Что Есть Мрак

      «Мрак — это отсутствие света» — именно такое сухое, отчасти безжалостное определение можно найти в любом словаре. Однако, стоит над ним поразмыслить, как сознание тут же прибавляет с десяток красочных эпитетов, вгоняющих нас в лёгкую панику, подобную той, которую испытывает человек запертый в собственной комнате. Потому что мрак — это нечто глубже, тяжелее, ощутимее и… роднее.       Вязкий, почти что осязаемый холод медленно стекает по телу и обжигает каждую клеточку кожи, обволакивает и сковывает, подступает к горлу — на этот раз не поверх, а изнутри — и застревает комом из страха и отвращения. Взгляд серых глаз судорожно метается из стороны в сторону, желая зацепиться хоть за что-то, какую-нибудь подсказку к спасению, но уже долгие минуты упирается лишь в кромешную темноту. Не такую, как ночная мгла, а ту первозданную, в которой никогда и не было понятия «свет».       К страху присоединяется отчаянье, усиливая и без того давящее чувство в трахее. Кислорода вмиг перестает хватать, а сознание тает, теряется в каких-то призрачных образах, словно подтверждение — это конец. Сердце пропускает удар.       Желаемый воздух судорожным вдохом врывается в лёгкие, а по доселе искавшим выход глазам больно ударяет солнечный свет, словно знаменуя собой новое летнее утро. В противовес столь радостному знамению по телу прокатывает волна отвращения — домашняя хлопковая футболка липнет к вспотевшей спине и животу, а мерзкий запах пота заставляет поморщиться.       Девушка приподнимается на локтях и неуверенно оглядывает небольшую комнатушку, в которой впритык расставлена только самая необходимая мебель: хлипкий светлый шкаф для вещей, скромный письменный стол с парой стульев, небольшая тумбочка у розетки и две кровати, поставленные параллельно друг другу. На второй, стоит заметить, мирно посапывает другая девушка, с головой укрывшись простыней, чтобы не позволить ярким лучам себя разбудить.       Прежде, чем в голове проносится вопрос «а который час?», два телефона на тумбочке в унисон разрываются противной трелью будильника. Что ж, значит сейчас семь часов утра.       — М-м? — недовольно сощурившись тянет соседка по комнате. — Чёрт, Вик, ещё пару минут… — тихонько бубнит она, погружаясь обратно в дрёму.       — Я разбужу тебя после душа, — вполголоса отвечает Вика, хотя очевидно, что её и так уже не слышат.       Ступив по нагретому утренним солнцем полу, девушка слегка дрожащими руками забирает со стула приготовленную с вечера одежду и наспех обувается, чтобы успеть смыть с себя весь ужас прошедшей ночи. Прохладная вода, стоит признаться, и правда помогает, а на обычно строгом лице расцветает лёгкая улыбка. До планёрки остаётся по меньшей мере десять минут, за которые Вика с завидным мастерством успевает поднять соседку, сложить небольшую сумку и даже высушить волосы (правда, без укладки, из-за чего короткие ярко-фиолетовые пряди так и лезут в глаза), но к собственному разочарованию всё равно опаздывает: на часах семь тридцать две.       — Смирнова! — восклицает высокая светловолосая женщина в очках, восседающая во главе стола методкабинета. — Только третий день, а вы уже опаздываете!       — Ирина Сергеевна, простите, я… — хочет оправдаться Вика, но её тут же перебивают.       — Какой пример вы собираетесь подавать детям? Вот ваши коллеги пришли заранее, потому что ответственно подходят к работе, — не унимается руководительница, пока не встречается взглядом с поодаль стоящим директором. — Ладно, садись быстрее. На повестке дня у меня к вам два важных объявления.       Прошмыгнув на свое место за столом, Смирнова кивком головы приветствует других вожатых, а из небольшой прямоугольной сумки достает файлик с альбомным листом, на котором ещё вчера составила собственный план проведения спортивных состязаний. Он — её маленькая гордость, которую она собирается сейчас всем представить. Если этот план утвердят, то после окончания смены она получит хорошее рекомендательное письмо, которое несомненно сыграет свою роль в будущем.       — Первая новость заключается в том, что на эту смену выпадает сразу шестеро именинников, для каждого из которых творческому кружку необходимо подготовить плакаты и поздравительные открытки, а план праздника должен быть единым для всех, чтобы детям не было обидно. На данный момент мы рассматриваем формат квеста с поиском сокровищ, но на подготовку каждого уйдет уйма времени. Есть у кого другие идеи?       В комнате ненадолго зависает тишина, прежде чем начинают поступать негромкие предложения. Вика моментально подключается к обсуждению, но за такой короткий промежуток времени невозможно прийти к единому решению, поэтому вопрос откладывают до вечерней планёрки, чтоб каждый мог как следует подумать.       Следующие же слова Ирины Сергеевны звучат как гром на пустыре:       — Что касается второй новости, спортивные состязания на следующей недели будут отменены из-за погодных условий, — легко объявляет она.       Вика почти вскакивает с места, но тут же отдёргивает себя. Внутренняя борьба длится совсем недолго, и страх потерять лицо (да ещё и после того, как опоздала) отрезвляет.       Всего на короткое мгновение, но она ясно ощущает на себе чей-то пристальный взгляд.       — Согласно прогнозам, на воскресенье обещают сильный дождь, землю сильно размоет. Нельзя чтобы кто-то из детей поскользнулся и упал, — внезапно раздается голос директора, доселе хранившего молчание.       Негодования вожатых за столом отчётливо ощущается в воздухе: если спортивные состязания отменили, то придётся ставить различные постановки и заниматься сценарной деятельностью, от которой младшие явно не будут в восторге. Одно дело в вышибалы играть и на перегонки бегать, а совсем другое речь зубрить, да декорации готовить.       Вскоре планёрка подходит к своему концу, и один за другим студенты выходят за двери методкабинета. Несмотря на то, что уже через пять минут ей необходимо будет разбудить свой отряд, Смирнова задерживается на месте, неловко теребя небольшой кошачий значок на своей сумке.       Когда последний вожатый покидает помещение, Ирина Сергеевна переводит скептичный взгляд на Викторию, но ничего не спрашивает.       — Ирина Сергеевна, а если погода всё-таки будет хорошей, мы сможем провести состязания? Я тут план подготовила… — с этими словами Смирнова опускает руку в сумку и вытягивает оттуда заветный файлик с распечатками, но руководительница даже не смотрит на него.       — Мне жаль, — говорит она совсем сухо, — но даже если распогодится, мы не успеем подготовиться к мероприятию.       С этими словами женщина поправляет оправу своих очков и удаляется первой. Оставшись наедине с Константином Игоревичем, директором детского лагеря, Вика неловко мнётся, прежде чем приблизится к двери.       — Смирнова, подождите, — негромко, но звучно окликает директор. — Оставьте вашу наработку мне, я хотел бы с ней ознакомиться.       Немного помедлив, Вика неловко протянула листы.       — Можете идти, я вечером вам их верну, — заверил мужчина.       Возражений не нашлось, поэтому вожатая лишь кратко кивнула и поспешила к детскому общежитию. Константин Игоревич был неплохим человеком, но что-то сквозило в каждом его взгляде, в каждом жесте. Такое холодное и тошнотворное, на уровне мистицизма. Мотнув головой, Вика попыталась сбросить неприятное наваждение и сосредоточиться на работе: поднять и умыть детей, отвести тех на завтрак, а после на прогулку, рассредоточить по кружкам… Казалось бы, не такая уж сложная работа, если исключить тот факт, что её подопечным всего по десять-одиннадцать лет. А как известно, дети в таком возрасте больше всего обожают одно: делать всё наперекор правилам.       