Физиология, киты и избушки

Блесна:

Так вот, про избушку мамы! Не ту, что летает, — это комплекс радиосвязи. Нет, я про Существо. Когда ты попадаешь в новое место как турист, думаешь, что бы прихватить оттуда в качестве сувенира? И как это сделать, если это место — другой мир? Надо понять, что за материи здесь существуют и каким законам физики подчиняются! Нам с тобой это не по силам, а вот академик Сеченов был рад такому вызову для своего гения. И преуспел. Это Существо, избушка на курьих ножках, — первое и единственное материальное доказательство существования «Лимбо». Трофей Дмитрия Сергеевича.

— «Самый первый попаданец». Лимбо.

  Лимбо — сложное и часто непонятное хитросплетение нематериальных, но до ужаса любопытных вещей. В первую очередь это должно отпугивать, природа у человека такая — бояться неизвестного, дабы самосохраниться. Сначала род, потом научное познание. Это пережиток животного прошлого, рудимент, доставшийся нам от предков, не имеющих высшей нервной деятельности. Человек боялся огня, боялся электричества, боялся фильмов — это абсолютно нормально. Но неэффективно. Поэтому сложное легче всего разложить на простое. Позволим. Лимбо, как ощущение, локализовано у любого человека достаточно четко — в лимбической системе. Комплекс анатомических и функциональных структур головного мозга, границы которого ещё до конца, увы, не изведаны. Любой уважающий себя нейрохирург с лёгкостью перескажет основные её функции: формирование эмоций, паттернов поведения, мотиваций, участие в ориентировочно-исследовательской деятельности, контроль механизмов сна. Если посмотреть на ситуацию со стороны — смешно. Забавно даже, как лимбическая система профессора, стоит подумать, исполняет рекурсивную функцию, изучая сама себя. Конечно сама себя, раз в этом странном месте Дмитрия Сергеевича окружают яркие образы и высокие ели. Кажется, частые изображения из снов — результатов переработки информации, полученной мозгом за определенное количество времени, во время фазы быстрого сна. Вывод напрашивается сам — Лимбо ведёт себя странно и непонятно как минимум потому, что мозг не компьютер и обрабатывает информацию образно и ассоциативно. Во снах. Пребывание в Лимбо — один большой сон. Только вот опыт с Катериной, пусть и неприятный, доходчиво доказывает, что не одним сном Лимбо едино. Более того — доказано эмпирически, тем, что профессор Сеченов прямо сейчас ненавязчиво и даже неторопливо пинает носком чистого ботинка вполне плотную, даже, по виду, материальную травку-муравку глубокого изумрудного цвета. Выправляет дыхание, собирается с мыслями, смотрит. Наблюдение — один из главных методов научного познания. Не одним сном Лимбо едино. Кажется, в нематериальности, или в невозможности поверить в материальность, виноват в том числе и эффект наблюдателя, столь свойственный нормальной привычной физике, который здесь попросту отсутствует. За корпускулярно-волновой дуализм Сеченов не ручается — не физик, но может точно сказать, что его созерцание одной суперпозиции событий никак не отменяет сотни и тысячи других. Словно загривком он чувствует переплетения временных линий, космических струн, прошлого и будущего. Причинность, столь свойственная нормальной физике, в которой Сеченов, увы, уже успел разочароваться, здесь играет роль не больше, чем теория цвета в простейшей операции по удалению опухоли. Это — вавилонская библиотека, странно спрятанная в переплетениях родных для подсознания профессора образах. О каких математических алгоритмах и квантовых туннелях может идти речь! Ответ не появляется раньше вопроса — ответ здесь был всегда, а вопрос, кажется, не торопится быть заданным. Сеченов ручается разобраться с необъятной кладезю информации этого альтернативного мира (не слишком ли фантастически и литературно? Да и что такое фантастика на фоне Лимбо?), но позже. Это – туристический визит. И прежде чем переходить к действиям — необходимо подвести итог своих мыслей. Сделать микровывод, поставить точку, чтобы было место, куда можно вернуться и подумать. Полимерный маяк — надеется, Катя простит его за такое кощунство, изучение Лимбо делается и ради нее в том числе. Лимбо — хитросплетение снов, временных линий, суперпозиций различных событий и абсолютно точно другой, непонятный, мир. Который, однако, старается подчиняться хотя бы некоторым физическим законам мира настоящего — Сеченов поправляет на себе жилетку, рукава белой рубашки, зачесывает волосы назад. Он не стал котом, полимерной соплей и не распространился мелкодисперсной пылью на всё Лимбо по всем законам энтропии. Жить можно И, все-таки, трава здесь невероятно зеленая. Это не «Вавилов» со своими исследованиями, она колышется под ботинками, словно дышит, ведь ветра здесь будто бы и нет. Сеченов не чувствует движения воздуха на предплечьях, освобожденных от рубашки. А зачем рукава, кстати, закатывать? И почему все-таки без ветра? Мозг профессора не в состоянии создать такую реалистичную картинку, или на такие сложности материальности странного места попросту не хватает? Трава колышется, деревья высокие шумят — хотя ели, вообще-то, шуметь не должны. Профессор замечает сотни несостыковок в минуту, и каждая из них всплеском искр разбивается об одну вещь — много ли буквального смысла в снах? Это — всего лишь непривычка, как в первый раз в детстве ступить на горячий текучий песок на берегу небольшой речки. Потом он будет самым обычным. К чему же в итоге закатанные рукава рубашки, теперь безвозвратно и непрезентабельно помятые? Недостойно министра промышленности СССР.  Трава обрывается практически без предупреждения, без очерченных четких границ, там, где заканчивается платформа в небе. Сеченов не смотрит вниз, не потому, что боится высоты — отвлечется на ненужные вещи. Например, что под ним целый рыба-кит. Шершавая спина млекопитающего заросла еловой рощей, полной тихого шума, а ему хоть бы хны. Как в сказке товарища Ершова, которую не рекомендуют для прочтения детям, но все ее всё равно держат дома. И каждый летающий в чистом голубом небе клочок земли — крупный, невероятно синий кит, несущий на своей спине целый мир. Нужно только прыгнуть. 50 лет — не приговор, Дмитрий Сергеевич почти в этом уверен, сложив руки на груди. Пять метров в длину — не восемьдесят тысяч километров под водой. Пять метров, и те на летающего, волшебного кита, который парит в нематериальном мире чуть ниже изумрудной ненастоящей травы. Сказка. Да, именно сказка, на нее всех больше походит сложившаяся кругом картина. Гипотеза — для каждого человека Лимбо выглядит по-разному. Доказательство? Он займётся им позже, безопаснее, в более подходящее время. Сеченову уже давно не снятся сны, наверное, не до этого. Или визиты в театры, работа министром и подготовка нового проекта — не то, что мозг готов запомнить в виде картинок надолго. И пусть профессору с детства не нравились детские книги, окружающие его реалии напоминали именно их — не хватало только котят в штанишках на лямках и говорящей печки. Возможно, в этом играет роль импринтинг, может — сказки, которые мать читала в детстве его брату, а он просто оказывался не в том месте не в том время. В той же комнате. Пустая полемика. Надежды профессора, увы, не оправдываются – китовая спина встречает светило науки не мягкостью на уровне подушки или хотя бы некой пружиной. Всё точно наоборот – твердая опушка крепко выбивает воздух из легких Сеченова ровно в момент не столь удачного приземления. Не помогают даже закатанные рукава рубашки и звание министра СССР. Сидячая работа политика и ученого не предполагает много активности, и Сеченов, старательно выправляя дыхание после сымпровизированного полёта, клянется – надо начать делать зарядку каждое утро. Физкультминутки в школах ввели нормированные, а сами с таким простым делом не справляются. Щупает собственные бока и, удостоверившись, что единственным поврежденным оказалось только его самомнение, поднимается с земли. Издалека она кажется по-летнему пыльной, как сельская дорога в жаркий июльский день, а закопаться носом в траву – словно свежескошенная. Словно даже у полянки есть две особенные суперпозиции, которыми она перекидывается словно в издевке над строго научным разумом ученого. А может это мираж, морок, баба-яга – та бы прекрасно подошла общей картине с летающими китами. А может, он всё-таки что-то себе повредил. Крепко приложился светлым разумным лбом о кита, а теперь видит где-то в сосновой чаще бегающие огоньки. Теплые, жёлтые, почти-что блеклые, можно было бы спутать с игрой солнца меж листьев или галлюцинацией, да больно они структурные. Четкие. А главное – остаются мелькать на том же месте меж толстых стволов даже после того, как Сеченов отряхается и скатывает обратно рукава, приводит себя в должный