зов света, шепот тени

Генри О’Нил А как выглядит обычная жизнь такого ангела, как Генри на небесах, когда он не проводит время с очаровательной мисс Эспозито? Как это без романтики, без выкапывания истин и без сложных выборов? А что, в принципе, толкает О’Нила решаться на то или иное, и особенно на такие опасные отношения, как с юной демонессой? Да ничего особенного, собственно. Это так просто не объяснишь и не охватишь. Давайте понаблюдаем за ангелом как за человеком, и, может быть, нам все станет понятно.

***

Генри являлся солнцепоклонником. Причем себя он считал все же монотеистом, даже вопреки тому, что допускал существование и других божеств. Но сам верил только в Солнце, как в всевышнего отца, который наблюдает за всеми, абсолютно, и светит всем. Солнце для него было источником как духовной мудрости, так и буквальной силы, поскольку он — маг света. И сейчас, чем ближе зимнее солнцестояние, тем чаще ангелу приходилось обращаться к теплым воспоминаниям о первых лучах на восходе и благодарить светлую память о солнечном свете, который в последнее время только и скрывался за облаками и позволял холоду походкой великана вступать в свои права на Небесах и Земле. Когда-то совсем уж молодой О’Нил нашел в Солнце то самое постоянство, которого ему не хватало, чтобы наконец «остановиться» и заякориться в мире, себе и этом волшебном взаимоотношении всего вокруг со всем. И тогда мудрость начала приходить к нему как будто от самого светилы, и тем быстрее, чем больше Генри задавался вопросами: почему, зачем, для чего, за что и откуда. Тогда же он зачастил искать общество демонов или тех небожителей, которые могли проходить через Границу свободно, не причисляясь ни к «святошам», ни к «бесам». Их называли Одиночками, и у них у всех как на подбор имелась особая серая аура. Конечно, с оттенками и проблесками индивидуальной палитры цветов, но все это заглушалось серым фоном, создавая эффект пастельности или пыльности, а также выцветания. И Одиночку, если присмотреться, было легко отличить среди детей света или тьмы. А всё потому, что у одних аура имела яркие и сочные цвета, некоторое игривое сияние и блики, переливы, как у драгоценных камней на свету, в то время как у других ауры оказывались насыщенные, тёмные и глубокие, зачастую напоминая глубины морские, бескрайний космос или загадочный туманный лес. Они тоже имели сияние, но обманчивое и иное, напоминающее аврору, хотя и определенно яркостью не обделенное. И вот Генри искал себе особую компанию, чтобы попытаться через беседы с людьми непривычного для него мышления расширить свои границы миропонимания. Когда ты живешь среди какого-то одного народа, в определенной среде, то порой много нового узнаешь о собственном же мире, выйдя за его пределы. Иногда О’Нил посещал Араксе, чтобы непринужденно посидеть с кем-нибудь в какой-нибудь забегаловке, поговорить о чем-нибудь и хотя бы поспорить о пустяке или даже задеть политическую тему. Мужчина, в целом, мог поддержать любую тему, лишь бы собеседник его заинтересовал своей персоной. Пару раз он встречал своих бывших одногруппников, с которыми проучился в Школе Небес положенное тысячелетие. Эти демоны ещё придерживались некоторых стереотипов старшего поколения, но хотя бы уже так сильно ангелов не сторонились и не призирали, поскольку успели к ним приглядеться за время обучения на нейтральных территориях. Друзей не нашли, но хороших знакомых, таких как пройдоха О’Нил, который умудрился стать преподом по магии, жаловали. В этот раз Генри намеренно искал общества Тома — старого знакомого демона, чтобы попросить у него помощи. Та история с золотой пуговицей никуда не пропала и не забылась, она лишь ушла на второй план, пока на первом бушевали страсти с очаровательной мисс Эспозито. Но ведь не исчезла. Эта пуговица — настоящая проблема. Из-за неё зрячая Антари накликала беду на одного из учеников Генри, и на него неофициально устроили охоту. И нет, это был не Франц, о котором бредила мисс Данаис. Это оказался Ричард Лоуренс, перевертыш, бегун и иллюзионист. Смышленый парень, но часто сам себе на уме и страдающий, похоже, по этой причине синдромом дефицита внимания. Он временами прогуливал школу. Но явился тогда, когда нежелательней всего. И благо первая пара была у профессора О’Нила. Ангел перехватил парня после урока и посоветовал тому скрыться, так как на днях как минимум ему и учительнице по боевой подготовке прилетело полугражданское скрытное задание отловить некую молодую личность, засветившуюся в вещем сне одного из меченых зрячих. Генри состоял на учете у ангельской гвардии по своей глупости и потому, что был сильным магом и дипломатичным человеком, то есть — довольно полезным гражданским агентом. Ему не доверяли очень важные или серьезные задания, но что-то из разряда «разведки» — в его компетенции. Таких помощников у гвардии по всему Лос-Анджелису было не мало среди взрослого населения. Это даже отчасти считалось почетным, так как «вы помогаете сохранить мир внутри нашего общества». Но, честно? Сомнительно. О’Нила дергали редко, и все же каждый раз ему это не нравилось. И зачем он когда-то вызвался добровольцем? Можно было спокойно отслужить в ангельской армии обязаловку и вернуться в мирскую жизнь свободным. Но любопытство… лисицу сгубило. Видит Свет, Генри сделал все, что смог, чтобы дать шанс Ричи сбежать и скрыться в Лос-Диаблосе, и не сделал всего того, чтобы уловками привести парня прямо в руки к ангельским и демоническим гвардейцам. Да, «свои» его тоже ловить собирались. Войну хотели оттянуть обе стороны, а потому и следили за значимыми фигурами через проверенных зрячих ангелов и смещали их с игрового поля. Кто знает, оттянет ли это надвигающуюся угроз? Или стоит встречать отныне зимы на всякий случай во всеоружии? Война ожидалась, когда в Лос-Анджелесе залежится снег. А ведь уже осень и ангельский город недавно замело. Не зная, к какой зиме готовиться, О’Нил собирал информацию отовсюду, откуда мог. И вот он попросил своего знакомого кого-нибудь послать в Дымные горы. Пришлось даже отсыпать золота. И ждать вестей пару недель. Конечно, он имел возможность попросить Марго, но… она ему не почтовая голубка. Дымные горы оказались мутным местом, со странными рабочими, которые как-будто не только добывали руду, но промышляли и чем-то другим. А ещё кого-то скрывали. Ссыльные ребята ничего толком не смогли поведать, кроме как «там чувствуешь присутствие чего-то или кого-то древнего, аж кровь стынет». И что ему делать с подобной информацией? О таком докладывать не стоит. Не поверят, как сплетне. Но а если представить, кто или что это могло бы быть? Этот вопрос Генри обдумывал в свободное время дома и на пару со своим личным дневником. Ибо когда выписываешь мысли, они фиксируются на бумаге и освобождают пространство в голове для новых соображений. Кажется, ему необходимо переговорить с коллегой Астрид Холзи Иллюним — преподавательницей по боевой подготовке. Что-то, но скорее кто-то, судя по пуговице и другим фактам, особенно от мисс Данаис, затаился в тех горах. Каким-то образом о нем никто не знает и не может узнать. А в истории был лишь один довольно сильный телепат, способный подчинять разумы ангелов и демонов своей воле, а также управлять их желаниями. Известный Высший, имя которого нельзя называть, так как непременно он услышит, если будет ходить среди «живых». Генри мог бы проверить свою догадку, но если она окажется верна, то это будет последнее, что ангел сделает по собственной воле…

***

«Добрый вечер. Ты сейчас занята?» — отложив свои записи, послал ментального разведчика Генри в стан мисс Эспозито. Он уже которую неделю вел невидимую статистику, прощупывая, когда Марго свободнее всего. Просто так, чтобы знать, когда можно ее успешнее всего для него беспокоить по всяким пустякам, не отвлекая от ее личных дел и жизни. Марго Эспозито Утро в общежитии почти всегда начиналось одинаково: тихий скрип половиц, слабый запах кофе и Марго, устроившаяся с книгой на подоконнике или прямо в кровати. В её взгляде жило привычное любопытство — направленное не на учебники, а на мир, который раскрывался на страницах. Вновь «украдкой» читая истории людей, их привычки, праздники и будни, она словно пыталась понять: чем земная жизнь отличается от её собственной — полной теней и света, правил и ожиданий. Чтение помогало ей сосредоточиться на себе: на том, кем она была в школе, и тем, кем хотела стать. Иногда она позволяла себе улыбнуться, представляя, как обычные люди завтракают, спорят о погоде или обсуждают последние новости, не задумываясь о натуре и происхождении собеседника. Марго чувствовала тонкую связь с этим миром, где жизнь казалась одновременно простой и сложной, и каждый новый рассказ расширял её понимание человеческой натуры. На уроках же Марго держалась ровно, как и всегда. Иногда ловила взгляд Генри в коридоре или на самих занятиях — маленькое напоминание о том, что кто-то постепенно узнает её лучше, чем кто-либо другой. Но лишний раз демон не позволяла себе эмоций на публике, лишь внутри: тени каждый раз рокотали, бушевали, споря сами с собой, напоминая, что часть неё всё ещё ищет себя и неумолимо тянется к тому свету что открыл для неё профессор. А вот выходные меняли ритм её жизни. Подлетая к родовому особняку обычно в сопровождении Себастиана, она чувствовала, как воздух меняется: дома пахло свечами и старым деревом, а стены словно шептали ей о долге и обязанностях. Родители встречали её не лишенными ласки, но строгими улыбками: раз уж все обитатели поместья негласно знали, что дома правила не обсуждаются, их соблюдают. И Марго умела прекрасно играть ту самую роль — идеальной наследницы и прилежной дочери, как никак её воспитывали таковой на протяжении многих лет. Но перемены, коснувшиеся её в последние недели, продолжали расти — тихо, упорно — оставляя следы, которые уж точно не ускользнут от глаз, пожалуй, самого близкого человека в любой судьбе. В этот день Мариана Эспозито пришла за дочерью после обеда. И вот они шли вместе по мощёной улице Лос-Диаблос, направляясь в художественную галерею — ту самую, о которой говорили гости на недавнем балу. Марго шагала рядом, немного напряжённая, будто ожидая проверки или серьёзного разговора. Но ни того, ни другого не последовало. Лёгкий ветер играл её тёмными прядями, а предзакатное солнце, что пробивалось сквозь облака мягкими золотистыми лучами, сегодня казалось теплее обычного. Постепенно расслабляясь, демон позволила себе услышать город: звонкий смех детей вдалеке, шелест сухой листвы, обрывки фраз случайных прохожих. Всё казалось немного другим — будто этот мир тоже изменился, пока она жила ритмом школы. Марго украдкой замедляла шаг у антикварных витрин, задерживала взгляд на редких магазинах, изучала старинные вывески. Со стороны казалось, будто она видит знакомые улицы впервые — и впитывает каждый уголок, каждую деталь. Мариана шла чуть позади, не отрывая глаз от дочери. Её взгляд выхватывал маленькие изменения: более мягкую осанку, лёгкую, почти воздушную походку, блеск в глазах, когда та замечала какую-нибудь диковинку. В этот миг лицо Марго казалось светилось изнутри, хотя мать не могла точно определить источник или причину этого света. — Ты сегодня особенно внимательна к деталям, — тихо сказала Мариана, подбирая слова. — Словно город открылся тебе с новой стороны. — Возможно, я просто немного соскучилась, — Марго улыбнулась, чуть смущённо опуская взгляд, — или перестала считать привычным то, что раньше казалось обычным. Мариана кивнула, не спрашивая лишнего, ведь ощущала: изменения в дочери — тонкие, едва уловимые, но явные. Сердце матери слегка напряглось, и одновременно согрелось. Она не знала точно, что стало причиной перемен, но интуиция подсказывала, что Марго открывает для себя новые ощущения… возможно, впервые испытывает что-то личное, особенное, по-настоящему её.