Разумеется, есть и исключения. Например, одна тихая девочка по имени Марта. Вика зацепилась взглядом за этого ангелочка при первой же перекличке, до того спокойным и красивым был этот ребёнок. Всегда тихая, белокурая и с чуть вздёрнутым носиком Марта очень любит рассматривать растения и насекомых, переливы воды в стакане и витающие в воздухе искры костра. Словно вечно погружённая в свои мысли, просто невозможно разгадать о чём же именно та думает.       Многие ребята с отряда поначалу просто игнорировали такое поведение, но теперь и вовсе сторонятся, перешёптываясь о ведьмовских корнях. Как им пришла в голову именно эта теория — остаётся для Вики загадкой. Впрочем, в магию и проклятия она всё равно никогда не верила. Поэтому и сейчас, стоя рядом с Мартой, подолгу разглядывающей настенные портреты разных годов, девушка попыталась завести диалог:       — Тебе интересно? — осторожно спрашивает Вика, бегло окидывая взглядом десятки фотографий.       — Очень, — кивает девочка. — А тебе?       — Не очень, — честно признаётся Смирнова. В ответ Марта кратко пожимает плечами, мол, ну и ладно. — А что ты находишь в них интересного?       — Не знаю… Просто интересно и всё.       Порой удивительно, как же всё «просто» у детей. Никаких обдумываний и взвешиваний, никаких исчислений и подведения итогов, достаточно одного лишь «просто», чтобы передать эмоции или сделать выбор.       Но неожиданно девочка продолжает:       — Как думаешь, здесь все выдающиеся пионеры? — указывает малышка пальчиком на самые старые черно-белые фотографии совсем молодых активистов.       Вопрос кажется до того внезапным и важным, но Вика с напускной серьёзностью хмурится и вглядывается в портреты у самого потолка, словно знает и лично знакома с каждым выдающимся пионером, чтобы проверить на месте ли его фотография. Но разумеется, как бы она не старалась, ни одно из имён и близко не походит на знакомое, поэтому Смирнова поворачивается к столь же сосредоточенной малышке и уныло качает головой.       — Не знаю. Я никогда не была пионером.       — Жаль, — вздыхает Марта. — Я тоже.       Эти слова заставляют нахмурится Вику.       — Возможно твои мама и папа были пионерами.       — Мама точно была, это она мне о лагерях рассказала, прежде чем я сюда поехала, — уверенно кивает девочка.       Только взглянув ещё раз на увешанную фотографиями стену Вика наконец осознает, о чем же именно думает Марта. Осторожно, словно боясь спугнуть, она спрашивает:       — Твоя мама ходила в этот лагерь?       Всё-таки привычное дело, что даже спустя много лет с перестройки детские лагеря продолжали свою деятельность, пусть даже сменив название и утратив былую красоту пейзажей.       — Да.       Что ж, теперь всё встало на свои места. Марта лишь искала отголоски детства матери в надежде узнать о ней больше, почувствовать тот дух приключений, что царил при совке.       Лёгким движением Вика откидывает фиолетовые пряди со лба, а после запускает в них пальцы, с новым усердием вглядываясь фотозону. Разобрать на обветшалых старых фотографиях лица достаточно сложно, но даже так она абсолютно уверена: мамы Марты среди них нет. Что ж, пусть в глазах ребёнка это и печально, но к сожалению такое встречается повсеместно. Только особо талантливых и запоминающихся людей заносят на подобную доску почета. Тем же, кто живёт обычной жизнью, особо внимания не уделяют. Это касается не только детских лагерей.       — А твоя мама не рассказывала, что ей запомнилось больше всего в лагере? — решает перевести тему вожатая.       — Спартакиада, — немного подумав, отвечает Марта. — Она говорила, что это было очень яркое и торжественное событие, пробуждающее сопернический дух.       Это самая длинная фраза, которую Вика слышит от неё, и девушка невольно поражается как хорошо и складно говорит девочка.       — А у нас такое будет? — вопрошает Марта тихонько.       — Мне жаль, но скорее всего нет. В эту смену отменили спортивные состязания из-за погодных условий, — печально качает головой Смирнова.       — Ну ничего, — просто соглашается собеседница. — Моя мама тоже не смогла участвовать.       