Разными дорогами

      В воздухе вокруг Джейса всегда летают какие-то наэлектризованные частицы, он сам резкий, колкий, немного даже взрывной. Виктор помнил его другим. Мягким и забывчивым, скорее, вдохновителем, чем созидателем. Если по Джейсу писать пейзаж, а не портрет, так, разнообразия ради — вышло бы буйное море, звездное небо, а Талис на этой картине был бы Луной. Одинокой, холодной, манящей своей темной стороной. Даже на портрете, чтоб ее, эту анатомию, графику, акценты и светотени, он всегда выходил мягче, от того не таким величественным, каким стал за пару лет. Виктор его знает другим, и этого другого будто больше, на голову больше, ценит и любит. Но никогда в этом не признавался, если говорить про слова.       Скульптору привычнее выбивать свои чувства в камнях, памятниках, на мемориалах. Не проникаясь и не рассыпаясь на осколки, как ненужный, отсеченный гранит или мрамор, невозможно создать шедевр. Виктор нередко делал что-то на заказ — любительски, когда они еще вместе корпели в академии, а после выпуска, сменив вектор, занялся искусством профессионально. Это был единственный способ не корить себя до конца жизни, что прошелся за кем-то хвостом, оказался не там, где хотелось бы, встал на чьем-то пути. Возможно, поздно что-то менять, но как будто… Так оно вышло справедливо. И от Джейса не отвернуться — разные дороги, и себя не прибить — Виктор ему не ровня, Джейс не ровня Виктору.       Порой, когда кризисы все-таки подступали, как лед в стакане с виски, царапали губы, хотелось себя принизить. Наказать, поступиться честью и гордостью. Ворваться обратно, туда, к Джейсу, давно закрытой двери, и поискать там чего-то еще, живого, простого, человеческого, того, что Виктор уверен, там еще теплится то непринужденное, что подпалило его когда-то, давно догоревшую, косую свечку, если вовсе не огарок. Трудно это, наверное, тогда казалось, и с каждым днем подтверждается — притворяться, что ничего не екает, когда Талис приносит еще одну кружку чая, который ему преподнесли мошенники как «лечебный» или «успокаивающий», когда он невольно и неловко, уводя взгляд, поправлял Виктору волосы или вовсе утаскивал спать, когда все же засыпалось спустя долгое время кропотливой и утомляющей работы, и через поверхностную дрему можно было почувствовать его руки на своих плечах и под коленями. А наутро ему обязательно рассказалось бы, как он по-ребячески прижимался к рукам, последовали бы наставления, как нужно теплее одеваться, и почему спать в холодах — плохая затея. Он бы покивал, перевернулся на другой бок, чтобы услышать, как Джейс всплескивает руками, ворчит что-то…       Передергивает, холодом по спине оставляет ссадины. Как давно это было. Как легко это упущено, почти, как птица в небо. Неправильно, но лучше для них обоих. Правда, так решил почему-то один Виктор, и как всегда оказался прав.       Встречу теперь сулят только светские вечера. Джейс на них как всегда: в широком пиджаке, с расстегнутой верхней пуговицей рубашки, на воротник небрежно заброшен галстук, который он даже не пытался завязывать. Если навострить уши, можно разобрать фантазии холостых женщин и девушек, вопросы, женат он все-таки или нет, и наравне с ними — болтовню толстосумов про то, стоит ли спонсировать его новое открытие или нет. Талис на коне, и как будто ради этого Виктор был согласен когда-то оставить его в одиночестве.       Но следом за этим следовало одиночество собственное. Такое непризнанное, неочевидное. У людей искусства поклонников, часом, не меньше, чем у тех, кто трудится в научном ремесле — но Виктору так и не удалось найти себе музу хотя бы на йоту столько же вдохновляющую, как Джейс.       Для Джейса Виктор всегда будет выделяться из толпы своим не слишком опрятным внешним видом. Только во вторую очередь на глаза бросится трость, иногда костыль, но, благо, реже. Сердце неизбежно радостно заклокочет, собирая вихрем мысли из подкорки сознания, все слухи о том, что его здоровье стало лучше, пусть и вести дела в мастерской ничуть не легче, чем проводить расчеты мелом на доске и путем проб и ошибок находить ту недостающую переменную.       — Давно не виделись, — Джейс бросает как-то стеснительно, растерянно, как мальчишка-школьник, потирает затылок, рассыпается разом та золотая маска, которую он себе определил. Виктор оборачивается, не сдерживает улыбку, в уголках которой застывает издевка:       — Если бы ты навещал меня чаще, виделись бы тоже чаще. Но это так… Мелочи.       Джейс уловил брошенный в него осколок виноватым взглядом. И что делать? Извиниться?       — Много работы было, — худшая тактика — пустые оправдания.       — Как и всегда. Ты же знаешь, я не буду клевать тебе голову за то, что ты занят делами более важными.       — И прямо сейчас это делаешь.       — Наверстываю упущенное, советник Талис.       Джейса цеплять и подлавливать на мелочах, прыскаться ядом — любимое занятие Виктора от «тогда» и до «сейчас». Бывший напарник умудряется за минуту разразиться буйством красок на лице: от тошнотворной зеленцы до смятенного румянца, от этого Вик улыбается. Тепло, даже немного по-детски. И Джейса тут же выбрасывает на берег захлестнувшей же его волной. Сам не понимая, от чего, он смеется, прикрыв рот рукой, пока Виктор нехотя глотает помутневшее шампанское из бокала.       Виктору, как художнику, гребаному творцу — как же он это слово не любит, до одури, — наблюдать за Джейсом сплошное удовольствие. Если бы было тактично об этом попросить, а чувство такта с горем пополам, да выросло, он бы непременно стал умолять о натуре. О том, чтобы Джейс задержался на пару часиков, а лучше на целый день, в не самый солнечный, чтобы не пришлось страдать из-за смены освещения, но и не пасмурный, чтобы было чему бликовать на густых ресницах, на точеных контурах тела, чтобы зафиксировать его, научным языком говоря, а тем, к которому Виктор с горем пополам привык — запечатлеть. Влюбиться заново, не только по памяти пальцев, глаз, ушей.       За неловкой встречей, будто она — знакомство, следует такой же неловкий, даже от чего-то горький, период тишины. Недолгий относительно остальных разговоров, что велись и будут вестись в стенах, которые занимает собой совет, но достаточно продолжительный в сравнении с тем лепетом и смешками, которые как драгоценные камни из рук, сыпались на пол, чтобы остаться там, в грязи, под чужими ногами. Вроде и есть столько всего, что сказать, но вместо этого обоюдное молчание. Полное сожалений, как будто то самое, так и не состоявшееся молчание. Виктор поджимает губы, спрыгивает кое-как с барного стула, который от поворота противно скрипнул, и не обнимает, нет, скорее, сжимает Джейса, как тисками. Прикрывает глаза, прячется от формальностей за широкой грудью, так и норовит пробиться себе ребра, достигнуть сердца, узнать оттуда причины незнакомых тревог, успокоить все волнения. Словно никогда не выходило это из привычки.       Джейс теряется, чувствует, как топорщится дорогой пиджак, не узнает и не сразу понимает, на каком языке до него хотят достучаться, но как оно повелось — схватывает налету, и от того не отталкивает его, наоборот, соглашается побыть щитом, коконом, какие там еще есть безопасные, неприступные места, разрушение которых ведет за собой смерть?       Кожей чувствует все непрощенное, несказанное, недоверенное, все, что не удалось Виктору заточить ни в камне, ни оставить штрихами кистей на холстах, которым теперь — томиться на однообразных выставках и в частных коллекциях. Обломкам, пыли каких-то воспоминаний, тлеть под густыми слоями краски, быть унесенной ветром пылью, отсеченной от камня, и оказаться так никогда и не услышанным, увиденным. От такого у Джейса сводит в груди, становится не по себе, даже стыдно. Как будто идти по одной дороге, а потом не подхватить кого-то при падении, позволить развернуться — похуже любого предательства. Но в глазах Виктора никакой обиды или непонимания, только довольство, если сравнивать с тем, как он когда-то грустил и разбивался в апатии, то да, он вполне счастлив. Пусть и не там, где хотел. Пусть и в одиночку, в холодную, безликую одиночку.       