Так рождается тьма

Как тогда, оно хочет играть

Но роль поменялась давно ещё

Тук-тук, я взглянул под кровать

И меня испугалось чудовище

Pyrokinesis

У Вика было много секретов. Например, к двадцати пяти он ни разу ни с кем не трахался, но признаваться в таком в компаниях друзей было неправильно. Вряд ли бы над ним посмеялись в лицо, но за глаза точно назвали бы странным. У него не было проблем с раскрепощённостью или со знаниями — нет, он прекрасно справился бы с задачей доставить удовольствие своим партнёру или партнёрше, было бы желание. Желания не было. Его совершенно это не привлекало. Не хотелось. Относительно нелепых человеческих тел он не испытывал ничего, кроме дискомфорта, порой перетекающего в отвращение. Поэтому он обходился дрочкой, причём с подростковых лет (когда мог только стыдливо и неловко ласкать себя в душе или под одеялом, пока дома никого не было) исследовал разные её грани и сейчас с уверенностью мог сказать, что есть большая разница между тем, чтобы подрочить, и тем, чтобы трахнуть себя. То, чем он занимался наедине с собой, когда припрёт, кстати, было ещё одним секретом. Но это всё — праздные вещи, что-то такое, что не обязательно запирать за семью печатями, что-то такое, чем в определённых обстоятельствах даже можно поделиться (с близкими друзьями, например). Настоящую тайну, которая долгие годы скребла изнутри шкаф, Вик не мог открыть ни друзьям, ни родителям, ни даже родной сестре. У всех детей в определённом возрасте (где-то лет с четырёх и вплоть до подросткового возраста) появляется немотивированный страх тёмного времени суток — все дети воображают абстрактных чудовищ, прячущихся по всей комнате, в самых тёмных её углах, и тянущих к ним свои безобразные когтистые лапы. Некоторые, у кого воображение поживее, могут видеть их и более отчётливо — и это всё считается нормальным. И воображаемые друзья, и воображаемые монстры бесследно исчезают с возрастом. Вик, как и тысячи, миллионы других детей, кутался в одеяло по глаза и поверх его края со страхом глядел на приоткрытую дверцу шкафа, слыша дыхание тьмы, ещё плотнее подминал одеяло ногами, будто оно в самом деле могло его защитить. Вик вообще был очень впечатлительным ребёнком с хорошей фантазией, поэтому все его подкроватные монстры имели вполне себе конкретную неизменяемую форму. Все, кроме одного. С возрастом Вик постепенно привык ко всем чудовищам, которых видел ночами. Да и как не привыкнуть к тем, кого видишь постоянно не один год? Привык и очень скоро осознал, что не все из них сильнее него — некоторые, совсем маленькие, гораздо слабее и сами его боятся. Тем более, большая их часть — просто отражение его страхов, стыдных желаний, плохих мыслей, они не настоящие. Большая часть — да. Самой большой ошибкой маленького Вика было поверить словам взрослых о том, что он в силах справиться с любыми чудовищами темноты, подчинить их или уничтожить, ведь они изначально являются порождением его фантазии. Он всё ждал, когда он станет таким же большим и сильным, как папа — взрослым, который не боится темноты, потому что знает: главную угрозу в этом мире несут люди, а монстров на самом деле нет. Но Вик ещё к двенадцати годам понял, насколько же взрослые заблуждаются — настоящих монстров мало, но они существуют. На самом деле существуют. Вик столкнулся с разломом между реальностями ещё в детстве, но осознал это только когда приехал в своё двенадцатое лето на дачу к отцу. Родители к этому моменту уже развелись, поэтому Вик виделся с папой и Кирой, наверное, даже слишком нечасто. На этой даче он не был вот уже два года. Кира на неделю уехала к маме — Вик очень ждал, когда она приедет, потому что, откровенно говоря, ему было очень тоскливо: папа большую часть дня был занят работами по участку, а друзей (или хотя бы просто каких-то знакомых детей, с которыми можно погулять) у него здесь не было. Поэтому Вик чах в доме, листая книжки и залипая в телефон, но