Вермильон

      Запах крови может быть сладковатым, когда она смешивается с землёй, или острым, когда она ещё не успела остыть. Чаще кровь пахнет железом, медно-приторным металлом, а иногда — густой горячей солью, въедающейся в гортань. Ты чувствуешь этот запах повсюду, ты покрыт им, как саваном. От него невозможно избавиться, с ним невозможно договориться, из него невозможно вынырнуть. Для тебя война никогда не пахла порохом и дымом — только кровью.       Ты видел смерть во всей её тошнотворности. Ты засыпал песком серые одеревеневшие лица своих товарищей, пытаясь угадать, как скоро сквозь их тела, разлагающиеся в оврагах и рвах, пробьются полынь, бурьян и полевые цветы. Ты всегда знал, что однажды — когда придёт время — цветы вырастут и из твоих глаз и лёгких.       Ты смотришь себе под ноги, медленно оглядываешь руки, крепко сжимаешь и разжимаешь кулаки, трёшь затёкшее запястье, чувствуешь биение пульса под кожей, пытаешься понять, как сильное тело, что мгновение назад жило и дышало, вдруг превращается в кусок мяса, пожираемый червями: вонь пропитывает каждый дюйм, каждую трещину, мухи лениво кружат в воздухе, жирные и медлительные, словно отяжелевшие от пира, личинки кишат в мёртвой плоти, извиваются белыми скользкими телами в неутолимом болезненном голоде.       Смертью налито всё вокруг. Ты знал это ещё мальчишкой, когда бегал смотреть, как иконописцы киноварью расписывают стены церкви в селе, где ты рос. Ты знал, что бога нет не потому, что так сказали в школе, а потому, что лики святых были искажены в жутком оскале, и ты мог это видеть, а другие — нет. Ты хотел постичь больше остальных и верил, что фюзеляж и крылья подарят свободу, но небо сделало тебя ближе к равнодушию, чем к свету, и ты не стал с этим спорить.       Твой «ишачок» только с виду грузный и неповоротливый, словно шмель. На деле он шустрый и манёвренный — верный союзник, которому неведом страх. Он знает твою руку и твой характер, чувствует, словно живая душа, каждое твоё движение, с металлическим спокойствием повторяет каждую твою мысль.       Солнце, пронзая облака, слепит глаза. В кабине гудит, как в пчелином улье. Сжимая рукоять, ты высматриваешь в небе врага. Ты точно знаешь: он рыщет где-то неподалёку, таится, выжидает — уродливый безобразный стервятник с дюралевым хвостом, жадный до мертвечины; разевает зловонный клюв, тяжело машет крыльями. Ты пробиваешься сквозь морок, и в следующее мгновение мимо проносится мессершмитт, оставив за собой трассирующую очередь. Ты не оставляешь ему шанса, резко бросаешься в вираж, уходя из-под огня, разворачиваешься для атаки. Стервятник извивается в смертельной карусели, сучит когтистыми лапами, пытается ухватиться за воздух, резко уходит в сторону, превращаясь в столб дыма.       Внезапно мессершмитты, как коршуны, пикируют на тебя уже со всех сторон, пытаясь взять в кольцо. Ты мгновенно уходишь свечой вверх, теряешь скорость и начинаешь сваливаться в штопор. Нет ни страха, ни паники, ни растерянности — ты испытываешь эйфорию, осознавая, что жизнь может оборваться в любую минуту. Эта мысль пьянит, гусеницей пробирается под рёбра, подползает к горлу. Запах крови притупляется, становится еле различимым.       Пытаясь не дать тебе опомниться, коршуны бьются в кураже, ликуют. Тебя веселит их уверенность, и ты выходишь из пике, начинаешь охоту. Коварные глупые птицы, они пятятся, скубут винтами воздух, теряют хватку. Тебя не трогает их страх и забавляет растерянность. С последним — особенно проворным — ты остаёшься один на один.       Небо раскалено. Оно дымится, вальсирует горячими волнами, глотает каждый вдох. Ты пытаешься зайти противнику в хвост, но мессершмитт отвечает острым колючим огнём, прошивая крылья и кабину твоего истребителя. «Ишачок» ревёт, словно раненый зверь, скулит от ярости и бессилия. Враг чувствует превосходство, а ты — его намерение поквитаться. Он увязывается за тобой, как за лёгкой добычей, и ты даёшь ему возможность насладиться твоей уязвимостью, испытать последний триумф. Ты всегда был чересчур великодушным.       Время замедляется, пульсом ударяет в висок, в сердце, снова в висок, снова в сердце… Вдали разгорается закат, осыпаются налитые колосья, ветер гладит молчаливый вереск у порога дома, куда ты больше не вернёшься. На берегу реки — с удочкой в руке, в огромных сапогах на тонких ножках — ты видишь себя. Мальчика. Он вскидывает голову, озорно усмехается, манит, зовёт к себе… Твоя рука тверда как никогда и, подержав соперника на хвосте, ты разворачиваешься прямо на него, винтами впиваешься в чванливый стальной клюв, тащишь за собой вниз его извивающееся тщедушное тело…       И перед тем как погрузиться во мрак, ты явно и остро улавливаешь ароматы хвойного леса после дождя, цветущей черёмухи в холодном майском саду, свежескошенной луговой травы, усыпанной мелкими каплями росы... Ты впервые по-настоящему счастлив и спокоен, ведь скрежет металла — последнее, что ты слышишь, а запах крови — единственное, чего ты не чувствуешь...