***

Галерея встретила их таинственной атмосферой: свет из высоких окон падал под острым углом, рассекая зал на золотые и тёмные полосы. В них плавно двигались редкие посетители, нарушая царившую там тишину, приглушёнными шагами по недавно отполированным полам. На стенах — ночные пейзажи, незнакомых им мест. В основном там были старинные, городские улочки Европы, передававшие всю красоту готической архитектуры через дыхание камня и блеск фонарей на мокрой мостовой. Марго и Мариана молча влились в это течение, в своего рода ритуальное движение от картины к картине, вглядываясь в изображенные на них монументы. Практически сразу девушка успела отметить для себя, что тени на полотнах словно дышали ночной прохладой, а свет на мазках был почти осязаемым. Она остановилась у одной из работ — узкая улочка уходила в плотную темноту, а единственная свеча в высоком окне мерцала слабым, но упорным огоньком. Марго смотрела на этот огонёк и невольно задумалась: кто его зажёг? И для кого он горит? Для проходящего путника? Для себя? Или для того, чьё возвращение ждут? Она наклонила голову — и в этот момент ощутила лёгкое прикосновение в сознании, знакомое и такое бережное будто ангел сначала хотел украдкой коснуться её плеча, чтоб не напугать, а только потом заговорил. «Добрый вечер. Ты сейчас занята?» — мысленный голос Генри прозвучал осторожно, почти шёпотом. Марго выдохнула едва заметно, ведь внутри что-то дрогнуло, так тихо, как крыло мотылька. Девушка опустила ресницы, всматриваясь в робкий мазок света на картине, а в мыслях мягко ответила: «С матерью в галерее. Но можешь говорить. Я слушаю». И едва-едва улыбнулась, именно той улыбкой, от которой уголки губ становятся мягче, а взгляд — глубже. Генри О’Нил Генри почувствовал укол тихой радости, когда по ту сторону ментальной связи ему ответила мисс Эспозито. У неё есть на него время даже с учетом того, что она сейчас занята. Ангел на мгновение представил в каком месте могли бы оказаться демонессы и с какой целью, но быстро понял, что об этом может прямо спросить после… — Хорошо. У меня перед глазами два буклета, — мужчина взял с журнального столика один небольшой прямоугольный листок пергамента. На нём были изображены черными силуэтами и кляксами разные лица известных людей, демонов и ангелов, а также морды монстров из истории Небес. Аккуратной рамочкой образы обрамляли надписи по центру. — Марго, как ты относишься к Хэллоуину? Через две недели состоится бал-маскарад в Араксе. Я подумал, мы могли бы пойти вместе… Вообще, такого рода мероприятие не ново для Небес. О нём знали давно, правда тогда оно называлось иначе. Ангелам запретили его праздновать несколько тысяч лет назад после того, как резко возросло число Одиночек. Этот праздник давал «святошам» проявить все то, что они прятали в тени своей добродетели и выпустить в какой-то мере пар. Хоть раз в год побыть кем-то другим, а не ангелом, несущим свет, мир и созидание. Это время давало возможность им задуматься над вопросом «А кто я?» и иногда осознать, что на самом деле они не чувствуют себя собой будучи только ангелами. В поисках внутренней целостности и порывах любопытства некоторые вступали на путь Одиночек и частенько уходили в демонические земли. Конечно, это не случалось так часто, чтобы повредить ангельскому обществу, но ряды его редели, а «серых» становилось все больше, что на самом деле нежелательно сказалось бы со временем на ангельской армии, потому что Одиночками она управлять не могла и заставить их защищать Лос-Анджелес тоже. В нейтральных землях бывшие люди постепенно возродили этот праздник, а особый Пакт защищал подобные виды времяпровождения от их отмены. На ничейных землях и ангелы и демоны могли творить всё что угодно, кроме открытой или скрытой вражды, наносящей видимый и ощутимый вред соплеменникам или представителям другого народа. Вот что здесь был прямо законом, но в остальном сплошная лояльность и «на усмотрение совести отдельного небожителя». В целом в нейтральных землях искали «кислород» и некоторую свободу, хотя бы на время. И конечно, такой возможностью частенько пользовались именно ангелы. Как слышал Генри, у демонов же был другой спорный праздник, который начинался на следующий день после Хэллоуина. Он назывался Днём всех святых, но не был официальным никогда в истории. Кто-то отмечал его, творя добрые дела раз в год или несколько, кто-то нет. Но по крайней мере его не упразднили на совсем, поскольку он не вредил демоническому обществу, а скорее даже обогащал его, делал коварнее… Марго Эспозито «Два пригласительных. Хэллоуин. Маскарад. Поселок Араксе. Весьма заманчивое предложение, но даже не знаю, думаю… я с удовольствием пойду с тобой!» Марго мысленно улыбнулась, отвечая Генри согласием. Учитывая, что это их первая совместная вылазка, её ответ был искренним и демон не старалась скрыть своего предвкушения. Хотя в итоге прозвучал он возможно излишне сдержанно и скромно, даже несмотря на интригующую паузу и лукавые нотки в голосе мисс Эспозито. Такую едва заметную деталь, легко, можно было бы списать на то, что сейчас она была в публичном месте, и ей не полагалось прыгать от радости, да и её натура, не подразумевала подобного проявления эмоций. Но был у этой сдержанности и иной мотив, от части уходящий корнями в традиции семьи. Ведь именно так её подсознание говорило о том факте, что вслед за этим праздником, где любой мог дать себе волю и вдоволь насладиться всеми прелестями тёмных деяний, шёл День всех святых. И пусть в их семье к этой дате никогда не относились как к празднику в привычном понимании. Для Эспозито это был день памяти и меры — когда тьма не бушевала, а вспоминала ушедших, бережно защищая их души. В родовом особняке в эти дни зажигали больше свечей, чем обычно. Не ради показной скорби — ради той самой связи поколений. Считалось, что в такие ночи границы между прошлым и настоящим становятся тоньше, и важно не шуметь без нужды. Марго с детства помнила, как мать следила, чтобы пожертвования были отправлены вовремя: приютам, школам, тем, кто остался без рода и защиты. Не из жалости — из равновесия. «Мы берём у мира достаточно, — говорила Мариана, — значит, должны уметь отдавать». Были и другие традиции — менее публичные. В одной из зал особняка хранились имена. Не портреты, не статуи — лишь таблички с датами и короткими строками. Те, кто ушёл. Те, чьи поступки определили, кем сейчас является их семья. Их не идеализировали, но и не забывали, такая память была ещё одной формой ответственности. В этот момент Мариана остановилась рядом, тоже всматриваясь в картину со свечой. — Интересный выбор, — заметила она, чуть склонив голову. — Свет здесь не борется с тьмой. Он просто… существует рядом с ней. Марго перевела взгляд с полотна на мать и кивнула. — Как и сама тьма, она не пытается победить, скорее оберегает этот свет… — отозвалась девушка. Мариана посмотрела на дочь внимательнее, с той особой материнской сосредоточенностью и настороженностью, будто уловив по какой грани ступает её дитя. — Приятно удивлена, что ты стала замечать такие тонкости, — произнесла она негромко. — Раньше ты смотрела на картины как твой отец, оценивая их как предметы искусства: композиция, техника, символы. А сейчас… — женщина слегка улыбнулась, — как будто ищешь в них что-то живое, то сокровенное, что хотел передать каждому смотрящему их создатель. Затем демонесса сделала шаг вперёд, направляясь к следующему залу. — Пойдём. Говорят, там есть работа, которая особенно спорна. Мне любопытно, что ты о ней подумаешь. Марго последовала за матерью, задержавшись всего на миг, чтобы в последний раз взглянуть на картину со свечой и закрепить для себя те чувства, что вызвала у неё эта композиция. «Генри… я так счастлива, что могу быть рядом с тобой. Спасибо, что даришь нам эту возможность». Генри О’Нил Мужчина напрягся, сжался весь внутренне, как пружина, за мгновения, что Марго взвешивала все обстоятельства его предложения. И почувствовал, как его плечи расслабились и будто в груди что-то расправилось и приятно расцвело