Tabula rasa

      После того, как Хоакин очнулся в одиночной камере на корабле По Бидоу, уже прошло достаточно времени.       Перед сменой, Висенте только и успел сказать ему: «У нас новый босс. Он предлагает нам стократно больше шансов сразить нашего отца, чем FUG. Теперь ты слушаешься его. Если он говорит заткнуться, ты затыкаешь. Если он попросит забыть о своем прошлом в FUG, ты забудешь. Если он начнет кормить тебя с руки, как вознемогшего питомца, ты съешь и скажешь ему «Спасибо, щедрый господин». Только там мы сможем выжить, только там мы сможем добиться нашей цели.»       Несчастный книжный червь как-то упустил то, что этим «кем-то» был никто иной, как По, башню твою за основание, Бидоу Густанг.       Впервые увидев широкую фигуру в белом халате на пороге своей камеры, ослабленный Хоакин только и смог, что закричать и упасть наземь, побледнев до оттенка Белого Оара. После их прошлой встречи, он думал, что его раздавят и растопчут на месте, но что-то неуловимое изменилось в характере Главы Семьи. — Ребёнком ты выглядишь милее, но я хочу, чтобы ты вёл себя по-взрослому. Твой начитанный братец разве не упомянул плане о нашем сотрудничестве? — мерными шагами он подошел к дрожащему, прилипшему к полу словно пролитое молоко Хоакину, и бережно потрепал его за плечо, запустив руку под длинные пряди растрепанныех волос, — Поднимайся, у нас ещё много работы.       Хоакин осторожно перевел взгляд с пола на склонившегося перед ним мужчину. Кажется, за время его тревожного сна, джентельмен в белом костюме развил интерес к энтомологии, и любовь его к маленьким жучкам возросла.

***

      Густанг вблизи оказался куда большим лузером, чем его божественный статус мог бы предполагать. Засыпал за чтением в кресле, как чья-то бабушка, выдал Хоакину пачку сигарет «Мальбобро» только чтобы стрелять их у него по одной, когда растерявшись и прохлопавши широкие карманы пальто по несколько раз, не сможет найти свой кожаный портсигар, терял то очки, то их футляр, то тряпку для их протирания и бесцеремонно использовал подол легкотканного рукава Хоакина для их очистки. Много плакал, держа в руках кочан капусты, когда напьется, и пытался написать своей бывшей. Проверял, закрыты ли двери в библиотеку, по два раза, жутко ворчал, если как-то нарушить только ему известный порядок книг на многочисленных полках.       Это был не тот образ, который Хоакин хотел бы видеть у Главы Семьи, но это была та близость к телу, на которую он никогда не мог рассчитывать. — Я сотворю новый мир, снеся столпы старого, и ты, мой маленький протеже, сможешь занять место на вершине нового, поэтому я хочу проследить за твоей подготовкой и выковкой моральных принципов. Ты не тот, кого бы я выбрал управлять будущим, но я-то умру в огне славы распадающейся Империи и мне, в общем-то, без разницы, кто будет узурпировать власть дальше. Однако, ты один имеешь доступ к неописуемой силе эволюции, поглощая энергию чужого распада, и если дать тебе возможность съесть отжившего бога, ты станешь чем-то, к нему приближенным, — глаза Густанга завороженно светились, когда он проговаривал свой план раз за разом, — поэтому, я хочу, чтобы ты был рядом со мной, когда я вершу возмездие, и стал центром силы для первых эпох нового мира, ведомый моими проповедями. Я хочу оставить что-то, что будет охранять мир и историю после меня, и ты мой кандидат на это место.       Когда ему обещали власть, пускай в будущем, пускай и с очевидными обязанностями и ограничениями, Хоакин мог только согласиться. Только вот Густанг врал, когда говорил о том, что держит его только из-за способности поглотить в будущем души Короля и Глав Семей.       Самое страшное таилось в мелких деталях. В том, какие платья в старомодном стиле и непременно в зелёно-синих тонах выбирал для него господин, в том, как он дарил ему кипы зачитанных кем-то прежде книг и стремился рассказать обо всех тайнах вселенной, в том, как он гладил его голове, желая похвалить, касался его волос, задумавшись заплетая их в косы. В том, как Густанг мог запнуться и, как будто проглотив остальные буквы его имени, окликнуть его «Н», а потом сделать вид, что ничего не было. — Ты так похож на неё. Такой же неуправляемый и несущийся, куда не просят. Ты тоже этот типаж одарённого ребёнка, который стремится стать лучше, значимее своего родителя… Вам всем нужно быть осмотрительнее, — пробормотал Густанг однажды в полусне на кресле-качалке, когда Хоакин вышел к нему на террасу, чтобы отложить его книгу, оставив закладку, и накрыть пледом.       Значит, Хоакин всегда понимал всё правильно, ловя на себе его грустные и тоскующие по кому-то взгляды. «Такие люди как господин Густанг никогда не увидят в рожденных в Башне равных им людей, но наверное, признавать человечность госпожи Энн для него также значит признавать человечность меня.»       Ком встал у него в горле, когда он понял, что единственная для него возможность стать человеческим существом в глазах таких, как его отец, это показывать им то, что они хотят в нем видеть, исполнять их странные желания. Только так он мог надеяться на помощь, на признание и заботу.       Хоакин в гробу видал строить для щуплого графомана невинное личико и подыгрывать ему в его больных фантазиях и проекциях, но вот незадача, ему и самому понравилось видеть в Главе чужой Семьи отцовскую фигуру.