иногда бесцельно слонялся по окрестностям: по бережку протекающего рядом канала, по пустырям за дачами, а пару раз колёса старого велика выводили его полевой дорогой в лес. И в первые же несколько ночей Вик вспомнил, что его больше всего пугало в детстве — именно здесь, в отцовском дачном доме или где-то рядом, может, в лесу, обитало единственное чудовище, к которому он так и не смог привыкнуть. Оно, безобразное и не имеющее постоянной формы, насмешливо поскрипывало брёвнами чердака и дышало над ухом, стоило только закрыть глаза, засыпая в тёмной-тёмной комнате. Именно оно открыло Вику простую истину: не все монстры, которых он видит, ненастоящие. Хватало хотя бы того, что это чудовище появлялось не только ночью — да и, если уж начистоту, вообще не подчинялось привычным устоям, законам воображения. В это двенадцатое лето Вик впервые столкнулся с ним при свете дня. Середина июля выдалась ужасно жаркой. Солнце беспощадно заливало всё вокруг палящими лучами — не пожалело даже северо-восточный край Ленобласти. Вик выбрался покататься только ближе к вечеру — весь день беспомощно скрывался в прохладе дома. Папа только похихикал над тем, как он изнывал от жары, накормил его окрошкой с холодным-холодным квасом и отправил на поиски приключений. «Сейчас уже получше, — сказал он, но его загорелый торс, объятый испариной от работы под солнцем, не внушал уверенности. — Завтра вообще обещают дождь, так что иди, хоть немного витамина Д потреби, пока есть возможность, а то совсем бледный…» «…давай, приключения зовут, Виктор…» Вик крутил педали и подставлял лицо слабому ветерку, который не сильно спасал, но всё равно был приятен в тёплом воздухе. Золотой час окрашивал зелёное поле в жёлто-оранжевые цвета, и даже кожа казалась какой-то бронзовой. Из-под ворота старой белой майки выбился дурацкий крестик, который теперь болтался из стороны в сторону. Вик не верил в бога — в эпоху интернета и доступности различных научных трудов это казалось пережитком прошлого, нелепицей, но маме и бабушке было спокойнее от того, что на его шее висел крестик, а ему было совсем-совсем не трудно его носить… …Вик не верил в бога, но уже через десять минут, прижимаясь спиной к неотёсанным доскам охотничьей вышки и зажмурив глаза, шептал «Отче наш» — единственную известную ему молитву. Вокруг вышки наворачивал круги медведь. Велик Вик небрежно бросил в нескольких метрах от лестницы, поэтому спуститься и быстро уехать не представлялось возможным. Впрочем, главной проблемой было не это, а то, что медведь был не медведем вовсе. Вик видел метаморфозы: на опушку сначала выбежал лис, и только потом он стал медведем. Тогда-то он и понял, что столкнулся с главным страхом детства — и это просто вопрос времени, когда оно поднимется к нему. — С-с-спус-с-стис-с-сь… — шелестели трава внизу и листва ближайших деревьев. — Н-не с-спу-спущусь, — помотал головой Вик и продолжил бормотать молитву. — Ты ведь не веришь в того, кого сейчас просишь о помощи, — саркастично заметил вполне уже отчётливый голос, прозвучавший совсем рядом, со стороны лестницы, до которой было не более полуметра. Голос был глубокий, мужской, вполне человеческий, но Вик упорно не открывал глаза. Он только подобрал ноги к груди и сильнее вжался в доски. Пол вышки слегка скрипнул — кто бы там ни был, он забрался к нему. — Виктор, мы ведь с тобой знакомы. Почему ты боишься? — Потому что ты с-с-страшный, — выдавил из себя мальчишка, едва не рыдая. Рядом — теперь ещё ближе — раздался короткий смешок. — Когда ты был младше, ты как будто был смелее. Вик шумно вздохнул. — Ты единственный из них настоящий. И теперь я это понимаю. — Не единственный, — возразил монстр. — Есть ещё Баквит, как минимум. — Баквит меньше меня в три раза! И он безобидный — сидит себе в шкафу и плачет. Вик почувствовал, как что-то легонько, почти нежно, касается его макушки и поглаживает волосы. Он и так сидел в углу, поэтому уйти от