Немного о радужных единорожках

      Джейсон не знает, чего ему хочется больше — орать или все-таки нажать на чертов курок. Позволить выстрелу прозвучать, а пуле пролететь сквозь красивую головушку, вынести гениальные мозги, оставляя их причудливой абстракцией на белом пиджачке этого типа-мецената, торговца всем что можно употребить, назально, перорально, внутривенно, вы поняли, короче.       Ну, знаете, не каждый день видишь в прицел винтовки голову любимого приемного братца. Того самого, которого всей семьей похоронили и оплакали года полтора назад.       Точнее, как оплакали… Оплакать, пережить, забыть, жить дальше… Джейсон до сих пор не смог. Войти в ту квартиру, в которой они жили, дурачились, готовили завтрак совместно. Джей готовил, потому что самому Тиму и на голом кофе нормально было. И в компании Джейсона ему нормально было. Не вздрагивал. Не шарахался. Не подпрыгивал, матерясь. Та еще фиалка-матершинница. Нежный, чуткий, но только тронь… Колкий. Одиночка. Как и все они. Долго привыкал, что не один. Привыкал, что в безопасности. Рядом с ним, с Джеем в безопасности. Со временем даже расслабился. Особенно в последнее перед тем как… Перед тем как ничего, блять, не произошло.       Эта мысль бьет по голове. И крик дерет глотку, как стеклянное крошево. А палец напряженно дрожит на курке впервые за много-много лет. Тодд сам себе напоминает хрупкий стеклянный сосуд, в который залили крутой кипяток. Покрывается мелкой сеткой трещин, готовый вот-вот взорваться.       Не может заставить себя пошевелиться, хотя бы отвести взгляд. Все смотрит и смотрит. На черную макушку, на хрупкую фигурку в рубашке с чужого плеча. Манифест. Крик о принадлежности. Этому ублюдку в белом пиджачке.       Может, не он?       Мысль — смесь отчаяния и надежды. Джейсон и хочет, и не хочет. Не может в это поверить. Одновременно, не может и отринуть эту мысль.       Смотреть на то, как это живой малолетний — давно уже нет — сученыш целует мразоту лет на тридцать старше, седлая его бедра, вцепляясь пальцами в обивку кожаного дивана — невыносимо, перестать смотреть — невозможно.       Он, не он?       Тим Дрейк никогда не позволял себе так по-блядски развратно целоваться, так прижиматься, так… класть под язык всякую дрянь, от которой его очевидно унесло куда-то на радужном единороге.       Может, все-таки не он? Ну, пожалуйста…       У Джейсона стойкое ощущение, что он подглядывает в замочную скважину. И, как и в детстве, видит, откровенную грязь. И ничего не может, кроме как продолжать смотреть.       На это красивое тело, на чужие руки на нем, на… чертов блядский треклятый шрам на шее. Шрам, оставленный его, Джейсона, рукой.       Кажется только что Тодд придумал новое матерное слово.       И он буквально рычит его в испуганное личико, впечатав неожиданно легкое тело в осыпающуюся кирпичную кладку. Зажимает полудурочного Дрейка в какой-то грязной подворотне, в надежде и с желаем вытрахать — фигурально! — душу. Размазать по чертовым исписанным граффити, кирпичам. Орать и запинывать ногами этого придурка, наслаждаясь криками и хрипами, хрустом костей. Потому что этот… Да, он блять даже не представляет, что Джейсон тут испытал за это гребанное бесконечное время!       Тодд ждет чего угодно: сопротивления, гнева, объяснений, в конце концов, что-то в стиле Дрейка: расследование, очередной гениально-ебнутый план. Но чего он точно не ждет — испуганного блеяния. Тим как котенок цепляется за его руку, трясется от слез и… ужаса. Он в ужасе. От него. От Джейсона. А Дрейк… говорит, что ничего не знает о делах любовника… Что… Он сам заложник ситуации.       Джейсон замирает даже, пытаясь осмыслить. Каким бы ни был Дрейк прекрасным актером, Тодд всегда хорошо его считывал даже когда лицо было скрыто за маской: по напряжению, по дыханию, по изгибу губ. Тим не лжет. Да и смысл был играть здесь и сейчас?       Пальцы разжимаются, выпуская воротник толстовки. И вместо того, чтобы ударить, дать деру, успокоиться на худой конец, или что-нибудь еще, Тим Дрейк вдруг начинает отчаянно… рыдать, сползая вниз по грязной стене.       Гнев отступает. Все странно. Слишком странно даже для такого припизднутого на всю голову как Тимоти Джексон Дрейк-Уэйн. Усилием воли заставляет Джейсон себя опуститься на корточки, взять пацана за подбородок. У того буквально трясется от рыданий челюсть.       — Как тебя зовут? — идиотизм ситуации зашкаливает, но это чертовски важный вопрос.       — Я не знаю.       Реальность вокруг Тодда рушится, но он упорно пытается собрать ее в кучу.       Несколько шотов текилы в этом не то чтобы сильно помогают, но в этом задрипанном баре слушать откровения пацана без допинга невозможно.       Пацан всасывает коктейль за коктейлем — сладкие и крепкие настолько, что его наверняка унесет очередная радужная единорожка, теперь Джей знает как запишет его номер — всхлипывает, шмыгает, заикается, то и дело утирается рукавом, и среди всей этой какофонии совсем не свойственной Тиму Дрейку, все же говорит.       Говорит, и Джейсону хочется закрыть уши, отгородиться, не слышать всего этого кошмара, не представлять, не понимать. Проблема в том, что Джейсон не только представляет. Но и понимает. И сочувствует. Потому что знает.       Знает, какого это — очнуться однажды утром, а у тебя за спиной лишь пустота. Ни имени, ни прошлого, ни каких-либо зацепок. И даже самого себя приходится узнавать с нуля. Только как, когда главная задача выжить? А рядом только ублюдки, для которых ты не более чем инструмент: постельная игрушка или машина для убийства — неважно. Как неважно в Лиге это происходит или на улицах Нью-Йорка.       Различия, конечно, есть, но в такой ситуации Джейсон даже не знает, что хуже. Ему во всяком случае не приходилось никого ублажать. Ну, за исключением личного желания, конечно. Насколько, правда, личным может быть желание в условиях закрытого тоталитарного общества с культом поклонения всем аль Гулам?       Качнув головой, Джейсон опрокидывает в себя еще стопку и изучает Тима Дрейка внимательным взглядом. Худой. Слишком. Губы истерзаны. На шее ни то синяки, ни то засосы. Все это вызывает в Джейсоне желание убивать. Не то чтобы это желание хоть когда-нибудь гаснет.       Когда Тодд был чуть моложе — всего-то года на два, кого тут обманывать, — блядствующий Тим Дрейк был его самой яркой сексуальной фантазией. Реальность от фантазии отличалась разительно. Потому что все что испытывает Джейсон сейчас — смесь ужаса, жалости и гнева.       И не знает на кого первого кидаться с кулаками: на ублюдка подобравшего беспомощного красивого потеряшку или на себя с Брюсом, что не стали искать, а удовлетворились этой простой истиной — Тим Дрейк мертв.       Мысль горчит и противно щекочет. Хочется одновременно смеяться и плакать. Болит. Болит. Болит невыносимо. Все что может Тодд — залить эту открытую пульсирующую рану неимоверным количеством текилы.       И реальность уплывает.       Уплывает настолько, что и они сами уплывают из бара в чертову койку. Рациональная часть кричит, что так нельзя. Что он обмудок и ничем не лучше остальных. Что он пользуется. Что он пожалеет. Джейсон точно знает, что пожалеет. Но отказать птенцу не может. Тот открытый, впервые, наверное, в этой своей новой «жизни», открывшийся, доверчивый, желающий. Желанный. Желанный настолько, насколько прежде недосягаемый.       Точенный, с молочной кожей, крепкими бедрами, оседлавшими его властно и даже жестко. Тим то скачет на нем как безумный, то движется мучительно медленно, постанывая на выдохе, царапая грудь короткими ноготками. Сходит с ума. Сводит с ума и его тоже.       Джейсон никогда прежде не стал бы, сколько бы не фантазировал. Так почему сейчас вытворяет такое? Почему сейчас он сжимает в ладонях соблазнительные бедра, жестко, несдержанно подается навстречу, заставляя вскрикивать? Наверное, ему приятно думать, что просто потому что пьян, что в таком состоянии может себе позволить, особенно когда предлагают. Удовлетворяется очередной простой истиной.       По утру он определенно будет ненавидеть себя, а может и не по утру вовсе. Потому что проспит, измотанный и пьяный.       И не уловит изменений, не почувствует, как тонкие пальчики скользнут по волосам, перебирая закудрявившиеся локоны, как припухшие от поцелуев губы чуть скривятся, выражая отношение к закрашенной седине. Но смывкой Тим займется чуть позже.       А пока, надо выпить кофе и закончить с делами. Как минимум избавиться от слежки.