Быть может, так даже лучше. Не будет никакого соблазна. Виктор сам прекрасно знает, что хлопнул тогда дверью не от злости, зависти или отчаяния, а от мучительной такихардии, от пьянящего запаха, головокружения. От собственной слабости, не физической, — Джейс бы никогда не предложил ему измерить превосходство вот так, — душевной. И там есть свои поломки, шестеренки без пары зубцов, что дали по сбоям, когда всплыли слухи, да не то, что слухи, расследования с прямыми доказательствами, соединенные красными нитями, о связях Талиса с кем-то из совета. Будто тогда стало довольно. Тяжело стало верить: в свои записи, в свои результаты, в то, что найдутся силы, в Джейса, в то, что стрекочет сверчком, робким и погибающим, где-то в груди. Что-то, что Виктор всегда боится называть вслух — будто грех.       — Не хочешь прогуляться?       — Странный вопрос для человека с костылем, — настроение язвить не портится ни на минуту, вечное, как мед. И Джейс все еще не обижается, пусть и первая реакция — удивленно выпучить глаза, как будто не ожидает и в первый раз видит, — Конечно хочу.       Талис каждый раз сдается ему с потрохами, соглашается с каждым замечанием — от того так и млеет, от того, наверное, даже благодарен кому-то свыше за то, что их пути разошлись. Какая работа может идти, если рядом — такой лучик, родной и дорогой, счастье с тростью, тревога о котором разбивает любые дамбы и всякие стены, которые Джейс старался, честно старался строить вокруг себя, чтобы ни к кому никогда не прикипеть настолько, что станет невозможно, но все равно всегда велся на малейшую брошенную ему косточку. А Виктор, сам того не замечая, будто был готов отдать ему все свои, и по кусочку отламывал. Слишком много получать и никогда не иметь шанса отплатить чем-то соразмерным — худшее из наказаний, которые доводилось испытывать, потому что виновник, что жертва, всегда смотрят из зеркала.       Ожидаемо, Виктору проще наедине. Или просто только при естественном свете проще разглядеть настоящие черты лица, настоящего Джейса, который почти всегда опускает глаза из-за долгого контакта, иногда задумчиво водит челюстью, и тогда не удается сдержать улыбку. Обрамленный лунным светом, как мозаика на стенах рабочих кварталов, такой привычный и как бы не хорохорился — неизменный. Не так уж это и плохо. Удалось не видеть, как он, быть может, в моменты ожесточается, скалит зубы, ругает себя, как будто видит в этом толк больше, чем в простом самоуничижении, как трещит под давлением. Пусть и конец, как в плохой истории про никудышного героя, ясен — он останется таким же смелым и доблестным, как в прологе, потому что автору нужно настрочить еще десять романов, чтобы получить гонорар.       — Давно так не выбирался. Даже как-то не по себе, — комментирует Джейс, рассматривая темные окна давно спящих домов, — Без охраны, без кортежа.       — Совсем от рук отбился. Несамостоятельный стал, — Виктор вздыхает полной грудью, радуется, что сделал когда-то шаг в сторону от политических игр, но в то же время в груди колет беспощадно — Джейса от них оттянуть не вышло.       — Вик, ну прекращай. Как будто тебе нечего мне рассказать…       — Про тебя-то я сам знаю, да? — Джейс в ответ на вопрос корчит такую морду, что сдержать смех, право, тяжело, и Виктору приходится напоминать себе о субординации. Развело все-таки не только по разные стороны, но еще и на разные высоты, — Работаю сейчас над фамильными портретами. Тебя не рисую, не переживай.       Джейс разочарованно, наигрывая обиду, отворачивает голову в сторону.       — И ты в эту чушь поверил, — констатирует Вик, как-то неуверенно пытаясь развернуть Талиса к себе, цепляясь пальцами за бицепс, — Конечно рисую. И очень скучаю. По всему, что было.       Сухими листьями, как по осени, перед глазами завертелись воспоминания. Как доводилось часами, а то и сутками напролет, без сна сидеть вместе и проводить бесконечные расчеты, путаться в них, перепроверять ошибки экспериментальным путем. Времени казалось так много, беспощадно, и за него словно можно было что-то успеть, но как всегда, планы поменялись сами собой, и в этом не было ни правых, ни виноватых. Выбирали каждый из двух вариантов: сам или другой. И каждый безукоризненно выбрал себя. Чтобы потом признаться, пожалеть, попытаться что-то исправить? Раскаяться и начать заново? Ни в коем случае. Недопустимый уровень честности. Возможны критические перепады температур, которые приведут к коллапсу.       