прикосновения он не мог — Вик только сильнее зажмурился, изо всех сил сдерживая паническую истерику. Всхлипнул. — Тебе нужно быть сильным, — заметило существо. — В вашем, людском, мире важно не показывать тем, кто сильнее, что ты слабже них. — П-пожалуйста, не трогай меня, — Вик почувствовал на губах солёную влагу — разревелся всё-таки. — Я не хочу умирать. — Не хочешь умирать — беги, — последнее слово прозвучало прямо над ухом, как если бы обладатель голоса склонился к нему; касание исчезло. — Даю тебе фору в три минуты. Тик-так, мальчик. Вик в панике распахнул глаза — и никого не обнаружил рядом. Выглянув за бортики вышки, он убедился, что никого нет и на земле. Он быстро спустился по лестнице, спрыгнув, когда до земли оставалось где-то полтора метра, и пулей вскочил на велосипед. Так быстро он не гнал никогда. Заехав с поля на участок, Вик заметил прислонённую к двери дощечку — папа ушёл к соседям. Пока Вик находился в лесу, солнце уже успело пойти к закату, и в районе дач его почти скрывали макушки сосен. Не в пример жаркому дню, стало прохладно — особенно взмокшим ладоням, сжимающим руль, и плечам. Бросив велик прямо перед крыльцом, Вик залетел в дом и с грохотом захлопнул дверь. Он взбежал по лестнице к комнате, в которой спал, и чуть ли не запрыгнул в кровать, моментально укутываясь в одеяло и утыкаясь лицом в уголок между подушкой и стеной. Он несколько мгновений лежал в звенящей тишине, слыша только пульс, бьющийся в виске, и своё загнанное дыхание. А потом вдруг почувствовал, что кто-то схватил его за лодыжку. Поверх одеяла, но страх оттого был не меньшим. Вик подавил вскрик и только пискнул куда-то в себя. Это вполне мог быть папа, вернувшийся домой и решивший пошутить. Только это был не папа, и Вик это знал заранее. Подтвердило это негромкое и крайне довольное, прозвучавшее над ухом: — Поймал. Вик до сих пор поражался тому, что тринадцать лет назад он не откинулся на месте от страха. Впрочем, Моргарт — так звали это чудовище — сумел его успокоить. Методы у него были радикальные — обездвижить, схватив за руки и ноги, и дождаться, пока схваченный не устанет дёргаться — но они работали. Вик в ту их первую-не-первую встречу только через некоторое время решился взглянуть своему страху в глаза. Моргарт, как Вик и запомнил с детства, был бесформенным, как минимум постоянной формы не имел, и даже в его любимом облике был трудно описуем и практически не антропоморфен. Он словно был воплощением темноты, внебрачным ребёнком её и пустоты, антиматерии. То, что относилось к его телу, витало в пространстве комнаты тёмными сцепленными, точно молекулы, частичками, размывая границы его формы. Конечностей у него могло быть сколь угодно много — чаще всего от четырёх до шести, но иногда, при необходимости, из пустоты-темноты появлялось ещё несколько. Тело у него тоже было словно бы сплетено из какой-то тёмной паутины, но, решившись его потрогать, Вик убедился, что то, из чего Моргарт состоял, прочное, как хитин. Лицо его также было бесформенным, безобразным — только светящиеся бирюзовые глаза оставались отчётливыми всегда. У Моргарта была пасть — Вик точно знал, что в ней пугающе острые зубы и длинный язык, но присутствовала она не всегда. Словом, привыкнуть к такому было крайне и крайне трудно. Вик просился у мамы домой несколько раз, но та, как назло, нашла тысячу причин, чтобы Вик погостил у отца подольше. Когда приехала Кира, стало легче — по крайней мере, Моргарт не появлялся в её присутствии, приходил в основном к Вику перед сном. Сначала он просто подолгу сидел возле его кровати и смотрел. Потом Вик не выдержал и, со сжатой в кулак силой пройдя мимо него, вышел на улицу — как бы до наружного туалета. На деле же он дождался за деревянной коробкой Моргарта и прямо спросил, что тому нужно. Он тогда не ответил на вопрос прямо, но вполне конкретно сказал: «Ты единственный можешь всегда меня видеть». Вик смутно запомнил, что ещё