A fly in amber

      Ода знает, что Дазай вновь стоит за его дверью. Он слышит, как грохочет гром и ударяются о землю капли дождя, унося звуки льющейся на крыльцо крови. Он видит, как за окном ветер колышет верхушки деревьев и представляет, как он взъерошивает насквозь промокшие волосы друга.       Ода чувствует его присутствие, благодаря инстинктам наёмного убийцы. Он чувствует его присутствие, как никого другого. За Дазаем всегда следует флёр кровавой боли, эхо давно забытых криков, запах сырого мора и дымка усталой безнадёги. Сакуноске хмурится, отмахиваясь от своей душащей тени.       Убийца видит убийцу издалека.       Другу не нужно видеть друга, чтобы чувствовать его присутствие.       Дазай топчется на месте, почёсывая кровоточащие порезы, слишком точные, слишком ровные, слишком хирургически-стандартные, чтобы быть нанесенными им самим. Дазай сжимает рану до остановки кровотечения, чтобы перестать чувствовать эту острую, режущую боль.       Дазай её не любит.       Ещё один порыв холодного ветра проносится мимо, пробирая до самых костей. Осаму вновь сотрясает крупная дрожь и он тихо стучит, раздражая изодранные костяшки пальцев.       Ода бесшумно подходит к двери.       Дазай бесшумно скулит за ней.       Ода спокойно открывает замок.       Порыв ветра резко заталкивает Дазая внутрь.       Дрожащего, мокрого и испуганного.       Осаму всё больше напоминает Сакуноске чёрного котёнка – брошенного и взъерошенного. Подросток чихает, сразу заглушая звук локтём, шмыгает носом и обхватывает себя руками. Одасаку отводит его на диван и молча заворачивает в плед.       От мягких прикосновений Дазай вздрагивает, и Ода старается не обращать внимание на то, что у него слегка дрогнуло сердце.        Бывший наёмник встаёт, чтобы принести аптечку: руки подростка всё ещё кровоточат, а бинты насквозь пропитались красной жидкостью. Его останавливает тонкая, костлявая рука, схватившаяся за домашний свитер. Остекленевший янтарный глаз смотрит на него с отчаянной мольбой и тяжёлой безнадёжностью.       И если в прошлый раз его сердце просто дрогнуло, то сейчас оно разбилось на миллиарды крохотных осколков.       – Я скоро вернусь, – уверяет Одасаку, и взгляд Дазая полон бескрайнего доверия.       Заслуживает ли он его?       Мафиози возвращается быстро, держа в руках бинты и дезинфицирующие средства.       Как только Ода прикасается к забинтованной руке, взгляд Дазая остекленивает, а руки безвольно падают. Ода старается не думать о том, как легко прикоснуться к нему в этом состоянии. Он не думает об этом, когда рука Осаму начинает мелко дрожать, стоит только провести по ней пальцем. Он не думает об этом, забинтовывая длинные, ровные порезы.       Ода говорит, что не думает об этом, и будет говорить так до следующего прихода Дазая, который, знает Ода, обязательно будет.       Он не знает, стоит ли этому радоваться или лучше всё же выпрыгнуть из окна.       Ода не знает абсолютно ничего, сжимает кулаки до побеления костяшек и стискивает зубы, злясь на собственное бессилие.       Он знает, что Мори плохо обращается с Дазаем. Все знают.       Нужно ли ему сочувствовать? Возможно ли?       Потому что даже если Мори злодей в истории Осаму, Дазай – злодей в историях бесчисленного количества людей.       Делает ли это Мори злодеем в историях тех людей? «Нет, не делает», — понимает Ода. И это настигшее понимание настолько праведно и правильно, что Сакуноске чувствует — это единственное, что он знает. И он верит этому знанию настолько, что дрожит от страха. Потому что даже если он убьёт Босса голыми руками, это не избавит Дазая от страданий. Это не сотрёт его мёртвый взгляд и не изменит чёрную кровь. Ничто, особенно такое близкое к Мафии, как убийство, не может поменять суть Осаму Дазая. Но как может суть подростка заключаться в смерти? В изъятии чужой жизни? Ода не знает. Он не знает, но, смотря на Исполнителя, который сжимает в костлявых пальцах стакан чуть ли не до ожога, он думает, что, возможно, этому незнанию стоит порадоваться. Поэтому Сакуноске забирает горячий стакан и дует на покрасневшие ладони. Дазай вздрагивает. Ода уже не удивляется. Он медленно подносит руку к голове Осаму, в чьих глазах слишком много тревоги и опаски, и мягко опускает её. Глаза Осаму жмурятся и тут же открываются. Отстранённый взгляд остекленевшего глаза устремлён на книжную полку, где, как знают они оба, находятся два тома той самой рукописи. Руки писателя в мозолях от усердной работы. Волосы Дазая всегда мягкие и пушистые. Как только рука начинает мягко играть с волосами подростка, его тело тут же обмякает, падая на колени Оды. И Одасаку не останавливается даже тогда, когда прерывистое дыхание превращается в тихое похрапывание.