теплом, когда девушка выразила согласие. Честное слово, он почти мурлыкнул от тихой радости и удовольствия, но ментально едва сдержанно и с мягкостью прокомментировал: «Надо же, как быстро. Марго, ты мне очень льстишь. Я рассчитывал, что мне нужно будет поуговаривать тебя, рассказать по-подробнее, как следует соблазнить.» Шуточный укор и удивление. Но Генри не позволил демонессе что-то вставить на этот счет и забрать свое согласие обратно, чтоб все вернулось на свои места и он-таки повыпрашивал её милости, а сразу добавил: «Мне приятно, что ты мне доверяешь…» — и вот это было вполне искренне и тепло оставлено. Наступила пауза и их эфир на время затих, позволяя девушке не сильно отвлекаться от основного сейчас времяпрепровождения, а мужчину одаривал возможностью немного посмаковать момент. Он действительно уловил некое удовольствие для себя. Даже с учетом того, что фоном где-то трепыхал крылышками страх неизвестности, а также поднимались из-под земли полки сомнений и всяких «а если…». Но Генри не смотрел в их сторону, а просто шел туда, где пригревало солнышко. Спохватился О’Нил уже когда Марго поделилась с ним своим чувством. Девушка вгнала его в краску, и ангел радовался, как хорошо, что она сейчас этого не видит. Он не мог удержать улыбки, пока мысленно пытался сосредоточиться и перевести тему их разговора. «А…ага.» — даже кивнул он. Ну что ему еще было ответить, не «пожалуйста» же. Боже, как же и то и то глупо звучит. Что с ним? «Прости. Не это хотел сказать, но, наверное, тут нужно было промолчать и кивнуть, просто принимая твои чувства и благодарность. Мне тоже приятно, что мы…в каком-то роде…вместе.» Почему-то конец ему было сложно озвучить, но он справился, пойдя на риск. Может быть при других обстоятельствах молодой человек и промолчал бы. Но тогда это был бы другой совсем сборник историй. «Ты говорила, что сейчас с матерью в галерее… А в какой? Мне… любопытно. Что созерцаете?» — постарался собраться Генри и ментальный голос его немного стабилизировался до своего прохладного, как ментол мяты, фона и благорасположенного спокойствия с искорками тепла. Мужчина, сидя на кресле, закинул нога на ногу и отодвинул на журнальном столике подальше от себя пригласительные, а также отвел взгляд в сторону, не видя касаясь взором книжных полок, уголка для музыкального проигрывателя и светлых занавесок у окна. Марго Эспозито Следующий зал был заметно тише предыдущих — вероятно, из-за угнетающей атмосферы: посетители не задерживались здесь надолго. Свет приглушили сильнее, а окна занавесили плотными шторами, будто художник не желал ни малейшего вмешательства извне. Лампы под потолком давали ровное, холодное освещение, из-за чего картины казались строже; они не приглашали к созерцанию — они требовали его, так, как требуют казни: не обещая ничего взамен, кроме понимания того, что ты стал свидетелем. — Вот она, — негромко сказала Мариана, останавливаясь. Полотно занимало центральную стену зала и не позволяло отнестись к себе небрежно. Ночной город был изображён без романтики и утешения — как пространство, лишённое сочувствия. Каменные дома теснились вокруг небольшой площади, образуя плотный хоровод, из которого невозможно вырваться. Их окна были тёмными и пустыми, но совсем не создавалось ощущения, что город спит — скорее наоборот: он наблюдал, пусть и невидящим взором. Свет фонарей был холодным, лишённым какого-либо тепла или наполнения. Он не освещал дорогу и не указывал выхода, лишь ровно и беспристрастно фиксировал происходящее, как лампа на операционном столе. Этот свет не спасал и не наказывал — он просто констатировал. Тени, напротив, не пытались ничего скрыть. Они не прятали и не искажали — они указывали, подчёркивали, обнажали. Каждая складка одежды, каждый изгиб стены, каждый неровный камень мостовой становились очевидными. В этом свете невозможно было раствориться или остаться незамеченным, даже если очень хотелось. В центре композиции стояла фигура в плаще. Она будто старалась сохранить анонимность, слиться с ночью, остаться на грани — не сделав ни шага вперёд, ни шага назад. Но это было лишь внешнее впечатление. Внутренне же выбор уже был сделан. Плащ не скрывал — он лишь подчёркивал тщетность попытки остаться вне внимания. Особенно тревожным было то, что разоблачение здесь не имело стороны. Фигура была заметна и в свете, и в тени — и, казалось бы, что в этом страшного, если вокруг не было ни судей, ни палачей, никакого внешнего наказания или мучений. И всё же ощущение не отпускало: выбор уже сделан, даже если он ещё не озвучен, а расплата наступит не от чужой руки — она придёт из самой глубины этого шага. Пути назад больше нет, и фигура лишена возможности быть кем-то иным, кроме того, кем уже стала. — Многие считают эту работу… неуместной, — произнесла Мариана после паузы. — Слишком драматичной. Даже откровенной. Марго всматривалась в полотно, ощущая, как внутри разливается странное спокойствие — будто принятие этой, в некотором роде, неминуемой истины и есть ключ к освобождению от неё. — Наверное, потому что она не льстит, — тихо отозвалась она. — Ни тем, ни другим. Здесь нет пустых обещаний. Только голая правда. Мариана слегка кивнула, принимая ответ, и следом поделилась собственным ощущением: — Мне всегда казалось, что самые сложные моменты выглядят именно так. Когда перед тобой не два противоположных пути, а один — просто требующий понимания, куда и зачем ты идёшь. Марго ничего не ответила. В этот момент в сознании вновь отозвалась ментальная связь — и, пожалуй, кстати: ей совсем не хотелось с головой погружаться в тяжесть этого зала. Она позволила себе короткий мысленный ответ, простой и спокойный: «Да так… работы перерождённого художника. Его взгляд на бесконечную игру света и тени — с разных ракурсов». — У вас с отцом недавно состоялся серьёзный разговор, — вновь обратилась к ней Мариана, её слова звучали без упрёка, только констатируя факт. — Он упомянул, что ты стала внимательнее. К своему будущему. К традициям. Марго повернулась к матери. — Это плохо? — спросила она без вызова, искренне удивленная сменой темы. — Нет, — ответ последовал сразу. — Это естественно. Особенно в твоём возрасте… — Мариана ненадолго замолчала, подбирая слова. — Я не хочу знать подробностей, если ты не готова ими делиться, — продолжила она мягче. — Мне важно лишь одно: ты чувствуешь, что то, к чему ты сейчас тянешься, делает тебя сильнее? В этом вопросе не было давления только забота. — Да, — ответила Марго после короткой паузы. — Не только сильнее. Но… осознаннее. Устойчивее. Мариана слегка улыбнулась. — Тогда я спокойна, — сказала она. — Долг никуда не исчезнет. Но если ты входишь в него собой, а не только именем, это уже многое меняет. Демон коротко, почти незаметно коснулась руки дочери. — У тебя есть время до выпускного. Используй его с умом. Не только чтобы соответствовать ожиданиям, но и чтобы понять, какие из них действительно твои. И всё же, не спеши отказываться от того, кем ты можешь стать. Марго ещё раз взглянула на картину. Фигура всё так же стояла на границе света и тени — но теперь это не казалось застывшим мгновением. Скорее паузой перед уверенным шагом. Она первой двинулась к выходу из зала, будто подтверждая это ощущение движением. За спиной воздух словно становился легче, а тяжесть полотна оставалась там, где ей и следовало быть. «Генри…» — мысленно обратилась она, позволяя себе лёгкую улыбку. «Раз уж мы идём на маскарад — скажи, ты уже думал о костюме? Или мне стоит готовиться к сюрпризу?» И эта мысль — живая, тёплая, почти игривая — окончательно вырвала её из холодного света фонарей и оставила в пространстве, где выбор всё ещё принадлежал ей. Генри О’Нил Не дав почти никакой конкретики, Марго ответила ему несколько небрежно. Может, её в этот момент отвлекли, или картины настолько волновали мисс Эспозито, что выбивали из душевного равновесия. Генри мог припомнить только двух перерожденных художников, работающих с контрастом и текстурами света и теней. «Это картины Арчибальда Сакса или Виверны?» Если бы это был