происходило тогда, но ближе к середине августа мама наконец-то забрала его домой. И после он приехал на дачу к отцу лишь однажды и всего лишь на майские, почти за пять месяцев до семнадцатилетия. В тот раз он, кажется, уже не испугался так сильно, когда Моргарт пришёл к нему... Это было около десяти лет назад. И почему-то воспоминания о той неделе были ещё более блёклыми, чем то, что с ним происходило в двенадцать. В любом случае, это всё его не сильно-то касалось. В городе, среди бездушных многоэтажек и шумных машин, практически не водилось настоящих чудовищ. Вик так и не научился отличать их от полёта наверняка покалеченной какой-то болезнью фантазии, поэтому ни на тех, ни на других не обращал внимания. Их присутствие почти не мешало — он только громко хлопал по двери шкафа перед сном: где бы он ни спал, Баквит всегда оказывался в шкафу и начинал завывать, стоило голове коснуться подушки. Да, Вик помнил, что было на даче десять лет назад, только в общих чертах, зато Моргарта помнил очень хорошо. И думал о нём много — наверное, даже слишком, больше, чем стоило бы. Он рисовал его каждый раз, когда позволял руке самой выводить линии. Он тогда не был профессиональным художником (да и сейчас не мог таковым назваться), это было просто хобби, которое иногда приносило доход: Вик брал заказы у друзей, у друзей друзей и иногда у совсем незнакомых людей, узнавших о нём через три-четыре рукопожатия. Но, когда он рисовал «для души», слишком уж часто получался Моргарт. Это бесило — за несколько месяцев набиралась целая пачка скетчей и пара полноценок с жуткой безобразной ебаниной. Кира как-то раз увидела один из них и сказала что-то вроде: «У, это жутко, но о-очень круто, используй его где-нибудь». Вик так и сделал — завёл небольшой блог, в котором расписывал свою вселенную (основанную на том, что преследовало его всю жизнь): он не писал полноценные рассказы и комиксы, но даже в таком формате у его вселенной появилось некоторое количество поклонников — с тех пор спрос на коммишки возрос. В общем, Вик, отучившийся на дизайнера-архитектора, к двадцати пяти годам сидел на фрилансе и был вполне доволен жизнью. И тут вдруг мама сообщила неприятную новость — отец умер. В их семье даже после развода сохранялись вполне себе дружеские отношения между всеми членами семьи, поэтому эта новость действительно была неприятной для всех, включая даже бабушку по маминой линии. Вик расстроился: две недели не выходил дальше магазина со съёмной квартиры и не заходил в соцсети. К середине второй недели ему позвонила Кира — поинтересовалась, как он. Вик, немного подумав, ответил, что хуёво — с трудом переживает это событие и не хочет сейчас вообще ничего. По истечении двух недель Кира заявилась уже на порог его жилища вместе с мамой. Вик выглядел паршиво, и эта простая истина моментально отразилась на лицах его гостей. Ещё бы: волосы, собранные в какое-то недоразумение на макушке, заношенная домашняя футболка, пропитанная потом, глаза — наверняка покрасневшие, уставшие и с мешками… как тут иначе-то реагировать? Ещё бы очки нацепил — и закосплеил бы себя в студенческие времена, но Вик теперь носил линзы, а на эти две недели и вовсе забил на зрение. Видеть всё нечётким сейчас было даже лучше. Вик пропустил их и сам пошёл на кухню, беззастенчиво затягиваясь подкой — мама ни разу не видела, как он курит, но, должно быть, догадывалась, потому как совершенно никак не отреагировала. На самом деле сестра и мама выглядели едва лучше его — такие же убитые горем, просто лучше адаптировалась: мама — потому что это не первая потеря в её жизни, Кира — потому что сама по себе была более сильной, чем Вик, более твёрдый стержень имела внутри себя. А Вика всегда попрекали за излишнюю чувствительность, которую он позволял себе в кругу семьи, попрекнули и сейчас. Плодом этой беседы на кухне, кроме упрёков, стало совершенно неожиданное, поражающее открытие: дача завещана Вику. Целиком. Не