вид. А огоньки играют за лесом в подозрительную чехарду, зазывают Иванушку-дурачка поглубже в непроходимую чащу. А где непроходимая чаща – там беспробудный сон. Только вот Дмитрий Сергеевич не Иванушка и тем более не дурачок, и потому с ним точно ничего не случится в густом сосновом бору. А почему у профессора не возникает мысли не идти на свет – уже совсем другая, неинтересная сказка. Или все-таки альтернативная квантовая суперпозиция развития событий из разряда «а что, если бы». Она совершенно не важна, когда толстые, темные и угрюмые стволы расступаются перед Сеченовым. Нет, не словно – с громким хрустом коры и пробки, скрипом древесины они отодвигаются с пути профессора без приказа и намёка, создают тропинку и даже не прячут её от света. Они не становятся менее угрожающими, профессор уверен – их стоит только разозлить, и останутся рожки да ножки. Есть ли в этом лесу ещё и волшебная лужа для полной картины? С тем же страшным звучным хрустом сосны перекрывают путь назад, нависают куполом, гонят дальше. Дмитрий Сергеевич же не торопится – советскими учеными уже давно доказана польза прогулок по лесам для граждан любого возраста. Его гложет абсолютно привычное, природное для любого ученого любопытство. Скребется, при виде желтых огней, где-то у основания черепа, где первые шейные позвонки соединяются с ним. Конечно, Сеченов, как ученый и врач, должен знать, что ничего не может скрестись у человека в черепной коробке – несколько плоских костей, соединённых между собой неподвижно. Конечно, мозг любого млекопитающего так или иначе ориентирован на получение новой информации, а люди сохраняют это желание всю жизнь. Специальные нейроны – детекторы новизны – ежемоментно сравнивают текущие сигналы с теми, что уже есть в памяти, и стоит им не совпасть – ориентировочный рефлекс включается сам по себе. И чем глубже человек знакомится с новым, тем ему приятнее. Любопытство – рефлекс удовольствия. Совокупность биохимических реакций организма. Но чувство, словно что-то скребётся, почти фантомное, но невероятно требовательное, остается. Требует одновременно торопиться вперед, увидеть, записать, провести эксперимент, и останавливает, словно держит в сбруе, чтобы рассмотреть каждую маленькую деталь. Развернуться в сторону каждого нового подозрительного скрипа и сощуриться. Новое место – большая радость для любопытного человека, а все ученые-мечтатели в душе, увы, просто очень дотошные заинтересованные дети. И оттого, когда сосновый коридор обрывается, открывает выход на подозрительно светлую, подозрительно свежую, подозрительно круглую полянку, Сеченов ступает на неё торопливо и без задней мысли. Шарит взглядом по траве, цепляется за золотые мать-и-мачехи, белые подснежники, алые цветочки (что за чушь? Половина из них даже не цветёт во второй половине июля), а самое интересное находит всё равно на другом конце зеленого моря. Находит, и остается смотреть и думать. С играющими в чехарду огоньками он оказался прав лишь на половину. Пятна теплого гостеприимного света оказались ничем иным как окошками избушек на курьих ножках. Да! Не больше обычного домашнего животного, распространенного по всей территории СССР, самый многочисленный на земле вид птиц, тяжело спутать. Пятьдесят сантиметров в холке – не больше. Четыре пальца, когти, цевка на каждой лапе, у некоторых – шпоры. А всё остальное – самый настоящий маленький деревенский домик, сколоченный из стволов деревьев. Мох как теплоизоляция, крыша из коры, словно в нём давно никто не живет. И окошко, даже два, отдающие ярким, тёплым и совсем не электрическим светом. Избушки на курьих ножках играют в чехарду на идеально круглой полянке в Лимбо. Перебирают лапами с завидной ловкостью, сталкиваются деревянными боками с гулким деревянным стуком, только не клокочут и не кукарекают – видимо, нечем. Расскажешь кому угодно – не поверят. Нет, конечно, многие сомнительные идеи Сеченова работали через удивление – словно реферат, написанный в три ночи, но на такую чушь никто и не согласится. А вот если показать… Именно, показать! Одна мысль по нейронным связям цепляется за другую, перетекает словно полимер. Пусть профессор и не собирался пока что рассказывать широкой общественности, да и вообще кому-либо лишнему, о существовании Лимбо без должного изучения, но ведь есть и другие детали. Например, материя. Всем, кто прошел хотя бы