Он не может ему перечить

Тепло. Ему так тепло. Он целует его прямо в губы, не давая и шанса для того, чтобы Володя отступился. Крепко держит за щеки. Впивается тонкими губами в него, а Кризалис только и рад этому чужому теплу. Прямо с порога. С открытой дверью. Рвано, голодно, боязно. Словно прямо сейчас и они исчезнут. Исчезнет возможность поцеловаться в губы. Исчезнет возможность увидеть, почувствовать друг дружку. Володя осторожно кладет руки на стройную талию. Отвечает на поцелуй, но нежно. Аккуратно. Приземляя мужчину, успокаивая. Поэт поддается его влиянию. Хватка на лице чуть ослабевает. Володя пытается разорвать поцелуй, хоть все внутри против этого, но Поэт не даёт. Не хочет отпускать. После долгих секунд попытки отстраниться, он все же отпускает Володю. — Что? — на выдохе, раздражённо и в губы. Злится. — Дверь, — хрипит Кризалис и уже хочет потянуться, чтобы закрыть, дивясь тому, что Поэт протащил его поцелуем от двери так далеко и понимая, что все же из объятий мужчины придется выйти. Поэт выдыхает и сам отпускает его, чтобы двумя большими шагами оказаться у двери и захлопнуть её с громким грохотом. Возвращается недовольный и тут же лезет целоваться опять. Володя только за, теперь не волнуясь за то, что Кощька может убежать, а они — не завалиться на кровать с открытой в подъезд дверью. Поэт резок, взволнован и голоден. Володя пытается же его успокоить. Сделать так, чтобы все было размеренно и осторожно. Гладит по спине, цепляясь пальцами за складки белой рубашки. Поглаживает бока, отвечая на поцелуй, пока Поэт цепляется за его плечи, будто хочет разодрать до крови, впиться ногтями в мясо. Володя пытается взять инициативу на себя, чтобы хоть как-то успокоить любимого, и тот заметно размякает. Уже становится заторможенней. Мнет губы Кризалиса и правой рукой поглаживает шею. Володя открывает глаза, встречаясь с зелёным взглядом. Улыбается прямо в чужие губы и прижимает тело сильнее, обвивая талию. Поэт окончательно ослабевает. Расслабляется. Просто теряется в поцелуе, в движении рук, в спокойствии Володи. Будто тает. Они наконец-то дают друг другу передышку, хоть и выдыхают прямо в губы, словно вот-вот вновь утонут в поцелуе. Володя чувствует, как руки Поэта движутся вниз. Сначала скатываются с плеч, гладят грудь и давят прямо на трепещущее сердце. Поэт дышит глубоко. Пытается восстановить дыхание. Смотрит прямо в глаза, словно надеется загипнотизировать, но ведь знает, что это невозможно. Опускает изумрудный взгляд ниже, смотря на свои руки на теле Володи. А Кризалис и не пытается отвести глаз, всё ещё гладит по бокам. Считает большими пальцами, чуть надавливая, ребра через рубашку. Раздумывает, сможет ли он что-то приготовить для своего ненаглядного или вновь проснется в холодной постели. Даже не сразу замечает, что край толстовки задели и вот уже хозяйничают под одеждой по голому торсу. — Боже, где ты берешь эти лохмотья? — шипит возмущённо Поэт, хмурясь, а Володя только и думает, чтобы погрузить пальцы в темные и непослушные вихри, да и не собирается что-то возразить. Поэт словно продавливает кости, следит за реакцией Кризалиса, будто выслеживает, как больно может сделать. Как далеко он позволит ему зайти. Задевает, больно надавливая, недавний синяк, появившийся после очередной вылазки с Лерой, что до сих пор был фиолетово-желтым. Замечает секунду боли и вот опять хмурится. И вот как его такого не любить? — Что? Опять синяки? — волнение и тревогу пытается спрятать за раздражением более близким ему по натуре, а Володя лишь тянется к изящной шее, чтобы задеть носом, потом осторожно губами. Володя прижимается. Хочет вылизать всю кожу. Хочется забыться в этом недовольном, но чарующем взгляде. Целует осторожно в венку. Ещё раз и ещё. Не хочет останавливаться. Желает оставить след. Оставляет мокрую дорожку от языка. — Неважно... — лепечет, лишь бы любимый расслабился, лишь бы они продолжили акт любви. Володя все тычется губами в шею и чувствует, как желает привязать к себе неугомонного Поэта. Целовать, вылизывать, гладить. Любить. — Неважно... — бормочет и спускается ниже. Теперь