пополам с Кирой, не в треть с кем-то ещё из родни — целиком. Для мамы и для Киры это было так же непонятно, как и для самого Вика. Немного пораскинув мозгами после того, как Кира и мама ушли, Вик пришёл к не очень хорошим мыслям. Папа попал в аварию, как раз возвращаясь с дачи в город, но причиной смерти была не механическая травма, а инсульт. Зачем он вообще попёрся по ранней весне на дачу — задачка почище взлома «Энигмы». Теперь казалось, что смерть папы — вовсе не несчастный случай, а что-то… что-то другое. Первым порывом было рвануть из Питера на кудыкину гору — к чёрту на рога, где находилась дача, достать Моргарта хоть из-под земли и от души отпиздить. Потом Вик поумерил пыл и наоборот открестился от этой затеи. От наследства он не отказался, но с поездкой решил повременить. В конце концов, к осени, через полгода после кончины отца, Вик вообще пришёл к тому, что, возможно, просто накрутил себя, напридумывал на фоне горя. Бредово это всё звучало — будь Моргарт в самом деле таким могущественным, этого мира уже не существовало бы. Поэтому ровно через два дня после своих двадцати шести Вик сдал ключи хозяину квартиры и съехал. Прямиком к чёрту на рога. Мебель он распродал заранее, а остальные вещи с трудом, но влезли в машину. Это решение не было спонтанным: он ещё в конце лета делегировал на Киру поиск нормального провайдера, чтобы в эту относительную-не-совсем-глушь провести интернет. Ему не нужен был город — он почти не выходил из квартиры, а папин дом, хотя и стоял в дачном районе, был вполне обыкновенным срубом, способным выдержать даже самую промозглую зиму. Мама, узнав о его переезде, поначалу отговаривала: предупреждала обо всех трудностях жизни не-в-городе, но Вик с лёгкостью отбивал все её доводы, и она в конечном итоге согласилась с тем, что это не такое уж плохое решение. Впрочем, всё равно была немного расстроена — от Питера до дачи всё-таки дорога неблизкая, а сына ей видеть хочется. Вик обещался приезжать раз в месяц-два и покидал Петербург с чистой совестью. Дом с его последнего визита изменился несильно, но кое-что в нём поменялось: обои и пол в одной из комнат — финальный штрих капремонта, затеянного ещё в препубертатные годы Вика и Киры, новый диван в «горнице», ну и печи теперь не было — только батареи и чулан с котлом. А в целом всё осталось, как прежде — Вик даже почувствовал лёгкий прилив ностальгии. Побродив немного по такому пустому теперь дому и раскидав по комнатам коробки и сумки, которые потом следовало разобрать, Вик перешагнул массивный порог комнаты на первом этаже, где обычно спал папа, и рухнул на двуспальную кровать, застеленную тонким покрывалом. Немного повалявшись лицом в подушку, Вик перевернулся на спину и обратился к пустой комнате: — Ну и где ты, сука? Неужели даже не поздороваешься? Или мне опять в лес переть? А потом он тихо рассмеялся — разговор с пустотой показался до смешного нелепым. Лежит и пиздит с молчаливыми стенами, как дурак. И ведь реально надеется на ответ. А что если Моргарт и в самом деле, как и говорили всегда взрослые, был просто его фантазией? Наверное, ему в самом деле стоило обратиться к врачу, ещё тогда, в юности — всеми способами уломать родителей, доказать, что ни черта он не нормальный. Просмеявшись, Вик вытер слегка намокшие глаза — в последние полгода слезились по поводу и без, в том числе и от смеха — и поднялся с кровати. Пару секунд он просто смотрел по сторонам, как если бы потерял зарядник или какую-нибудь такую мелочь, а потом опустился на колени и заглянул под кровать. Там, увы, тоже было пусто. Вик вздохнул и сел — откинулся назад, подпирая спиной дверцу шкафа. Баквит в последние месяцы молчал, хотя первые недели после смерти отца надрывался, как будто его там режут. — Блять, ну неужели я даже тебе не нужен? — Вик снова усмехнулся и надавил пальцами на глаза, сводя их к переносице — внезапно захотелось по-настоящему расплакаться, как в