Виктор никогда не отличался любовью к порядку, и тем более, вряд ли каждый день прибирался в мастерской. По полу — пустые тубы краски, неудачные перечеркнутые наброски. Ближе к сердцу оттенками белого, черного и серого переливаются мраморные фигуры, точеные тела мужчин, мягкие, словно литые, а не рукотворные, женщины, укутанные в изящные ткани, ниспадающие до пола роскошными, точно шелковыми, складками. Джейсу даже неловко делается. Неужели это все может быть рукотворно, взаправду? Тогда, может, то, что Виктор оставил науку — это не потеря, а дарование? В целом, если бы Джейсу было удобно оправдаться и снять с себя вину за то, что они с Виктором так разошлись, как ветви параболы, самым абсурдным способом, он бы на это непременно согласился. Его тяготит, до сих пор, каждую ночь и каждый день, что не было сделано за столько лет ни шага навстречу — только по параллели, будто вместе и рядом, и ничего не рухнуло, но если быть честным, а мастерская в лунном свете, будто что-то сокровенное и душевное, куда не каждый сможет забраться, куда не каждого приведут, к искренности располагает — то, что произошло пару лет назад, ничем не отличается от обломков разбитых испорченных скульптур в уголке, все таких же изящных и как будто не утративших ценности, но никогда впредь не обретущих формы.       И найти бы силы к извинениям. Собрать также, по обломкам, пусть с трещинами, пусть с зазорами и дырами, с никогда не подлежащими реставрации участками, себя в кучу. Но Виктор как всегда делает шаг вперед, Джейс остается позади, в тени, у самого входа, пока на некогда коллегу так бережно, ласково, заботливо для чего-то бездушного, падает лунный свет. Джейс сглатывает, потирает руки, и в который раз не решается. Новая причина — слишком поздно. Зачем собирать камни, если они уже поросли мхом, утонули в земле, и никогда уже не согреются на солнце?       — И это все ты делаешь? — не знает, как еще завязать разговор. Столько лет разработок, а в сухом остатке — пустые слова и обещания за кучу денег. Искусство над наукой возвышается, смотрит глазами недоделанных статуй, бюстов, портретами вельмож, каждым мазком, Джейсу в самое нутро. Ему достаточно показывать, что идет работа, Виктору же для честности необходим результат. Забавно качнулся маятник. Как будто они поменялись местами, но смотря со спины, и стоя спиной, все те же. Можно представить, кого угодно — еще не такого изрезанного усталостью и впадинами на щеках, не такого затасканного по бело-золотым кабинетам. Кого угодно. Хоть того, кого знал лучше себя самого еще несколько лет назад.       — Нет, просто ворую у других и приношу сюда, чтобы производить впечатление, — даже не пытается соскользнуть на ироничный тон. Как будто не собирается сегодня всерьез общаться, обнажать то, что и без того — голо, потому, что сгнило, — Конечно сам.       — И много времени уходит?       — Если портрет — могу писать около месяца. На скульптуру, если она небольшая, может уйти пара недель. Но это день и ночь работать.       — В целом, как ты всегда и работал…       Виктор бросает в воздух несколько резких смешков, как-то неуверенно, словно и без того слабые ноги подкосились, поворачивается к Джейсу лицом. Неловкость всякая, такая ребяческая, наиваная, уносится ветром, тем же невесомым и неслышимым, что колышет штору, низ которой испачкан в белой извести, почти перекрывая собой темный, благородный, багровый оттенок.       — Как будто ты когда-то действовал иначе. Знаешь, мне кажется, ты себя принижаешь.       Ему не кажется. Никогда не кажется. Проницательность — это то, за что Виктору когда-нибудь бы проломили череп, если бы он не сбежал вовремя с той арены, на которой пытался устоять.       