Вике хочется выведать об этой истории больше, но тут ее окликает другой вожатый с просьбой помочь в организации сегодняшних поседелок у костра.       Кратко попрощавшись с подопечной, девушка удаляется вслед за коллегой. На протяжении дня работы совсем не убавляется: там необходимо помочь повесить объявления, там настроить оборудование для будущих репетиций, а вот уже и двое мальчишек с её отряда ввязываются в драку из-за какой-то очередной чепухи. Спокойно выдохнуть удается только к вечеру, когда все дети уложены спать, а до вечерней планёрки остаётся около двадцати минут. Тогда-то Вика и вспоминает о разговоре с Мартой, а на ум ей приходит одна идея: даже если фотография ее мамы не висит на стене почёта, то по-любому в архивах должна быть общая фотография всей смены. Однако, доступ в архив имеют лишь руководители и сам директор, поэтому самой ей туда не попасть.       Жуя галетное печенье за столом в своей комнате, девушка совсем не замечает как в комнату входит соседка и невеселым голосом спрашивает:       — Какая у тебя идея насчёт квеста для именниников? Сколько не ломаю голову, ничего путного на ум не приходит!       — Я над этим ещё не размышляла, — честно признается Вика. — Почему тебя так волнует этот вопрос? Уверена, ребята с другого факультета уже нашли решение.       — Поэтому это меня и волнует! Сама посуди, нам нельзя оставаться позади. Если не выделимся на этой смене, то никаких рекомендаций нам не видать.       Смирнова тяжко вздыхает и отпивает из кружки уже заметно остывший чай. Разумеется, в словах соседки была доля правды (причем весомая), но отчего-то голова раскалывалась и без того сложных размышлений.       — Тогда будем импровизировать, — всё-таки выдыхает она. — Дадим другим вожатым высказаться, а потом дополним их идеи.       Соседку, на удивление, такое решение успокаивает, и та садится на свою кровать, хватая с тумбочки телефон. Правда, надолго она не замолкает, ведь уже через считанные минуты спрашивает вновь:       — Кстати, мне все было интересно, тебе не жарко в носках-то? Ещё и брюки эти носишь…       Вика удивлённо вскидывает бровь, предду чем ответить.       — Нет, отлично. Я, знаешь ли, не хочу в траве клещей выловить или на крапиву напороться. Тебе бы тоже следовало об этом подумать, — отчеканивает она.       — Так чего кеды не обула? Мало того, что в носках, так при том ещё и в босоножках.       — А вот чтоб жарко как раз не было, — фыркает Смирнова. — Хорош ко мне приставать, вставай давай. Скоро вечерняя планёрка, и что-то мне подскан, что нам лучше на неё не опаздывать.       Коллега недовольно что-то бурчит себе под нос, но всё же покорно встаёт и плетётся следом к методкабинету. У самой двери девушки натыкаются на Константина Игоревича. Кратко поздоровавшись, они было заходят в кабинет, но внезапно директор окликает:       — Смирнова, будьте добры, задержитесь на минутку. Мне есть, что вам сказать.       Девушки неловко переглядываются, прежде чем несносная соседка скрывается из виду за дверью. Вика настороженно поднимает взгляд на собеседника. В коридоре сквозит напряжение, вот только не понятно, чем же оно обусловлено.       Тем не менее, на губах мужчины играет доброжелательная улыбка:       — Стоит признать, ваш план меня впечатлил. Вы даже сделали методические сноски на каждый из этапов, это достойно похвалы.       Смирнова едва слышно фыркает, но ничего не отвечает. Ей не десят лет, чтобы не понимать, что за подобной похвалой всегда скрывается небольшое «но», обесценивающее все предыдущие слова.       — Очень жаль, что не сможем им воспользоваться, — меланхолично вздыхает Константин Игоревич.       «Что и требовалось доказать» — кивает сама себе девушка.       Не успевает она и слова вставить, как директор внезапно продолжает:       — Однако, я бы на вашем месте сохранил эти листы, — протягивает он файл, — они могут пригодиться вам в будущем. В очень скором будущем.       