детстве. — Обидно, знаешь ли. Ты-то до меня доёбывался каждый раз, когда я приезжал, а я даже сейчас не могу… Сожрать бы тебя за такое. Тишина комнаты снова ему не ответила. С одного из соседних участков донёсся рокот электропилы. — А что, может тогда в прятки сыграем, а? — Вик фыркнул. — Как в детстве — ты же любил играть со мной и до усрачки пугать, да? Так вот так же и сыграем, только если ты плохо спрячешься — я тебя сожру. Как тебе? Молчание начинало бесить. Это, сука, было просто несправедливо при любом раскладе: если Моргарта никогда не существовало, если он, мудак этакий, не хотел показываться и даже если он за это время успел откинуться. Последнее Вик допускал с большой натяжкой — чтоб такая тварина и сдохла? Ха, ха и ещё раз ха! Не может такого быть. Хотя, может, оно и к лучшему… Вик ещё немного посидел, прежде чем на заёбанном вздохе подняться. Именно в тот момент, когда он встал на ноги и почти шагнул в сторону выхода, за спиной над ухом раздался знакомый голос: — Приятно знать, что ты настолько в меня веришь, Виктор. Придётся тебя разочаровать — я живой. Вик от неожиданности вздрогнул и, едва повернувшись на голос, тут же отшатнулся и, запнувшись, свалился на кровать. Он приподнялся на локтях и не слишком довольно уставился на бесформенную ебанину, которая с их последней встречи совсем не изменилась. Ни внешне, ни в поведении. — Узнаёшь товарища по играм детства? — хмыкнуло существо. Вик поморщился. — Это ты из моей головы сейчас вытащил, или мой папа на старости лет на мюзиклы подсел? — Ты изменился, — оставив вопрос без ответа, сказал монстр. — Вырос. Вик хохотнул, откинув голову назад. — Не, нихера. Мне до сих пор курилки без паспорта не продают и со школьником путают. — Не внешне, — пояснил монстр и, похоже, скривился, как от лимонного сока. — Ты меня не боишься. И мне не нравится то, что у тебя в голове. Вик на секунду подвис, перебирая в голове все карточки мыслей, от которых могло бы покорёжить Моргарта. А потом снова рассмеялся. Теперь разговор действительно забавлял. — Ты про то, что я трахаю себя, представляя тебя? Добро пожаловать в удивительный мир людей, родной. Не все боятся таких, как ты — некоторые хотят выебать. Ну или наоборот, чтобы их выебало что-то такое. Вик не мог ручаться — считывать эмоции с монструозного лица, особенно когда на нём постоянно присутствуют только глаза, было непросто — но ему показалось, что Моргарт побледнел от такого заявления. Когда молчание затянулось, Моргарт всё-таки проговорил: — Похоже, теперь я боюсь тебя. Вик рассмеялся в третий раз — пуще прежнего, заливисто, как уже давно не смеялся. — Получается, играть больше не будем? — отсмеявшись и вытерев глаза, Вик сел и теперь опирался о кровать ладонями, а не локтями; он шумно выдохнул, окончательно поставив точку в смехе, но всё ещё улыбаясь, взглянул на Моргарта и сказал: — Жаль. Я надеялся повесели… Моргарт резко рванул вперёд и повалил его на кровать, вдавливая запястья в неё своими верхними лапами. «Ну, теперь точно всё как в детстве…» — про себя хмыкнул Вик. По-настоящему он не испугался, но от неожиданного рывка сердце на мгновение ухнуло в пятки. Частичное — почти полное — обездвиживание тоже подстёгивало панику, но Вик не боялся в полную силу. Это был хороший страх, который разливался по телу и в определённых местах вполне конкретно переходил в возбуждение. — Ты так уверен, что тебе понравится такая игра… — как-то хищно прошелестел Моргарт, и Вик увидел, как из пустоты появляется оскаленная пасть. — Не боишься, что всё окажется не так, как ты воображал? Вик почувствовал, как ещё две конечности поглаживают его туловище и неосознанно выгнул спину. — В воображении ведь всё подчиняется тебе, а в жизни так не работает. Эта игра не прекратится по твоему желанию, ты не сможешь оборвать её, как обрываешь свои влажные фантазии. — Ну, круто, — сдавленно сказал Вик, ощущая, как, кажется, пятая лапа, поглаживает