Джейс грузно падает на деревянный стул, чувствует, как пиджаком цепляется за выпирающие занозы в дереве, и честно — равнодушия большего он себе вообразить не может. Пусть хоть весь изорвется, он скупит еще с десяток, но вот так распласться наживо, позволить прибить себя к доске гвоздями, а главное, кому — Виктору, — уже не выйдет никогда. В груди затесалось чувство, будто завтра все воспылает в пламени, а сегодня — последний день, и нужно как-то подобрать слова, но они, как назло, не подбираются. Просто закончились в голове, и все, и никак не решить, никак не нарушить, никак не обозначить, кроме взгляда и жеста, какая буря внутри разражается, набирает обороты, доходит до двенадцати по шкале Бофорта.       Виктор не хочет сильнее наматывать его на веретено, чтобы не разорвать на части. Нервно сглатывает, хочет обнять, но гордость встает между ним и Джейсом ледяной стеной. И неясно, чья гордость — страшнее, жирнее, непрогляднее. К глазам подходят слезы, как будто и за окном намечается дождь, и появится повод провести тут всю ночь, которая рискует стать маленькой вечностью, но на небе, как назло, ни единой тучи. Все против, все расходится, как мосты, звезды мерцают яркими вспышками, ходят в порт и из порта корабли, мир не замер, а вот внутри Виктора точно что-то останавливается.       Он делает пару шагов к столу, по которому то пятнами, то полосами, будто по полотну, рассыпаны разные цвета, то в акварели, то в масле, то в акриле — все в кучу. Виктор к тому столу не прикасается, не хочет лишний раз себе напоминать о том, как плохо на дне, начинать из-под полы, но и выбрасывать почему-то жалко: как кости из себя вынимать наживую, без всякого обезболивания. В столе, в одном из выдвижных ящиков, в том, который отличается покосившейся ручкой, хранится папка, под гнетом времени уже пожелтевшая, смягчившая некогда острые углы. Виктор тянется к бантику из бечевки, который помогает папке на раскрыться и не растерять свое содержимое, но смелости не хватает. Тогда оборачивается на Джейса: растерянного, за пару мгновений будто постаревшего лет на двадцать. В груди отдается невольной коликой. Он проводит грубыми пальцами по бумаге, прежде чем протянуть ее Талису — на фоне него папка смотрится словами не описать, как гармонично. Такая же помятая, но в то же время не утратившая ни капли своего содержимого. Виктор же напротив — как будто вывернул себя много лет назад на изнанку и все еще не может принять внутреннее уродство, пришить его на место, к внешнему, и согласиться со слабым характером, со слишком сильными принципами.       К горлу подкатывает комок. Джейс без лишних слов развязывает папку, начинает растерянно ее листать, как будто никогда такого не видел. На листках с формулами, стихами, какими-то заметками, совершенно ни к месту карандашными линиями, штрихами и неосторожными срезами красуется его лицо с разных ракурсов. Он переворачивает лист, и опять встречается со своим портретом глаза в глаза, на этот раз с нежным и трогательным, пухлым лицом в окружении акварельных нарциссов и ирисов, которые ярко контрастируют со смуглой кожей. Хочется смять, разорвать, выбросить куда подальше. Не от того, что выведенные дешевой, потрескавшейся гуашью черты на следующей странице не похожи на настоящего Джейса, и не от того, что они противны внешне, нарисованы не талантливой, дрожащей и неуверенной рукой, а от того, что ни одного мазка, штриха, сантиметра бумаги, после того, как Джейс сделал выбор не в пользу автора этих шедевров, а в пользу своего собственного, мнимого блага, которое от удовольствия оставляет только одно название, он такого не заслуживает.       — И зачем ты только это хранишь…       — Разве не очевидно, что я скучаю?       — Ты не должен. Я причинил тебе достаточно боли, чтобы оставаться дальше у тебя в голове и… — Джейс запинается, кусает себя за язык — опять старается говорить длинными и витиеватыми речами, как со сцены, хотя никакого театра даже близко не предвидится, — И на бумаге.       — Я выбрал многим реже видеть тебя вживую, чем раньше. Но потом оказалось, что без тебя совсем пусто и никаких ни идей, ни сил, на это все, — Виктор разводит руками, показывая на скульптуры, портреты, пейзажи на стенах мастерской, задевает рукой измазанный тушью мольберт, едва не спотыкается об очередной мраморный булыжник на полу. Джейса это, как в старые добрые, несколько смешит — он тянется, чтобы схватить Виктора за запястье и не дать ему упасть, но с каким-то утробным ужасом, скорее от неожиданности, чем от реального страха, обнаруживает, что Виктор весьма твердо стоит на ногах и трости, и более в таких подачках не нуждается, — Попросту нет.       — Вот это да. Вместо того, чтобы встретиться со мной с глазу на глаз, ты делал вид, будто мы какие-то заклятые враги.       — Долго эту чушь выдумывал?       Нельзя утверждать, знает Виктор, как больно такое может уколоть, но Джейс правда теряет всякую хватку, оказывает сбит с толку. Как настоящий ученый, он смог научиться за долгие годы искать подвохи и глубинные смыслы во всяких бреднях, что доводится слышать. Разделять правду от вымысла, как разбирать фасоль — долго, уныло и бессмысленно. За всем этим позабылось вовсе, что Виктор — прямолинейный и простой, не искал и не будет искать никогда болевых точек, чтобы в самый неподходящий момент по ним ударить. Джейс всего за пару мгновений зрительного контакта закапывается в стыд по уши, прячет лицо.       — Ну что такое? Я что-то не то сказал? — Виктор и сам, как тяжелая гиря на ноге заключенного, дергается резко к Джейсу, по дурацкой старой привычке зарывается пальцами в жесткие, темные волосы, пытается его приободрить, утешить.       — Мне кажется, что я тебя совсем не узнаю.       — А ты все тот же, — признается Вик, но больше самому себе, чем Талису, и если он многое потерял за попытками рассмотреть среди масок человека, да настолько, что человеческие лица оказались чужды при встрече глаза в глаза, то сам Виктор словно застыл в тот день в той же точке, и сейчас попросту смотрит в то волшебное озеро из сказок, которое отражает все событие прошлого, что когда-то оказались в его водах.       Попытки общаться на тех же аккордах, что раньше, активно делать вид, что ничего не случалось, а последняя встреча состоялась вчера оказались настолько глупыми и несуразными, и привели, в итоге, ни к чему. Просить друг у друга прощения, как будто это сгладит годы тишины — наивно. Но начать с чего-нибудь нужно, раз падает эта непреодолимая стена, по кирпичику, до фундамента, Виктор касается Джейса еще крепче, прячет в себе, как бы ни было тяжело сгибать поясницу, как бы плохо ни держали в таком положении ноги. Талис сводит расстояние в ноль: встает, обхватывает художника за плечи, прижимает к себе, как драгоценность, прячет в нем всю свою слабость и порочность, кается будто перед кем-то родным, понимая, что Виктор ни на минуту не переставал им быть. Просто долгое, бестолковое расставание, которое, по закону плохих романов, кончается поцелуями: то нежными, то страстными. Джейс из рук вон плохо целуется, управляется языком и вообще, как будто прикосновения — совсем не его родной язык любви, но он изо всех сил старается высказаться так, чтобы Виктору это было понятно.       Проскальзывают мысли, привычные, как рефлексы, о том, как желтые заголовки посыпятся градом на головы, как тяжело будет тащить этот груз, если он выскользнет за пределы мастерской, но честно говоря — всякое искусство не принимает поначалу толпа, и того, быть может, странно посмотрит на Джейса, на Виктора, скривит морды от любовников, которым ничего не суждено скрепить также прочно, как оно было, на невоплотимую в спасение надежду вернуть все к исходной точке. Они и сами слабо верят в то, что что-то получится, да и глубоко в груди понимают — вряд ли. Давно нужно друг с другом проститься, через всю горечь и скорбь по упущенному. Отпустить сейчас руки друг друга, перестать касаться плеч, впиваться сильнее губами в губы, колоться о засохшие кусочки кожи на них, делать вид, что у вечера будет продолжение где-то, как не в фантазиях. Цепляться за иллюзии, бояться признаваться себе, что все-таки, где-то, не навсегда.