девять классов советского образования, известно, что с ней дела обстоят непросто. Как себя поведёт материя из Лимбо в обычной, земной физике? Киты на родной планете не летают, а вот смогут ли бегать живые избушки? И живые ли они вообще? К самому факту существования этого вида даже в сомнительных нематериальных условиях можно задать сотни вопросов, и именно они – прекрасное оправдание решению профессора. Просто забрать одну избушку с собой. Одну из стаи – сколько их здесь, штук семь? И не стоит думать, что это единственная популяция (семь! Они даже не могут быть популяцией) во всём Лимбо. Цель прекрасно оправдывает настолько недорогостоящие средства. Нулевая гипотеза есть, есть зависимая пернато-деревянная переменная, поместить её в экспериментальные условия – дело учёного. И этого достаточно, чтобы снова закатать рукава и забыть, что сидячая работа министра и ученого явно не даёт навыки для ловли куриц. Что в этом может быть сложного? – Цып-цып-цып, – ну что за глупость! Сеченов почти представляет комичность ситуации, когда, чуть наклоняясь, неторопливо идет в сторону стаи избушек. У него даже нет корма, а явно неодомашненный вид наверняка не знает человеческих способов позвать к себе курицу. Но они, от чего-то, ведутся. Может, потому что у избушек на курьих ножках тоже есть любопытство, а, может, потому что это всё плод фантазии профессора. Сон. И иногда сон слушается воли того, кому показывается. Они не кудахчут, от этого даже слегка жутко, но сбиваются в плотную кучку, гулко стучатся друг о друга крышами, направив на профессора – такого же непонятного для них, как и они для него, – одно из светящихся окошек, находящееся на «фронтальной» стороне избы. Всё складывается как нельзя лучше. Пока Сеченов не подается вперед, чтобы схватить за бока самую близкую избушку. Слишком резко или недостаточно быстро – уже нет времени гадать, когда вся только что скученная стая подается врассыпную на всю широкую ровную поляну, и уже точно не купится на обычное «Цып-цып». Профессору остается выдохнуть. Собраться с силами. Побежать. Побежать, конечно, за самой маленькой и наименее резвой. На физиологические дефекты особи сделать поправку и то проще, чем ненароком повредить себе спину в этой погоне. Профессор и так наклоняется к земле совсем не интеллигентно – благо не видит Харитон, или вообще кто-либо из тех сообществ, где Сеченов представляется явно не в свете полевых изучений. Биологические факультеты всегда славились интересными занятиями для студентов, но Дмитрий Сергеевич – медик. И уже давно практикующий только в крайних случаях. Когда трава снова встречается с лицом, или лицо с травой – начинает казаться, что эксперимент сейчас ставится совсем не на избушках. И раненым остаётся не только самомнение, за эту вылазку хорошо прополосканное в ближайшей луже для становления козленочком, но и нос светила советской науки, крепко свезенный о ближайший ландыш. И спина, осевой скелет, в которую момент назад прилетело что-то острое, углообразное и, кажется, деревянное. А теперь прыгает, топчет, не очень тяжелое, но со шпорами. Петух. Мужская особь избушки, защищающая своих самок, а может и молодняк, на который посмел позариться неместное двуногое, лишенное перьев. И можно было бы сдаться, выбраться подальше из этого нематериального места, подлататься, прийти более подготовленным. А можно просто действовать на интерес – у Сеченова еще много попыток, да только сдаваться не очень-то по-советски. С Серёжей же не сдался? Переделать полимерный имплантат в тысячи раз сложнее, чем просто поймать одеревенелую курицу. Надо всего лишь перекатиться на бок и схватить её за бока. Посадить в пальцы занозы, не имея на руках никакого антисептика и не зная, какая в Лимбо зараза. Зачихнуть травой так, чтобы зазвенело в избитой светлой голове. Зато избушка в руках, перебирает лапами, дергается, да только ни клюва, ни крыльев, чтобы сбежать, нет. Любопытство – рефлекс удовольствия, свойственный всем млекопитающим в ювенильном периоде онтогенеза. И только человек, хоть в тридцать, хоть в пятьдесят с хвостиком не может от него избавиться. Выигрывает. И уже со знакомым скрипом и хрустом расступаются сосны где-то на другом конце опушки, отпуская победителя и венец эволюции даже в другом, нематериальном, мире, на выход. Теперь точно обратно, обратно в свой логичный мир без китов и бегающих избушек.