Вика забирает себе план, но с последними словами по её телу бегут мурашки, предчувствуя что-то недоброе.       — «В очень скором будущем»? — настороженно переспрашивает Смирнова. — Что вы имеете ввиду?       Константин Игоревич глядит долго и немигающе, словно не на вожатую перед ним, а куда-то сквозь нее, сквозь эти стены, сквозь само время.       — А может быть, в очень скором прошлом, — очень тихо заключает он. — Идите, Смирнова, идите, — удручённо машет головой и сам скрывается из виду вглубь коридора.       Вика ошеломленно стоит с пару минут, прежде чем опомниться о вечерней планёрке. Решив, что поразмыслит об этом позже, она ныряет вглубь методкабинета.       Оставшаяся часть дня проходит на удивление спокойно.       ***       В кромешной темноте не разобрать никаких очертаний, неясно даже то, открыты сейчас глаза или же нет. Что-то слизкое и холодное подползает совсем близко, на переферии чувств. Оно одновременно колышится и стоит неподвижно, грозно затмевая собой любой проблеск света и надежды. Оно словно очень далеко, лишь наблюдает, но при этом находится совсем близко — внутри. Больше не обтекая тело снаружи, а заполняя собой изнутри, пробивая до дрожи этим холодом саму душу. Непреодолимое и неназванное, подобное саму опредению мрака.       Девушка пытается дернуться, ощутить хоть что-нибудь, но кончики пальцев тут же поглощает леденящая слизь, поглощая и втягивая куда-то, поднимаясь выше — к кистям рук. Втягивает в себя без надежды на спасение.       Отчаяние и страх на короткий миг придают сил, и одна рука взрывается вверх, хватаясь за что-то тёплое, дрожащее. В ушах раздаётся крик; не свой, — чужой. В глаза ударяют краски.       Первое, что удаётся разобрать, так это лицо лицо белокурой девчушки лет тринадцати, которая выглядит не менее напуганной. Ее тонкое запястье чуть дрожит в цепкой хватке.       — Виктория Алексеевна, вы в порядке? Я… Я просто увидела, что вы уснули, вот и хотела вас… То есть я не хотела… Отпустите, пожалуйста…       Вика спешно выпускает её руку и чувствует угрызение совести, когда девочка чуть всхлипывая делает шаг назад и потеряет покрасневшее запястье. Ей хочется извиниться, но тут же запинается: она не знает её имени. Это кажется очень странным, ведь ещё в начале смены она старательно запомнила имена всего своего отряда и даже большинство с других, но конкретно эту девочку точно не встречала раньше. Теперь, присмотревшись лучше, Вика замечает тёмно-синию юбку вскладку, белую выраженную рубашку и ярко-красный платок на шее ребёнка. Точно такой же, какой был на многочисленных портретах недавно обозреваемый стены почёта. Пионерский галстук.       Первое, что приходит на ум, так это то, что старшие по смене решили провести очередное внеплановое мероприятие или идёт репетиция очередного представления, посвященного событиям былых времён. Но стоит взгляду скользнуть по окрестностям, как ужас и паника вновь накрывают с головой. Вместо широких, украшенных клумбами и вымощенных плитами аллей лишь широкие протоптанные дороги, окружённые высокими лиственницами в зелёной траве. Тут и там стоят небольшие деревянные домики, увешанные старомодными плакатами, а совсем неподалеку стоит одинокая детская карусель, и Вика может поклясться, что такой тут никогда не было.       — Где я?.. — спрашивает она тихо, почти одними губами, но девочка все равно слышит.       — Виктория Алексеевна, вы плохо себя чувствуете? Все наши сейчас на зарядке, а мне сказали найти вас. Мне позвать кого-нибудь с медпункта?       От нахлынувших эмоций и непонимания голова словно раскалывается надвое, поэтому вожатая зажмуривается и усиленно трёт виски, силясь переварить всю информацию.       — Нет, никого звать не надо, — выдыхает она. — Ты… Как тебя зовут?       — Оксана! — девочка обиженно насупивает бровки. — Оксана Гречишкина. Пионер Оксана Гречишкина, а в следующем году уже комсомолка!       