый, что гулял по руинам её воспоминаний, тот, что нёс с собой обрывки прошлого. Она сжала кулон крепче. Горе. Должна ли она скорбеть? Должна ли плакать по тому, кто был вовсе не героем, а, возможно, её самой большой ошибкой? Она закрыла глаза. Малек был хищником, теневым игроком,“человеком”, чьи руки не раз были запятнаны кровью.Чудовищем. К которому тянуло, который был участлив к ней... Где-то наверху раздался звук—тихий взмах крыльев. Одри подняла голову. На тёмных балках сидела белая птица, голубка. Её чёрные глаза смотрели прямо на девушку, будто проникая в самую суть её сомнений. — Что мне делать? — прошептала Одри, не ожидая ответа. Птица вспорхнула, взмахнув крыльями, и пыль поднялась с деревянных брусьев. Она пролетела сквозь разбитое витражное окно, исчезая в утреннем небе. Одри посмотрела на кулон. Затем—на пустую церковь. Оценщица медленно опустилась на холодный каменный пол у алтаря, не обращая внимания, как грубый камень оставляет на её пальто следы грязи. Она не чувствовала ни времени, ни пространства—только давящую пустоту внутри, которая не желала наполняться ни гневом, ни горем, ни даже облегчением. За витражами клубился туман. Он стелился низко, как будто хотел пробраться внутрь, проникнуть в неё и окутать с ног до головы. Мир за пределами церкви казался чужим, нереальным—размытой картиной, которую кто-то стер грязными руками. Она провела пальцем по полумесяцу. “Я тебя верну, милая моя Одри, обещал ведь”. Последние слова Малека перед тем, как начался ад. Перед тем, как всё рухнуло. Он обещал. Он всегда говорил, что слово для него—закон. Даже когда лгал, даже когда скрывал что-то за своими ледяными усмешками, обещания Малека всегда сбывались. Он вернётся. Вернётся, несмотря ни на что. Но что, если он не может? Одри подняла голову и посмотрела в пустоту перед собой. Она не успела. Не успела спросить, не успела понять, не успела даже коснуться его так, как хотелось.В голове то и дело мелькал блеск его глаз, когда он попросил её поцеловать на удачу. Она знала, что между ними что-то было. Вопреки его насмешливому вопросу, подразумевающему отсутствие. Но теперь это что-то превратилось в туман, в обрывки недосказанных фраз, в пустоту кулона, который она сжимала в ладонях. — Ты обещал, — её голос прозвучал глухо, почти бесцветно. Тишина ответила ей. Она прикрыла глаза. Если он действительно ушёл… если это правда… что ей теперь делать? Первый удар дождя прозвучал приглушённо, словно мир ещё не решился разразиться ливнем. Капли разбивались о витражные окна, стекали вниз тонкими нитями, а туман за дверями становился только гуще.Блеклое солнце совсем пропало. Одри сидела неподвижно, чувствуя, как холод просачивается сквозь ткань её пальто, как влажный воздух делает дыхание тяжёлым. Она не знала, сколько прошло времени. Может, минуты. Может, часы. Тишина внутри церкви становилась все гуще, как будто стены сжимались, а сумерки прорастали в каждом уголке, пропитывая пространство темнотой в перемешку с красным отливом витража. Одри прикрыла веки, делая глубокий вдох. Комом в горле все стояло. По щекам, одна за одной потекли слёзы. Раскаленные, по её остывшим щекам. Она любит его. Чувство, которое так долго пряталось где-то глубоко внутри, теперь хлынуло наружу, накрыв её с головой.Будто с вдохом внутри на нее что-то надломилось, давая волю прятавшихся за семью печатями эмоций. Он не был героем. Он не был добрым. Он, возможно, никогда и не был искренним. Но это не имело значения. Она любила его. Любила его голос, в котором прятались едва уловимые нотки насмешки. Любила его взгляд,серый, цепкий, изучающий её так, словно хотел разглядеть все её секреты. Любила его присутствие, даже когда оно раздражало, даже когда она ненавидела его за то, что он был таким, каким был. Она не успела сказать ему этого. Снаружи громыхнул гром. Темнота вокруг становилась плотнее, затягивала её, почти обволакивала. И вдруг… “Если однажды ты захочешь увидеть меня снова…” Она вздрогнула. “А ты просто шепни моё имя, в темноте, так тихо...” В голове звучал его голос. С насмешкой, превосходством. Одри всхлипнула, сжимая кулон так крепко, что полумесяц врезался в её ладонь. Это глупо. Он мертв. Микаэль проткнул его копьем Лонгина. Его нет. Но всё же… Она закрыла глаза. Дыхание дрожало. Сердце билось слишком быстро. И в шёпоте, почти не слышном за шумом дождя, она произнесла: — Малек…. Тишина. После её шёпота ничего не произошло. Одри открыла глаза, затаив дыхание. Темнота церкви осталась неподвижной, даже воздух казался застывшим,будто святилище и она сама находились на рубеже скончания времен. Но ничего. Только дождь—теперь сильнее, громче. Он барабанил по крыше, стекал по витражам, наполнял пространство глухим шумом, будто мир пытался сказать ей: “Нет. Он не услышал тебя. Он не придёт.” И внутри что-то оборвалось. Она дрожащими руками схватилась за алтарь, поднимаясь. “Ты любишь его.” Эта мысль не оставляла её. Она любила мужчину, который хотел устроить на земле апокалипсис. Мужчину, чьи руки были запятнаны грехами, слишком тяжёлыми, чтобы когда-либо их смыть. Её любовь была неправильной. От этой мысли её пробрала дрожь. Как она могла? Как могла позволить себе чувствовать к нему что-то, зная, что он за одно с тем, кто грезил поглотить этот мир в темноте? Одри закрыла рот рукой, пытаясь подавить рыдания. Она не могла это вынести. Она хотела исчезнуть. Северное море ждало её. Покинув церковь, влекомая отчаянием, она направилась к обрыву. Ветер хлестал её по щекам, толкал, тянул в сторону бушующих волн. Дождь струился по лицу, смешиваясь со слезами, но ей было всё равно. Одри была решительнее чем когда-либо. Море было темнее, чем она помнила. Чёрные штормовые волны вздымались, как гиганты, разбиваясь о скалы внизу. Одри сделала шаг к обрыву. “Я встречу его за рубежом небес.” Так будет правильнее. Она не сможет продолжать жить с чувством разъедающей пустоты. Не сможет смотреть в глаза астрейцам, по чьему врагу она горевала. Не сможет оставить их. Не сможет обманывать себя. Там, где нет этой боли. Там, где можно закрыть глаза и не думать, не чувствовать, не сомневаться. Она шагнула. И тут чья-то рука схватила её за запястье. Рывок. Она рухнула назад, на промокшую землю, вырывая дыхание из лёгких. Ветер всё ещё ревел, пелена спала, и теперь всё её внимание было приковано к одной единственной вещи. К руке, что держала её. Тёплой. Сильной. Настоящей. Она подняла взгляд. И встретилась с серыми глазами. Пронзительными. Холодными. Холоднее чем порывы ветра бегущие сейчас. — Безумная девчонка, — тихо сказал Малек, сжимая её руку сильнее.