второй, то О’Нил недоумевал, как можно недооценивать его работы. Хоть у ангелов его творчество и было запрещено ввиду того, что художник — демон, но все же на ничейных землях и в том числе в школьной библиотеке можно было найти сборник другой «сомнительного» искусства хотя бы в миниатюрах на страницах энциклопедий и журналов. А образы, изображенные Уильямом Верном, по псевдониму «Виверна», были так многослойны и бесконечно глубоки, что затягивали созерцать их до бесконечности, пока в конце концов они не тронут за душу, оставив на ней неизгладимый след. Всякий, кто встречался с творчеством перерожденного художника хотя бы на толику, но менялся. В нём отмирало ненужное и раскрывалось что-то новое или пробуждалось хорошо забытое когда-то старое по разным причинам. Он умел показать контраст не нерушимыми границами явлений, которые не соприкасаются друг с другом, стоя на своей позиции, а единым целым, разным по природе, и тем не менее отлично дополняющим другую сторону. Это было не только на уровне техники построения композиции и форм, но и в определенном замысле, читаемом в каждом штрихе. Картины «шептали». Совсем немного Генри хотел показаться осведомленным больше, чем полагается ангелу по умолчанию. Нет, его некоторый личный интерес к изобразительному искусству, а также роль учителя по светлой и темной магии, конечно, тоже это подразумевали, но в то же время… О’Нил не любил какого-либо рода ограничения и скрытно пытался их преодолеть, нарушить, дотянуться до чего-то такого дальнего, невозможного, а оттого кажущегося особо ценным. Не просто же так это скрывают от одной половины небожителей. Если так подумать, то у этой стороны как будто что-то крали из истории. Обедняли ее. Потому что Ангелы никогда не существовали отдельно от Демонов. Это невозможно. Одни не могут без других. Если бы могли, тогда никогда бы не появилось этого разделения на два полюса и Граница. Или… В ментальном эфире пауза затянулась и Генри лишь вздохнул, смеряясь с неудобствами телепатической связи. Чтобы не чувствовать себя странно, сидя и прислушиваясь к тишине вокруг и внутри, О’Нил решил заварить себе чаю. Может, Марго отвлеклась настолько, что уже и не ответит сегодня. Когда Генри вылавливал чаинки из чашки с зеленым мятным чаем, мисс Эспозито все-таки вспомнила о нём. Ангел покачал головой, но все же отогнал мысли о том, чтобы нарочито долго помолчать прежде чем отозваться. Не в его это манере и духе, а еще возрасте на игнорирование обижаться. «Марго… Я еще не думал об этом, поскольку не знал, согласишься ли ты. И раз мы идем, то… немного познакомившись с моей натурой, ты можешь готовиться к чему-то экстравагантному. Не факт, что у меня получится найти образ достаточно эффектный, и все же если есть возможность выделиться и остаться при этом инкогнито, я попробую этим воспользоваться. Не сомневайся.» Он постарался звучать уверенно и немного игриво, а еще понадеялся, что говорил одновременно интригующе и при этом вполне предсказуемо. В общем-то абсолютно свободным в выборе, а значит, что Марго лучше бы готовиться к неожиданности. Ангел отпил чаю, а потом мысленно вопросил в ответ: «А тебя уже посетили примерные образы, которые ты бы хотела примерить? В буклете обещают полную анонимность подлинной личности, в чём бы не был гость.» Марго Эспозито Когда в ментальном эфире отозвался голос Генри — чуть манерно, не как прежде, и с тем самым оттенком уверенности, который он пытался скрыть за лёгкой небрежностью, — Марго позволила лёгкой усмешке скользнуть по её мыслям и та отразилась игривой улыбкой на губах юной особы. К сожалению, истинный адресат не мог её наблюдать, но вполне мог представить — и чтобы дать ангелу подсказку, следующей фразой демон ответила на его рассуждения о нарядах, пока ещё очень абстрактно. «Если ты собираешься быть экстравагантным, мне придётся соответствовать. Иначе будет скучно наблюдать, как ты один крадёшь всё внимание.» Продолжая свою прогулку по выставке, Марго прошла ладонью по перилам лестницы, спускаясь на следующий уровень галереи. С Марианой они разделились — та остановилась у другой экспозиции, давая дочери пространство. «Я думала о чём-то контрастном», — призналась она после короткой паузы. — «Сама тема располагает к смене ролей, а значит образ может выглядеть светлым… но это было бы слишком очевидно. Так что надеюсь, что мне удастся передать то, как при внимательном взгляде он окажется сложнее.» «Полная анонимность — это тот ещё соблазн», — продолжила она тише, переводя взгляд на окружающих демонов, которые тоже пришли насладиться искусством, как будто эти отдаленно знакомые персоны и незнакомцы, могли подтолкнуть её на идею для костюма. Кто-то был одет подчеркнуто строго — тёмные сюртуки, лаконичные платья, холодный блеск украшений. Другие, напротив, позволяли себе экстравагантность: бархатные плащи с излишней длиной, кольца с массивными камнями, красные оттенки, граничащие с дерзостью. Марго чуть склонила голову, будто мысленно примеряя увиденное к иной фигуре. «Только, пожалуйста», — мягко добавила она уже в сторону Генри, — «пусть это не будет что-то с перьями и ослепительными оттенками, как на тех карнавалах, где маска — лишь предлог для шума.» В её мыслях мелькнули образы более сдержанные: глубокий тёмный бархат, строгая линия плеч, маска с тонким рисунком — не яркая, а изящная. Что-то в духе старых европейских маскарадов, где интрига строилась не на демонстрации, а на взгляде, задержанном на долю секунды дольше. «Тебе бы подошло нечто изысканное», — продолжила она, уже чуть серьёзнее. — «Контраст не цвета, а смысла. Светлый образ с тенью в деталях… или наоборот. Чтобы экстравагантность читалась не в крое, а в подтексте.» Демон позволила паузе растянуться на мгновение, словно прислушиваясь к тому, как прозвучали её слова со стороны. И лишь затем, будто опомнившись, девушка поспешила признать свою ошибку и исправить ситуацию. «Прости», — добавила она мягче. — «Кажется, я слишком увлеклась и начала диктовать тебе правила. Это, разумеется, не входило в мои намерения.» В её мыслях не было неловкости — только осознание, что она действительно позволила себе чуть больше, чем собиралась. «Выбирай так, как считаешь нужным», — продолжила она спокойнее. — «Я всего лишь… высказала пожелание. В конце концов, интрига ведь в том и состоит, чтобы не знать заранее.» Лёгкая тень улыбки вновь скользнула по её сознанию. «И, пожалуй, мне даже интереснее будет ошибиться в своих предположениях.» Теперь в её тоне не было наставничества — только игра. И тонкий намёк на то, что каким бы ни оказался его выбор, наблюдать за этим ей всё равно будет приятно. Генри О’Нил Как только тема пошла о нарядах, так девушка оказалась тут как тут. Генри покачал головой, прикрыв глаза и расплывшись в усмешке. Потом отпил ещё чаю, слушая, как фантазия Марго начинает примерять на его персону и внешность то, что бы их подчеркнуло лучше всего. И ангелу даже не нужно было останавливать демонессу в порыве вдохновения, она сама опомнилась и начала заметать следы. «Я вижу, что в теме нарядов для подобного рода мероприятий ты настолько сведуща, что процесс собирания образа у тебя в воображении уже идет сам собой. Не нужно извиняться, всё в порядке. Как и переживать. Всё же мы идем приятно провести время, а не шокировать народ, так что, думаю, я не смогу одеться слишком уж вычурно,» — успокаивающе ментально проговорил Генри, а для себя в уме пометил парочку нюансов, которые он мог бы соблюсти в выборе костюма из того, что успела насоветовать мисс Эспозито. На этом, он решил, что на сегодня хватит. Пусть каждый останется наедине с мыслями и предвкушением о предстоящем, по сути, свидании. Да и не хотелось на долго отвлекать Марго от её просветительского вечера в компании матери и картин кого-то из знаменитых на небесах живописцев. Быстрый обмен вечерними обычными планами, а так же пожеланиями хорошо провести это время и приятных снов, и вот уже ментальная связь на сегодня завершилась, оставив каждого участника обдумывать случившийся контакт и планировать будущее.