внутреннюю сторону бедра в опасной близости от паха. — Ебашь, родной. Если сможешь довести меня до мольбы остановиться — исполню твоё желание. Любое. Моргарт на секунду замер, сверля его своими безумными, сияющими бирюзой, глазами. — Мне правда иногда кажется, что ты больше не человек, — проговорил он и медленно повёл одной из рук по бедру, временами слегка сжимая. Вик утробно хихикнул. — О, да, я та ещё хтоническая тварь. А знаешь, кто меня взростил таким? Ты. — Не преувеличивай, ты видел меня в осознанном возрасте всего дважды. Мог бы, кстати, и почаще приезжать. Вик закусил губу. — Что, совсем скучно одному в лесу, да? — Не представляешь, насколько, — Моргарт ловким движением расстегнул джинсы Вика и как-то задумчиво провёл лапой по животу. — Когда из развлечений — разве что пугать заблудших грибников да бабулек, собирающих морошку на болоте. А ведь, кроме этих двух сезонов есть ещё месяцы в году. Когда вообще ничего не происходит. Вик машинально сжался, когда с него рывком стянули штаны с бельём. — Неужели ты всё-таки боишься? — Нет, — эта полуправда почему-то прозвучала, как ложь, и Вик поспешил прикрыть её очередной колкостью: — Я просто вот о чём подумал: у тебя есть вообще чем ебать? — Не волнуйся, мальчик, я придумаю, чем. Вик не успел даже охнуть — настолько быстро изменилось всё: его положение в пространстве, форма Моргарта, комната. Моргарт будто разлетелся на огромное количество сплетений, подобных плотной паутине, заполняя собой всё помещение и погружая его во мрак — через множество маленьких трещинок едва пробивался свет из окошка. Вик теперь был в воздухе — он бы сравнил себя с бабочкой, попавшей в паутину паука, только вот эти крылатые твари ему нравились ещё меньше пауков. Ну, стало быть, жук. Жук, который застрял в паутине и не мог пошевелиться — что-то оплетало его лодыжки, запястья и тело в разных частях. Нет, всё же это не было похоже на паутину, разве что совсем отдалённо. Вик шумно выдохнул, почувствовав, как ползущие фракталы тела Моргарта обвивают его шею, грудь и бёдра — одновременно. Ощущалось это жутко (Вик мысленно поблагодарил Моргарта за то, что он не может видеть это детально из-за полутьмы), но касания были приятными, и парень чувствовал, как сладко тянет внизу живота. — А, а ты можешь разговаривать в таком виде? — выпалил Вик и прикусил щёку изнутри — необъяснимо тянуло попиздеть, почему сейчас-то? — Почему нет? — с явной усмешкой отозвался Моргарт. — Откуда ты это сказал? — вырвалась у Вика цитата из древнего, как мир, мема, но в следующее же мгновение он охнул, чувствуя, как в него что-то постепенно проникает. — Нет, милый, сегодня ебать будешь не ты. Это было совсем не похоже ни на одну из тех игрушек, которые Вик успел попробовать за свою жизнь, и, хотя Вик не имел такого опыта, почему-то он был уверен, что на человеческий член это тем более не похоже. Фракталы — это ощущалось именно так. Вик смутно помнил введение то ли в вышмат, то ли в программирование, но сознание зацепилось за это сравнение. Фракталы, которые бесконечно растут, воспроизводят сами себя, складываясь в хтонический узор. Трёхмерный узор, в данном случае. Вик не отразил, но в какой-то момент то, что проникло внутрь начало расширяться, плотнеть. Теперь это нечто, хотя и было странным и непонятным, всё же имело форму. Склизкую форму, которая уже через секунду начала двигаться, активно наращивая темп. Вик не понял, когда из него выбился первый стон, но вскоре это потеряло всякий смысл, потому что мысли отключились. Он только чувствовал, как Моргарт насаживает его на что-то скользкое, одновременно правильной и неправильной формы — сознание отторгало картину, воссозданную по ощущениям, но неровности определённо имели закономерность. Вик всецело отдался процессу, он улавливал каждое касание, каждое изменение положения отростков, которые оплетают его тело — как же всего было много. Он слышал свои стоны и влажное-влажное хлюпанье