Вика скептично приподнимает бровь. В голове проскальзывает одна смутная догадка, пусть и за гранью фантастики.       — Хорошо, почти-комсомолка Оксана Гречишкина, — удручённо повторяет девушка, — какой сейчас год?       — Мне всё-таки позвать вам врача? — вопросом на вопрос отвечает Оксана, сложив руки на груди.       Виктория невольно поражается такой внезапной язвительности. Ещё недавно эта пионерка казалась очень напуганной и скромной, а теперь, словно распрямив крылья, гордо возвышается перед вожатой. Девушка аккуратно поднимается с мягкой травы и выпрямляет спину, тоже силясь показаться уверенной.       — Разве может будущая комсомолка с таким неуважением общаться со старшими? Я возьму это на заметку, — чеканит Смирнова и отзеркаливает позу Оксаны, тоже складывая руки на груди.       Пионерка мнётся с пару мгновений, явно выбирая между извинениями и гордостью, но ничего сказать не успевает.       — Вот вы где, — слышится строгий голос поодаль. — Гречишкина, вернись в строй. А вы, Виктория Алексеевна, что здесь забыли? Мы всем составом вас уже обыскались!       — Прошу прощения, — автоматически выпаливает Вика, но тут же запинается. Стоящая перед ней девушка в той же форме с красным галстуком совершенна ей незнакома, из-за чего Смирнова бросает полный мольбы взгляд на ещё не убежавшую Оксану.       — Хорошо, Лариса Николаевна! — кивает та и тут же скрывается из виду.       — Лариса Николаевна, — следом повторяет Вика, особо не зная, что его можно сказать. Руки слегка дрожат от паники, но девушка упрямо сжимает их в кулаки.       — Господи, Виктория Алексеевна, а что с вашим внешним видом?! — ужасается старшая вожатая. — Вы не в городе, чтобы так разгуливать! И где вообще ваш галстук?       — В комнате забыла, — выпаливает Смирнова первое, что приходит на ум.       Чувствуя на себе испытывающий взгляд, она поднимает свой, полный решимости и напускного спокойствия. Словно эта маленькая битва в гляделки самая решающая и важная. Наконец, первой сдается старшая.       — Наденьте его немедленно, ждём вас за завтраком в подобающем виде, — словно нехотя протянула Лариса Николаевна.       В ответ Вика кивнула и пошла прочь, пусть и не до конца уверенная, что идёт в правильном направлении. К её счастью, общежитие стояло там же, где и то, в котором она жила в свою смену. Свиду оно выглядит несколько меньше, покрытое ослепительной побелкой и завешанное плакатами ничуть не меньше соседних построек.       Как сильно не хочется Вике этого признавать, но всё происходящее далеко не похоже на розыгрыш. Да и разыгрывать ее здесь совершенно некому. Вот только и в подобную фантастику вариться всё-таки с большим трудом. Поэтому, первым делом стоит зада по поиску телефона, — единственного предметы, который в силах подтвердить хоть одну из догадок.       К превеликому счастью, планировка в общежитии ничуть не изменены, разве что отличается внешний вид стен и дверей. Нырнув в почти-знакомую комнату, Вика на несколько мгновений замирает на пороге. Мебель так же заметно отличается: железные кровати на пружинах, старенький деревянные шкаф, пару тумбочек и два стула, на одном из которых аккуратно сложена одежда. На втором же висит только красный галстук.       Подойдя к кровати, под которой обычно лежала спортивная сумка с её вещами, Вика обнаружила на том месте старенький обшарпанный чемоданчик. Сложенные в нем вещи, тетради и чёрно-белая личная фотография словно намеренно указывают на своего владельца, но телефона, разумеется, там нет. Его вообще нигде нет.       «Чёрт», — ругается девушка про себя, а после хватает одинокий галстук и стремительно покидает комнату, — «будем решать проблемы по мере их поступления.»       ***       В столовой на удивление шумно: после громкого всеобщего «приятного аппетита» разговоры меж пионерами ничуть не стихают, а к них прибавляются ещё и постукивания столовых приборов о посуду. Вика вбегает в помещение за пару мгновений до, так как не с первого раза нашла нужную постройку. Кто ж знал, что за последующие несколько лет территория лагеря так изменится.       