***

Марго Эспозито Араксе в будний день выглядел так, будто кто-то нарисовал посёлок по памяти — верно в целом, но слегка размыто в деталях. Дюжина домов, пара забегаловок, чей-то балкон с бельём, которое никогда не снимали, и общее ощущение, что время здесь течёт чуть медленнее, чем по обе стороны Границы — не из лени, а по негласной договорённости. Единственное место в Вечном Городе, где можно было встретить ангела и демона за одним столом и где ни тот, ни другой не обязан был делать вид, что это его оскорбляет. Пакт защищал Араксе лучше любых стен: тот, кто затевал здесь драку, рисковал лишиться крыльев, магии и вообще быть сосланным в ссылку — в Ад или Рай соответственно. Марго пришла сюда не ради кофе и не ради пейзажа, хотя может быть за первым она всё-таки заглянет, когда завершит все дела. Она рассчитывала управиться быстро. Это было её стратегической ошибкой. Магазин назывался «Ночная Персона» и располагался в узком проулке между чайной, которую облюбовали Одиночки, и чем-то вроде книжной лавки, которая торговала всем, кроме книг. Снаружи — скромная дверь, потемневшая вывеска, ничего не обещающего. Внутри — лабиринт из зеркал, тканей, запаха старого дерева и чего-то пряного, что оседало на языке раньше, чем в памяти. Вдоль стен — костюмы на манекенах, от откровенно абсурдных до почти произведений искусства. Под потолком — гирлянды из тёмного стекла, дающие ровный свет, но не рассеивающие атмосферу. В углу тихо играла музыка — слишком медленная для веселья, слишком живая для траура, но всё равно неотвратимо затягивающая — как разговор, из которого уже нельзя выйти, даже если он начался случайно. Марго остановилась у входа чуть дольше, чем планировала. Не из-за нерешительности — она давно отучилась от этой роскоши, — а потому что пространство магазина вело себя… неправильно. Отражения в зеркалах запаздывали на долю секунды, ткань на манекенах шевелилась, когда в помещении не было сквозняка, а свет будто бы не освещал, а наблюдал. — Если ты ищешь что-то конкретное, — раздался голос, — лучше сразу сказать. Здесь не любят, когда бродят без цели. Марго не обернулась сразу. Голос был спокойный, почти ленивый, но с тем едва уловимым оттенком, который выдавал привычку к власти — не громкой, а абсолютной. — Костюм, — сказала она, наконец повернувшись. — Маскарад. Через неделю. У стойки, которую она не заметила, стоял ангел. Или, по крайней мере, выглядел как ангел: высокий, тонкий, в тёмной жилетке поверх рубашки, с закатанными рукавами. Светлые волосы собраны в небрежный хвост, пальцы в мелких порезах, как у того, кто работает с иглами или стеклом. — Все приходят за костюмами, — ответил он. — Но не все понимают, зачем они им. Он обошёл стойку, двигаясь почти бесшумно, и остановился на расстоянии, которое было достаточно близким, чтобы рассмотреть её, и достаточно далёким, чтобы не казаться навязчивым. — Ты хочешь спрятаться, — продолжил он, слегка наклонив голову. — Или, наоборот, чтобы тебя увидели? Затем тут же щёлкнул пальцами, и один из манекенов у стены медленно повернул голову. Не резко — почти изящно, как будто это было его собственное желание, а не магический отклик. — Маска может скрыть лицо, — сказал он, — но она всегда подчёркивает то, что человек пытается спрятать. Вопрос лишь в том, готов ли он это увидеть. Марго скрестила руки, задумчиво созерцая работника и развернувшееся перед ней действо, потом наконец ответила. — Интересный у вас подход к посетителям, пришла за костюмом, а получила целый урок философии… и все же позвольте мне сначала самостоятельно здесь осмотреться. Марго усмехнулась краем губ и отвернулась в сторону вглубь лабиринта раньше, чем разговор успел оформиться во что-то большее. Он чуть кивнул, словно этого было достаточно, и он остался удовлетворен её решительностью. — Тогда не теряй время на очевидное, — мягко произнес он вдогонку Марго и на мгновение задержавшись, продолжил, бросив взгляд через плечо, — и будь готова, что он выберет тебя, а не наоборот. Марго прошла первый ряд, не останавливаясь. Взгляд скользил по тканям привычно и быстро, отсекая неподходящее раньше, чем успевал сформироваться полноценный вопрос. Слишком яркое. Слишком громкое. Слишком очевидное. В одной из витрин красовался костюм, украшенный перьями такого размера и в таком количестве, что Марго невольно вспомнила слова Генри — что-то экстравагантное — и мысленно повторно попросила мироздание уберечь его от подобного решения. — Эспозито? Голос донёсся из-за стойки с масками — немного удивлённый, немного довольный, с той интонацией, которая бывает у людей, встретивших знакомое лицо там, где не ожидали. Франц стоял у зеркала, держа перед собой маску в форме вороньего черепа, и смотрел на Марго с видом человека, которого застали за чем-то нейтральным, но всё равно немного неловким. — Ты тоже сюда? — спросил он. — Нет, — сказала Марго, — я просто люблю прогуливаться по магазинам с костюмами без всякой цели. — Она взяла с ближайшей полки маску с тонким серебряным узором, осмотрела с обеих сторон и поставила обратно. — Маскарад через неделю, Франц. — Я помню. — Он повертел ворону в руках. — Как тебе? — Агрессивно и прямолинейно. — Это плохо? — Для тебя — достаточно честно. Франц Дункан поставил маску обратно с видом человека, который обиделся, но в глубине души признаёт правоту собеседника. Марго двинулась дальше — методично, без спешки, с тем особым выражением, которое окружающие обычно принимали за скуку, хотя на самом деле это была концентрация. — А ты что ищешь? — спросил Франц, следуя за ней на расстоянии двух шагов. — Образ с двойным дном, — ответила она, не оборачиваясь. — Чтобы при беглом взгляде казался одним, а при внимательном — другим. — Это звучит сложно. — Это звучит точно. — Эспозито формулирует как учебник, — произнёс голос справа — лёгкий, чуть насмешливый, с той интонацией, которая не спрашивает разрешения на участие в разговоре. Марго повернула голову. У соседней вешалки стоял тот самый работник магазина. В руках он держал маску — белую, совершенно гладкую, без единого украшения. — Вы подслушивали? — спросила Марго без особого осуждения. — Я стоял рядом. Это немного разные вещи. — В зависимости от намерения. — Намерение было профессиональным, — ответил он спокойно и чуть приподнял маску. — Что думаешь? Марго посмотрела. Белая, гладкая, абсолютно пустая — ни черт, ни выражения, ни подсказки. — Пугающе, — сказала она. — В хорошем смысле. — Именно. — Он чуть склонил голову. — Пустота заставляет людей говорить больше, чем любые детали. Они заполняют её собой. Франц посмотрел на него, потом на Марго. — Вы оба страшные люди, — сообщил он с чувством. Затем, не получив ответа, сделал вид, что сильно занят и с достоинством развернулся обратно к стойке с масками. Марго же продолжила идти — туда, где основной поток посетителей редел и витрины становились тише, без блёсток и кричащих силуэтов. Работник пошёл следом — не навязываясь, но и не отставая, как будто это было частью его работы. — Ты идёшь одна? — спросил он спустя несколько шагов. — Нет. — Тогда учти, — сказал он после короткой паузы, — образ с двойным дном работает лучше, когда партнёр об этом знает. Иначе он разгадает не ту загадку. Марго посмотрела на него чуть дольше, чем обычно смотрела на людей. — Полезное замечание, — сказала она. — Я иногда бываю полезен, — отозвался он ровно, без тени скромности. Он остановился у очередной стойки, словно их траектории на этом естественно расходились, и больше не вмешивался. Марго прошла дальше — вглубь магазина, где было тише, где манекены стояли поодиночке, а не шеренгами, и где воздух пах не пряностями, а просто тканью и временем. Здесь она его и увидела. Костюм висел чуть в стороне от других, на отдельном манекене у стены — будто сам отошёл от компании и не планировал возвращаться. Белый, с широкой юбкой и свободными рукавами. По ткани — редкие чёрные ромбы, вшитые небрежно, почти случайно, как будто кто-то уронил тень и она прилипла. Воротник-жабо, присборенный и чуть старомодный. Чёрный пояс-кушак на талии. И маска рядом на крючке — белая, гладкая, с единственной деталью: тонкая чёрная слеза под правым глазом, нарисованная одним уверенным штрихом. Марго остановилась, смотрела на костюм молча — дольше, чем смотрела на что-либо в этом магазине. Что-то в нём зацепило её раньше, чем она успела понять, что именно. Ни силуэт, ни цвет — что-то другое. Узнавание, почти неловкое, как бывает, когда случайно встречаешь взгляд в зеркале и на долю секунды не узнаёшь себя. Она знала этот образ — из книг о людях, из тех историй, что читала украдкой по утрам на подоконнике. Персонаж, который всегда немного лишний на