как бы издалека — как только восприятие изменилось, он понял, что наступила перегрузка. — М-моргарт… — с трудом выдавил из себя Вик, едва задыхаясь. — Да, сладкий? — М-можешь, пожалуйста… — Что-что? — Моргарт, должно быть осклабился — осклабился бы, если бы ему сейчас было чем. — Ты хочешь остановиться? Вик с трудом помотал головой. Он не сдастся так просто — это была бы слишком простая победа для Моргарта. — Прикоснись ко мне… Издалека послышался тихий смех, и моментально все отростки, которые касались его где-либо, сжались, а затем над самым ухом раздался лукавый голос: — Но я и так касаюсь тебя. Вик снова слабо покачал головой. Моргарт касался его везде, кроме того места, которое сейчас больше всего требовало внимания. — Там… — тихо шепнул Вик, намекая, разумеется, на область паха. Темп замедлился, над ухом снова тихо рассмеялись, а отростки, оплетавшие бёдра, как бы насмешливо поползли выше, но остановились, не достигнув члена. — Где? — Вик готов был поклясться, что почувствовал горячее дыхание ухом и шеей. — Я не понимаю тебя, Виктор. — Всё ты понимаешь… — обессиленно возразил Вик — он был уверен, что если бы не Моргарт, то давно бы распластался по кровати, потому что каждой мышцей своего тела он чувствовал слабость от перенапряжения. — Забавно. Ты так смело говорил о сексе с монстрами, а слово «член» сказать не можешь. Или «пенис»? Как там сейчас у людей принято? Вик захныкал и почувствовал, что по щекам действительно катятся слёзы. — Хуй мой потрогай! — взмолился Вик. Матерный русский не подводил никогда — с того, что было неловко говорить приличным языком, брань напрочь снимала всякую неловкость. — Как некультурно, — тихо фыркнул Моргарт, судя по тону, с улыбкой на губах — разве что губы у него сейчас вряд ли имелись… или прямо сейчас над ухом Вика зависла зубастая пасть? — А можешь попросить, как хороший мальчик? Вик шумно вздохнул, зажмурился и невольно сжался вокруг отростка, который до сих пор находился внутри и очень слабо двигался. В образовавшейся тишине парень слышал только эти короткие фрикции — негромкие тягучие чавкающие звуки. Моргарт ждал. Вик собрался с духом и проговорил: — Моргарт, пожалуйста, коснись моего члена, — и только после этого выдохнул; шёпотом добавил: — Умоляю… — Ну, коли умоляешь… Вик судорожно вздохнул, тайно опасаясь, что Моргарт продолжит издеваться и доведёт его до оргазма, стимулируя исключительно изнутри… но в следующую секунду почувствовал, что что-то обвило его член. А потом коснулось головки. «Это лапа…» — уверенно подсказало сознание, и Вик зажмурился сильнее, потому что не был уверен, что сможет сейчас нормально воспринять выросшую из этой неправильной паутины конечность. Моргарт снова набрал темп, одновременно ускоряя движение и внутри, и снаружи — везде. Вик часто задышал, напрягся всем телом и излился, после чего обмяк в объятиях некой материи. Моргарт продолжал двигаться в нём ещё некоторое время. Вик не знал, прошли секунды или минуты — только по ощущениям были они вечностью, от которой низ живота снова начинало сводить. Вик сомневался, что сможет осилить ещё один круг этого всего. Того, что уже произошло, и так было слишком много. Но осилил — потому что это было гораздо быстрее. На этот раз Моргарт сразу обхватил его член — вернее, фактически и не выпускал его из лапы — и начал активно надрачивать. Вик натурально задыхался от такого обилия стимуляции, у него не было сил даже стонать. Ещё некоторое время подрагивал, зафиксированный множеством множеств отростков, и более или менее оклемался только когда его довольно бережно опустили на кровать, а Моргарт «собрался» обратно, обретая привычную форму, которая, как оказалось, была ещё не самой безобразной. — Я победил, — лениво улыбнулся Вик, поглядев на нависшее над ним существо, и прикрыл глаза, стараясь отдышаться. — Победил, — согласился Моргарт. — Но не выиграл. Ведь, как водится в детских играх: играем до трёх побед.