рубашка кажется такой лишней и ненужной, Володя сдерживается, чтобы случайно её не разорвать, когда тянется к линии пуговиц. Поэт, кажется, трепещет. Снова дышит неспокойно. Подставляется под поцелуи, искренне испытывая удовольствие от мокрых следов и разгоряченного дыхания. Володя чувствует, как чужие руки сжимают его кожу сильнее, и хочет схватить, чтобы зацеловать. Залюбить до безумия, возможно, даже как в Снежневской. Сойти с ума от родного запаха. От прищура зелёных глаз. Касаний рук. Володя не выдерживает, отрывается от шеи, тянется за губами любимого. Хочет передать свои чувства. Хочет, чтобы Поэт испытывал хоть немного похожий восторг на него при виде подтянутого тела, при ощущении его присутствия. Лишь бы не ушел так быстро, как всегда. Лишь бы остался подольше. Володя все сделает. Всего исцелует. Поэт отвечает на поцелуй все так же жадно, будто не мог дождаться встречи, которую всегда выбирал сам. Это он вваливался в его квартиру. Это он рушил его покой. Это он, словно тайфун, обрушивался на Кризалиса с поцелуями и ласками, как изголодавшийся зверь. Он и только он решал, когда приходить и уходить. Владимир не мог его удерживать. Как ни просило сердце, ни кричало все нутро о том, как нужны эти глаза, голос с резкими замечаниями, но плавными поэмами, эти руки. Он просто наблюдал за тем, как руки проскальзывали в рукава рубашки. Как тонкие пальцы брались за пуговицы и продевали в дырки рубашки. Одна за другой. Володя пытался насладиться последними мгновениями с любовником, но было больно видеть, как после тот уходил, не обронив ни слова. Как пришёл, так и ушёл. Он никогда не звал его. Возможно, хотел. Иногда даже сильно. Но не звал. Поэт был свободен, и Володя не хотел хвататься за него, пытаясь подмять под себя. Он пытался насладиться секундами такими, как сейчас. Собственные руки ещё никогда не казались такими неуклюжими. Ну разве что после черепно-мозговой. Тогда он вообще был при смерти, не то что неуклюж. Но это было тогда. В далёком прошлом, если вообще не в прошлой жизни. Сейчас он пытается справиться с чёртовыми пуговицами на рубашке любимого и очень старается её не порвать. Иначе Поэт будет в бешенстве. Проходили уже. Когда он понимает, что не справляется, приходится разорвать поцелуй и злостно посмотреть на рубашку, матеря её как только можно. Володя пытается не потеряться в нахлынувших чувствах, в страсти новой встречи и сосредоточиться на пуговицах, пока слышит, что Поэт восстанавливает дыхание. Чёртов красавец. Через пару секунд тепло покидает тело, и Володя чувствует, как Поэт тихо посмеивается, путаясь в пальцах с ним, пытаясь помочь с гребанной рубахой. Они встречаются взглядами, и хочется, чтобы время остановилось. Ради того, чтобы Поэт смотрел на него дольше. Дольше помогал с неподдающимися пуговицами и пытался поцеловать в бровь. Володя и сам не замечает, как его целуют то в нос, то в скулу. Вот они уже справились с половиной пуговиц, и Поэт выдыхает в губы: — Всё, больше не могу, — и тянет руки к толстовке Володи. Поддевает края, а Кризалис, словно в первый раз, млеет от соприкосновений рук с телом и поддается Поэту, что с таким рвением и удовольствием снимает с него толстовку. — Доволен? — хмыкает Володя и целует в уголок тонких губ. Так бы и утопил его в своей нежности. — Снимай уже, — недовольно бормочет мужчина, намекая на мешающую рубашку, с которой они все никак не могли справиться. Он не может ему перечить. Не сейчас. Не здесь. Но улыбка не сходит с лица, когда уже наловчившиеся пальцы вынимают последние пуговицы из дырок рубашки. Слышит выдох и чувствует, как все внутри ухает вниз, а сердце бьётся в ушах. Кажется, его стук заполняет всю комнату. Ладонь ложится на голый торс, и Володя спешит сместить рубашку, чтобы открыть себе вид на туловище любимого. Он его любит? Можно ли назвать это любовью? А что есть любовь? Понимание и забота друг о друге? Или зависимость от чужих рук, губ и глаз, что говорили больше, чем все слова. Поэт ненавидит его, а Володя не пытается это пресечь, не мешает. Что же чувствует он к Поэту? Он и сам не в силах понять.