собственном празднике. Который любит — и не получает любви в ответ, или получает не так, не то, не вовремя. Который смеётся, потому что плакать на людях — не по правилам. Вечный наблюдатель в белом, с чёрной слезой под глазом, которую все видят, и никто не комментирует — такой уговор. — Нашла? — донёсся сзади уже знакомый голос работника. Он, видимо, проходил мимо — или делал вид, что проходил. — Возможно, — сказала она, не оборачиваясь. — Пьеро, — произнёс он после паузы. Без интонации. Просто констатация. — Пьеро, — согласилась Марго. — При беглом взгляде — просто белый костюм. Старая комедия, ничего особенного. — он помолчал секунду. — А при внимательном… — При внимательном — совсем другая история, — закончила она за него. Франц подошёл сзади, заглянул через плечо и некоторое время смотрел на маску с чёрной слезой. — Это же… грустный костюм, — сказал он наконец, с искренним недоумением человека, который ожидал чего угодно, но не этого. — Это сложный костюм, — поправила Марго. — Но он грустный. — Он честный, — сказала она и бережно взяла маску с крючка в руки. — Это не одно и то же. Франц посмотрел на неё с тем выражением, с каким смотрят на что-то, что понять хочется, но не получается — и неловко признавать, что не получается. Потом молча отошёл обратно к своей вороне. Марго взяла костюм с манекена и направилась к примерочной — спокойно, не торопясь. В дальней кабинке, за плотной тёмной шторой, она надела его и встала перед узким зеркалом. Белое. Чёрные ромбы. Слеза под глазом. Она смотрела на своё отражение долго и без особого выражения — с той же внимательностью, с какой смотрела на картины в галерее. И в какой-то момент поймала себя на мысли, которую не стала развивать, просто отметила и отпустила: что этот образ она не выбирала. Он просто оказался её. Пространство между. Свет и тень. Комедия и трагедия. Маска и лицо под ней. Марго позволила себе едва заметную улыбку — не радостную и не горькую, а ту, что бывает, когда что-то встаёт на своё место так тихо, что почти не слышно. Генри увидит. И, пожалуй, поймёт больше, чем она сама готова была сказать вслух. Она вышла из примерочной, вернула костюм на вешалку и направилась к кассе. За стеклянным прилавком оказался демон с седыми висками и тот с выражением профессионального безразличия упаковал покупку, не задав ни одного вопроса. Марго оценила это больше, чем следовало бы. На выходе она столкнулась с Францем, который стоял у двери с пакетом в руках. — Взял ворону? — спросила она. — Взял ворону, — подтвердил он без стыда. — Хороший выбор. Для тебя. — Ты это уже говорила. — Повторение — признак уверенности. Франц хмыкнул и толкнул дверь. Араксе встретил их прохладным ветром, запахом жареных каштанов откуда-то с соседней улицы и тем особенным послеполуденным светом, который бывает только на нейтральной территории — будто даже солнце здесь решило никому не отдавать предпочтения. Марго пошла в сторону школы, прижимая к себе бумажный свёрток. Внутри — белый костюм с чёрными ромбами, маска с одной слезой и тихое, ещё не до конца оформившееся ощущение, что через неделю она вновь позволит кое-кому увидеть ни наследницу, ни ученицу — а ту, что всегда была под всеми этими именами. И которую до сих пор признавала только в чужих книгах, на чужих картинах и в ответах на вопросы, заданные одним профессором, который однажды рассказал ей, что магия — живая и что она тоже хочет быть признанной. Генри О’Нил Обычный будний день не обещал ничего волнительного и сложного. Сегодня было окно после занятий, о котором знали несколько учеников на тот случай, если решатся дополнительно потрудиться над освоением и развитием своей магии. Поливая суккуленты, Генри надеялся, что к нему заглянет юная Икки Форти Фор, которая в этом году каким-то чудом попала в средний поток, а не к новичкам, как и все, кому на момент поступления 2000-2300 лет. У нее совершенно не освоена база книжной магии, хотя персональная сила выглядит контролируемой более-менее. Ангелица явно дочь фортуны. Возможно, этот факт подсобил ей проскочить первый уровень? Повезло? Её волшебство несло целенаправленно или случайно удачу или неудачу, это если проще говоря. Но были ещё аспекты, вызывающие вопросы. Генри нуждался в информации, чтобы понимать, с кем он работает и чем. Но у девицы оставался выбор согласить на помощь или положиться на свою удачу и смекалистость и подтянуться за группой самостоятельно. Видимо, предпочитала она второе. Ещё хорошо было бы, если придет Сивил Сильмарилл, тоже новенький, и одного возраста с Икки, но разницей в том, что его латынь была безупречна, компенсируя совершенно неконтролируемую и непредсказуемую собственную магию. По заверению мальчишки, его волшебство заключалось в том, чтобы наводить хаос. Причем, судя по контексту, это тоже походило на удачу, только заведомо с негативным исходом. Проще говоря — притягивать неприятности. Парень верил, что иногда из-за него и вдруг расшалившейся магии случались самые маловероятные вещи, которые он был не в силах предотвратить. Обычно ему приходилось встречаться с последствиями. Но, судя по всему, если Сивил остался при этом дружелюбным и оптимистичным ангелом, то груз невзгод его нисколько не сломил. Ну или в его душе стражи добра и света отлично справлялись со сдерживанием боли и темноты, не давая мальчику с ними соприкоснуться, чтобы он не потерял веру в лучший исход. Эх, по опыту и как учитель О’Нил знал, что вечно такие внутренние защиты не проработают. Рано или поздно все неприятные чувства, что юноша копил в себе, вырвутся наружу и поглотят его, начав перемалывать на свой лад. И тогда ему будет очень сложно сохранить какую-либо из добродетелей. Тяжела ноша ангелов, одаренных силой, подходящей больше под суть демонов. Как бы там не было, если мысли материальны, то не всегда они исполняются на сто процентов. Когда Генри уже собирался уходить, к нему пришел другой ученик. Этот парень имел отношение к юному Сильмариллу, но и к особенностям, которые к лицу больше детям тьмы. Какой-то неожиданный ход, однако, от вселенной. Сегодня не его время для дополнительных занятий, но он явился, держа в руках книгу, одолженную учителем истории. — Привет, Лазарь! У профессора Таласса засиделся? — зная, который вечерний час уже, поинтересовался Генри. — Здрасте, да. Он просил вам передать, — и молодой ангел прошел в аудиторию, чтобы протянуть пособие по драконоведению. Генри принял книгу и оглядел её, чтобы убедиться, точно ли это его экземпляр редкого издания и всё ли с ним в порядке. — Спасибо, — подытожил мужчина и вернул пособие на пустующее без него местечко на стеллаже справа от входной двери. — Говорят, профессор Таласс завел дракона, и пока тот совсем мал, ему разрешили проводить уроки с ним, — начал было О’Нил из праздного любопытства. Самому ему пока не посчастливилось поглядеть на дивного зверя, — то некогда, то банально забывал, то просто не везло. Генри прошел к шкафу, чтобы одеться перед выходом на мороз. — Д-да, знаете, сегодня так и было. Рыжая, размером с собаку и умная крылатая ящерица, которую зовут Феанор, — не охотно поделился парень и скривился. Мужчине показалось, что ангела что-то волнует. — Они не просто умные ящерицы, Лаз. Они — разумные. Профессор, должно быть, приводил вам аналогию, что пока они маленькие, то по развитию очень похожи на небожительских детей. Некоторые взрослые драконы — сознательные и мудрые существа. Они как отдельный кочующий и скрытный народ, живущий на ничейных землях. И приручить, а точнее усыновить одного из их детенышей — большая редкость. Обычно такой шанс выпадает, если малыша потеряла собственная семья во время очень сильной непогоды. — Что-то такое нам рассказывал мистер Таласс. Но я пришел не впечатлениями делиться, профессор. Точнее, не об этом… — опустив взгляд в пол, высказался Лазарь и напрягся. Назревало что-то серьезное, как показалось Генри, и беседа могла затянуться на долгие часы. Ангел подошел к брюнету и положил тому руку на плечо, чтобы в следующее мгновение предложить: — Тогда, может быть, посидим в более неформальной обстановке? Парень подумал и кивнул. Фраза профессора означала приглашение в гости на чай. Лаз только рад этому был, Генри он доверял, как хорошей версии отца или старшего брата, и мог делиться с ним чем-то личным. Может, это перебор, учитывая, что О’Нил не его друг, а учитель, но сам старший ангел ничего против не имел. К тому же, он когда-то заочно знал Лаза как сына одной приятельницы-кондитерши, державшей свою лавку на Вишневой улице. Потому относился в нерабочей обстановке к нему с большим душевным теплом и расположенностью. Хотя активно общаться они оба начали совсем недавно.

***

Лазарь Кичман — юноша, с которым Генри занимался репетиторством и немного воспитанием вот уже чуть более полугода. При этом второе парень активно отрицал, хоть и понимал, что на самом деле это то самое, что ему больше всего необходимо в связи с тем, что он натворил пять лет назад. Если нужна конкретика, то ангел успел отсидеть в Раю небольшой срок, который ему дали за хулиганство в Араксе. Проступок заключался в том, что Лазарь особо жестоко обошелся с одним демоном-сверстником, который позволил себе неуважительные комментарии в адрес симпатичной ангелу особы. По словам Кичмана, он всего лишь хотел немного проучить сквернословца и пускателя непристойных сплетен, но слишком увлекся. Он поймал парня на выходе из кафе в тот же вечер, завел на задний двор и выпорол кустами шиповника. Да. Буквально. У демона было исцарапано лицо, изодрана одежда. Даже его магия обернулась против него, подсобив и разозлив ангела только больше. Лазаря не остановили кровожадные ожившие кусты садовых роз, он просто сорвал их и шипованным веником выбил всю дурь из сплетника. У самого Лаза и следов от порезов не осталась. Он ведь ангел костей, ему в обыденность царапать кожу и одежду собственными острыми наростами, а потом смотреть, как это все мгновенно исчезает без следа. Болевой порог высокий, регенерация тоже, и даже одежду он носил из волшебного самовосстанавливающегося кроя. Но Кичман просчитался, сделав ставку на стыд демона, который должен был остановить его от стукачества. Нисколько. Тот сдал его с потрохами. Но не это самое неприятное, а тот факт, что та самая хорошая знакомая, честь которой отстаивал Лазарь, дала показания против самого защитника, подтвердив его несдержанный характер и чрезмерную агрессивность для ангела. Свою историю от первого лица Кичман и поведал профессору О’Нилу почти сразу, как вернулся в школу, так как первое время после Рая ему необходимо было реабилитировать свою вернувшуюся после четырехлетнего отсутствия магию. Генри взялся за него, но дело не ограничилось волшебством, а расширилось до лекций по правилам поведения в небожительском обществе, потому что как раз не знание их или игнорирование привело Кичмана в тюрьму, оторвало от отца, друзей и знакомых. Клеймо сидевшего в Раю довольно яркое и на всегда оставляет след на ауре ангела в виде кислотно-зеленой прожилки, сигнализирующей другим, что он способен на неподобающие поступки. Это похоже на порчу, но проклятием оно становится только тогда, когда большая часть ауры зеленеет. Запустившего себя до такого состояния изгоняют с ангельских земель на нейтральные навсегда, чтобы он начал искать искупления в далеких краях, где возвышаются Драконьи горы. Если кажется, что отсидка в Раю это что-то приятное и похоже на санаторий, то подумайте еще раз. Рая и Ада из религиозных писаний не существует, это вам скажет любой небожитель. Это вымысел людей, хоть и небезосновательный. Знание, что на небесах есть жизнь после смерти, просочилось-таки когда-то в мир обычных людей, и одни стали верить, что попадут куда-то, где им будет воздано по заслугам. Тоже часть правды. Но почему кто-то перерождается ангелом или демоном — до сих открытый вопрос, так как не всегда благочестивые поступки при жизни помогали переродиться на небесах святейшим. Тут скорее про склад натуры и предрасположенности… Потенциал. Отбыть в Раю или Аду на исправлении 4-5 лет — по меркам небожителей это не много, самое ближайшее подходящее сравнение с людскими сроками — около двух недель. Ангелы и демоны могут воспринимать бытие не только как люди, осознавая почти каждый день жизни и примерно отмечая, что было и что делалось, но и отстранено, диссоциируясь от своего бытия, входя в «колесо», когда жизнь похожа на День сурка. В таком ментальном состоянии небесный человек как бы дремлет, просыпается для осознанных решений и близких бесед изредка, а все остальное для него как повторяющийся бесконечно сон. Так незаметно пролетают месяцы, года, столетия и более. По рассказам Лаза, попасть в Рай — это заказать себе без права отмены активную головомойку. Ангелов принуждают бесконечно помогать, прощать и «светиться от счастья». И при этом им твердят, как грешно поддаваться гордыне и верить, что они имеют права поступать, как захотят, как посчитают правильным. О нет, судья всему всегда Бог и общество, соблюдающее его законы. Никаких споров, никаких ярких эмоций. Только покой, хор и много молитв. А в свободное время остается лишь взвыть от всего этого, но и то быстро рот ватой забьют. Это не исправляет бунтарскую натуру, но настойчиво вживляет в ангела, кто он есть и как должен себя вести. И если не хочет быть участником интенсивных воспитательных курсов впредь, то должен соблюдать ясные и простые правила, живя в небесном обществе. Вот Кичман и старался изо всех сил, чтобы больше не попасть в «Райский уголок». Но жизнь, видимо, любила постебаться над ним, раз даже добрый учитель подложил ему свинью. Причем, почти буквально. — … Да он неадекватный! Вы бы видели, как ему было весело, когда я понял, что ем, скорее всего, бывшего сатаниста. То есть демона, то есть почти каннибализмом занимаюсь! — подытожил свой рассказ, а точнее перечень жалоб на Сивила Сильмарилла Лазарь. Ему в момент сделалось не хорошо о воспоминании как же долго его после этого выворачивало в уборной. — Мда, я впечатлен. Даже в самых нестандартных фантазиях, я бы не смог просчитать, что магия Сивила настолько сильна и хаотична. Что мы имеем: Демонические кисы в школе и их нападение на вас; нахождение потайного хода с ловушками в подземелье Араксе; разорение сатанинского гнезда под таверной на холме; встреча со старой Калгранте и бегство от верной гибели; вызволение пропавшего без вести 50 лет назад ангела; магическое торнадо у тебя на съемной квартире; бездомный кот, обосновавшийся на чердаке, тогда как тебе нельзя заводить животных; и в довесок неудачный шашлык из пойманных в лесу Араксе свиней, которые до этого были сатанистами, которых в животных превратил тот самый освобожденный ангел. Ничего не упустил? — Перечислил Генри, пытаясь охватить весь масштаб приключений, о которых ему поведал молодой Кичман после того, как он лично приставил к нему Сивила для их взаимного подтягивания друг друга в учебе. Силя, чтобы тот помог с произношением заклинаний у Лазаря. А Кичмана, чтобы он рассказал и показал Сильмариллу, как правильно пользоваться волшебным фолиантом. — И все это произошло за прошлую неделю, понимаете! И в присутствии Силя! Я успел несколько раз поседеть не только от мысли, что был близок к смерти, но и от того, что если не помру, то снова окажусь в тюрьме за хулиганство, которого я на этот раз не совершал! Точнее, совершал, но случайно! Я не виноват, понимаете? Это все он и его феноменальная способность создавать проблемы, — Лазаря при этом трясло и от гнева, и от страха, как догадывался Генри, спокойно попивая чай с ромашкой. Беседа вышла и впрямь волнительная. А сколько новостей. В том числе и хороших. Хотя парню так и не казалось. — Слушай, это и впрямь много на вас двоих. Я и не подозревал, что Сивил настолько удачлив. — Удачлив?! Да он проклят! Мне определенно с ним не по пути. — Еще как по пути, Шиповник, — Генри нарочно припомнил это прозвище ангелу, что указать ему на его актуальное положение изгоя. — Думаешь, у него много друзей? — Н-нет. Не знаю, — парень откинулся в кресле и вцепился в подлокотники, чувствуя, куда будет клонить профессор. — А в новой школе и подавно. Он одиночка, как и ты. И я считаю, что вам обоим крупно повезло встретиться в этом году и именно в это время, когда ты ходишь по тонкому льду, а он нуждается в поддержке на новом месте. Лучше тебя правила ему никто не объяснит, поскольку ты активно их придерживаешься сейчас. В то время как он пока единственный, кто продолжает общаться с тобой дольше одного дня и при этом не обращая внимания на твой статус, — спокойно рассуждал О’Нил, сидя напротив в другом кресле, позади которого возвышался стеллаж с книгами, в то время как Лазарь занял его любимое кресло рядом с кофейным столиком. — Подумай, вы могли бы стать друзьями… — С Ним?! Вы серьезно?! Он ходячая про-бле-ма! — Я думаю, что он прекрасно об этом знает и живет с этим уже не первую сотню лет вполне спокойно. Можно прикинуть, сколько невзгод он успел пережить, и позавидовать тому, как он до сих пор может так беззаботно улыбаться и свободно открываться новым людям в своей жизни, какими бы они не были. Сивилу есть чему поучить тебя. К тому же, он явно умеет выживать в трудных обстоятельствах, раз дожил до своих лет при таком-то «даре». — У него есть сила щита… — буркнул юноша и втянул голову в плечи, насупившись. — Щит? Интересная компенсация. Многое поясняет… — Профессор, я вам рассказал, что мы чуть не померли раза три, нас могли поймать и наказать за хулиганство и вандализм, а вы никак на это не реагируете, — с упреком произнес Кичман, не моргая смотря на Генри. — А что я могу? Если Силь живет как обычный подросток и без присмотра, то значит он либо очень везучий и ни разу не попадался за свои проделки, либо о нем все, кому надо, предупреждены. Тебе не о чем переживать, рядом с ним тебе многое спустят с рук. Но хорошо бы этим не злоупотреблять. Хотя, конечно, лучше проводите время вместе в Лос-Анджелесе. Тут безопаснее. Признаться честно, Калгранте меня насторожила. Их давно не видали на ничейных землях, а старух тем более. Видать, совсем голодно ей стало у демонов. — Ну, Адам решил ее проблему, превратив из огромной зубасто-когтистой монстрюги в обычную лошадь, — отмахнулся парень, и тут же продолжил гнуть в свою сторону, — Нет, вы серьезно не придаете значения всему, что я рассказал о том, как опасно рядом с этим пацаном? — Лаз, мы живем в волшебном мире. В нем есть много прекрасных вещей и явлений. Но также имеются и их противоположности. Это нормально. И мало того, если бы ты почаще выбирался за город и на ничейные земли, ты бы заметил, что в основном надо всегда быть на чеку, так как не знаешь, кого повстречаешь. В наших лесах даже оборотни живут, а они не ласковые создания. Но тем не менее в город не суются, а их в ответ никто не изводит. Не поверю, что вы с матерью ни разу в лесу не встречали кого-нибудь из местных жителей. Так что тот факт, что вместе с Силем вы проходите экстерном ознакомление со всеми чудесами небес — меня смущает, но не сильно. Старайтесь оставаться в городе, гостить друг у друга. В конце концов, если он периодически будет разносить тебе квартиру, это отличный повод, чтобы вызубрить на веки вечные заклинание по наведению порядка. Но если тебе категорически не нравится водить знакомство с Сивилом, то поговори об этом с ним сам. Ты не маленький мальчик. Лазарь закачал головой, совершенно не соглашаясь с О’Нилом, он скрестил руки на груди, но так ничего поперек и не сказал. Не хотел повторяться. Да и смысл. Он столкнулся с тупиком. Жизнь на небесах опасная и это считается нормой. Просто кто-то сталкивается с этой гранью реальности раньше, кто-то позже. Видать, магия потому и дана всем на Небесах, чтоб иметь больше шансов на выживание. А еще Генри ни в какую не хочет ему помочь спровадить Сильмарилла. Да чтоб его! — А этот Адам, где он сейчас? — после долгой паузы решил поинтересоваться О’Нил. — Откуда мне знать. Наверное, полетел домой. За 50 лет его, наверное, обыскались. На том их встреча и завершилась. Лазарь ушел, груженый пуще прежнего, а Генри задумался крепко о том, что мог обозначать активный очаг сатанистов. О них тоже много лет никто не слышал. И обычно они собирались перед грядущей войной, призывая высшего на помощь детям тьмы, что О’Нил помнил из курса истории Вечного города. Верные слуги Люцифера. Но точно ли это они, или очередные перерожденные, которые при жизни состояли в какой-нибудь секте, а потом решили возродить её на небесах? Да, и такое случалось. Пожалуй, стоит разыскать Адама.

***

«У меня не осталось сомнений, что все это время они прислуживали рогатому. Как только я об этом догадался, они заколдовали меня, чтобы я никому не успел рассказать о их деяниях. Они исследовали Границу и пытались пробить в ней брешь. И боюсь, у них это получилось.» Рассказ Адама, которого Генри отыскал на днях, спрашивая почти у всех подряд, не знают ли они о вернувшемся спустя долгое время отсутствия ангеле, ярко отпечатался в памяти. Мужчина поведал ему, как давно подозревал, что под Араксе кто-то обосновался из недобрых сил. Долгое время он пытался попасть в логово сатанистов, точно зная, что оно есть, но где — не представляя. Пока однажды не провалился под пол. Несколько лет он подслушивал их разговоры, подсматривал ритуалы, пока они не поймали его. Соратники Адама знали, где он пропадал, и когда задержался на своей вылазке, то собрались его вызволять, да так и погибли. Пропали без вести, как и он, только в отличии от Адама — навсегда. Муки некоторых он даже лично видел змеиными глазами… и не в силах был облегчить их участь. О’Нил посетил ту таверну на холме из рассказов ангелов, стараясь сойти за обычного посетителя. Страшно подумать, сколько раз он здесь бывал, ни разу не подозревая, что здесь и под этим местом могут твориться злые вещи, а также разрастаться гнездо дьяволопоклонников. А ведь это заведение организовывалось на праздники, особенно зимние, каждый год. И здесь во всю шли гуляние двух народов, так как площади позволяли и атмосфера выстраивалась хорошая… В общем с этими тяжелыми мыслями Генри шел по центральной улочке Араксе, пока не приметил идущую ему на встречу знакомую фигуру. Да это же Марго! В сопровождении дворецкого, правда. Сей факт немного пристудил пыл, с коим Генри хотел поприветствовать девушку. — Добрый день, мисс Эспозито, — С вежливой улыбкой и допустимой радостью в глазах поздоровался ангел с демонами, кивнув прислуге при этом. Иногда это хорошо выручало, когда рядом со знакомым был кто-то третий, с которым не хотелось знакомиться, но не замечать его сошло бы за плохой тон. — Должен заметить, что у вас помимо вкуса хорошее чутье на зимние вещи. Учитывая, что вы из теплых краев, а все же разбираетесь, когда нужен шарф и уплотненный подклад, — окинув взглядом девушку, постарался похвалить ее внешний вид Генри, раз нельзя было начать диалог иначе, когда рядом демоническая прислуга. Марго Эспозито Дворецкий стоял чуть позади Марго — ровно на том расстоянии, которое не нарушало её личного пространства, но достаточно близко, чтобы само его присутствие оставалось постоянным напоминанием о необходимости держать дистанцию. На приветствие Генри Себастиан ответил безупречно вежливым кивком — сдержанным, почти бесцветным, как и полагалось хорошему слуге, после чего слегка отступил в сторону, позволяя разговору состояться, но не оставляя ни малейшего сомнения в том, что он всё ещё здесь. Они не одни — и этого оказалось достаточно, чтобы привычное внутреннее тепло, возникавшее при виде Генри, не исчезло, но словно оказалось отодвинуто за стеклянную перегородку: прозрачную, тонкую, почти незаметную, и всё же совершенно непреодолимую для чего-либо слишком личного. Марго позволила себе короткую паузу перед ответом — не из растерянности, а из того автоматического расчёта, который давно включался сам собой в присутствии посторонних, превращая любое искреннее чувство в аккуратно выверенную форму светской сдержанности. — Добрый день, профессор О’Нил, — произнесла она спокойно, выдерживая ровный тон, в котором не было ни холодности, ни той мягкой живости, что обычно появлялась у неё в разговорах с ним наедине. Взгляд её задержался на Генри на долю секунды дольше, чем требовал этикет, и этого короткого мгновения хватило, чтобы ощутить укол почти детской досады от невозможности просто улыбнуться ему так, как хотелось бы. Впрочем, выражение её лица осталось прежним — спокойным, собранным, безупречно нейтральным. — Пожалуй, к местному климату мне действительно пришлось привыкать, — сказала Марго после короткой паузы, позволяя разговору естественно продолжить безопасную тему. — В наших землях зима ощущается скорее как условность, чем как полноценное время года. Здесь же холод будто бы обладает собственной дисциплиной. Она чуть поправила перчатку на ладони — жест скорее механический, чем необходимый. — Впрочем, школа на нейтральных территориях быстро отучает воспринимать подобные вещи как нечто временное. Через несколько месяцев начинаешь замечать, что ориентируешься уже не на температуру, а на то, насколько рано темнеет и сколько слоёв ткани требуется, чтобы ветер не добирался до костей. Последняя фраза прозвучала почти буднично, но уголок её губ всё же скользнул вверх, позволяя легкой улыбке разбавить светскую беседу. И только после этого, словно между прочим, Марго позволила разговору сместиться чуть ближе к тому, что действительно хотела сказать. — К слову о привычках, — продолжила она уже мягче, — промежуточные экзамены, как оказалось, обладают неприятной особенностью возникать быстрее, чем ожидаешь, особенно когда начинаешь разбирать материал внимательнее обычного. Она слегка наклонила голову, будто рассматривая собственную мысль со стороны, мысленно прощупывая, не слишком ли она рискует и даже не сколько быть раскрытой, сколько оказаться чересчур навязчивой. — Иногда создаётся впечатление, что чем тщательнее пытаешься всё структурировать, тем больше остаётся вещей, которые требуют уточнения. Пауза вышла короткой и почти незаметной, но именно в ней скрывалось всё то, что нельзя было произносить прямо. — Если в ближайшую неделю у вас найдётся время, — добавила Марго с прежней спокойной выдержанностью, — я была бы признательна за небольшую консультацию. Раз уж обстоятельства сегодня столь удачно позволили пересечься вне расписания. На последних словах её выражение почти не изменилось, лишь стало чуть внимательнее — ровно настолько, чтобы тот, кто хорошо её знал, понял: речь сейчас шла не только об экзаменах. И именно в этот момент Марго ощутила на себе лёгкое, почти неуловимое давление чужого внимания. Она не повернула головы сразу. Лишь через секунду перевела взгляд чуть в сторону, где Себастиан стоял всё так же спокойно и неподвижно, однако в его безупречно нейтральной позе появилось едва заметное изменение — настолько незначительное, что любой другой человек его бы попросту не заметил. Но Марго знала этот язык слишком хорошо, демон вот-вот будет вынужден поторопить её. Они задерживались. Её ресницы дрогнули почти незаметно, и только после этого она вновь посмотрела на Генри — уже с той собранной вежливостью, за которой приходилось прятать всё остальное. — Боюсь, сегодня у нас довольно плотный график, — произнесла она ровно, будто эта мысль только что пришла ей в голову. — Но, полагаю, у нас ещё будет возможность обсудить детали позже. Генри О’Нил Казалось бы, они по-любовно общаются уже целую вечность, несмотря на то, что какие-то пару месяцев, но тем не менее вынужденная холодность и неподступность огорчали. Конечно, Генри никак своего чувства не выдал, ему ли не привыкать, как и юной леди, держать все своё живое взаперти, лишь бы его не покусали те, кто не по-хорошему неравнодушен к аутентичным проявлениям других. Марго была так правдоподобно отстранена, что в пору поверить, как ей действительно всё равно. Но ангел надеялся: с ней происходит все тоже самое, что и с ним. И почему нейтральными считаются вопросы о погоде? Даже когда ответы столько очевидны, и спрашивающий, если призадуматься, каждый раз интересуется тем, что и так знает. Просто, будто бы играет в неузнавание. И предлагает ему помочь раскрыть глаза. А что ангелы, что демоны в такой мелочи всегда рады пойти на встречу. Пустяк, ни к чему не обязывающий. Обмен похлопываниями по плечу и вниманием хотя бы так, когда хочется, но не можется по иному по разным причинам. У незнакомцев это часто способ обойти обоюдное недоверие, которое естественно, когда нет ещё искренней и проверенной связи. О’Нил качнул головой, как бы подтверждая, что наблюдения Марго очень точны и похожи на те, которые ему и остальным ангелам, по воле древнейших обстоятельств живущих на более холодных и влажных землях, тоже приходилось отмечать. И только по тому, как девушка старалась выразиться неодносмысленно, Генри понял, что его сомнения — лишь излишки фантазии. Он вежливо и мягко кратко улыбнулся и произнес: — Понимаю вас, и буду рад помочь. Я сообщу о времени и дате, как только сверюсь с расписанием. Хотя они и так встречались чуть ли не каждый день, тем не менее видимости у них такой не должно было быть. — Что ж, пусть свет озарит ваш путь! — благожелательно мягко просиял мужчина и раскланялся с демонами, дабы не задерживать их, а также не воспалять в слуге ненужный интерес. После он уже уловил, что ляпнул как настоящий ангел. И если учесть какой магией обладал, то буквально благословил от своего имени, ну или, склоняясь к вере, то возжелал большей приветливости своего божества для них. Что может быть курьезней? Тем лучше. Чем больше трактовок, тем вероятнее сопровождающий мисс Эспозито ничего не поймет, а Марго выцепит главное. «Бесподобна в конспирации…» — насмешливо по-доброму сверкнула мысль Генри по их с девушкой ментальной связи.