Выискав взглядом единственного знакомое лицо Ларисы Николаевны, она тихонечко огибает длинные столы и садится на ближайшее свободное место. Все люди вокруг для нее новы, поэтому лучшим решение остаётся держаться человека, чьё имя хотя бы известно.       — Викусь, ты чего на зарядку не пришла? — ласково защебетала напротив сидящая сверстница. — И в столовую опоздала… Такую запеканку упустила! Хочешь, я с тобой поделюсь?       — Нет, нет, спасибо, я не голодна, — быстро отмахивается девушка, и, чувствуя на себе несколько пар любопытных глаз, она пытается перевести тему: — Что у нас на повестке дня?       — «На повестке дня»? — переспрашивает рядом сидящий парень. — Это к тебе вопрос, глава дежурного отряда. Чем обрадуешь нас на линейке?       Если бы Вика сейчас ела, то обязательно подавилась. Она и глава дежурных? Так вляпаться ещё надо уметь.       — На линейке и узнаешь, — старается улыбнуться Смирнова своей самой обезоруживающей улыбкой, чтобы не быть пойманной врасплох. — А где… кхм… Кто-нибудь видел одного из дежурных поблизости? Нам надо поговорить…       — Вон Гречишкина твоя за соседним столом сидит, ты ее не увидела что ли, пока сюда шла? — скептично выгибает бровь вожатый. — Кстати, а что с твоей рубашкой? Эта не та, что нам выдавали. И повязки нет…       — Пойду поболтаю с Оксаной, пока время до линейки есть, — быстро вскакивает Смирно и поспешно переходит за другой стол.       Внутри смешивается радость от того, что с Оксаной они уже знакомы, со страхом быть раскрытой. В конце концов, неизвестно, что с ней сделают, если поймут, что она из будущего. А ещё хуже, если в это не поверят и просто отправят в одну из присловутых лечебниц, где она проведёт остаток жизни, не осознавая границы реальности. Яркий образы предстают перед глазами, и Вика с усилием воли отгоняет их прочь.       — Привет, — привлекает к себе внимание вожатая. — Есть минутка?       — О. да, конечно, — удивлённо моргает, допивает залпом стакан компота и встаёт из-за стола Гречишкина.       Они выходят на крыльцо, и только сейчас Вика осознает какой же здесь чистый и свежий воздух.       — Каков доклад от дежурного отряда? — с напускной серьёзностью интересуется девушка.       — Виктория Алексеевна, мы ведь вчера вам все доложили… Ща утро никаких происшествий не было. Ну, не считая… — Оксана тут же осеклась, но Вика прекрасно поняла, что речь о ней самой.       — Да, я прекрасно помню, — лжёт на опережение, — но я бы хотела услышать все ещё раз и из твоих уст. Ты ведь внимательно слушала?       — Р-разумеется! — от возмущения надулась девочка. Её непомерное чувство ответственности играет сейчас как нельзя на руку. — С третьего отряда трое…       Оксана диктует всю информацию с невероятной четкостью и лаконичностью, чем невольно поражает вожатую. Сознание невольно подкидывает образ ещё одной очень смышленной девочки, с которой ей недавно довелось пообщаться. Конечно, Марта и Оксана мало чем были схожи, но что-то общее всё-таки прискользывает в их речи и светлой копне волос. На ум приходит ещё одна пугающая догадка.       — …на этом сбор был окончен, новых сведений нет.       — Отлично, — кивает Вика и с нежностью треплет светлые пряди. — Ты большая умница и точно станешь примером для окружающих!       — Ещё как! — тут же расцветает в довольной улыбке Оксана. — А как начнётся спартакиада, я получу лучший результат и тогда точно все будут гордиться мной!       На слове «спартакиада» руки девушки внезапно тяжелеют, а по спине пробегается холодок. Дурное предчувствие накрывает с головой, и с заметного охрипшим голосом Вика интересуется:       — А когда она начинается?       — Сегодня после линейки первое состязание по волейболу, — выдыхает словно самую очевидную вещь пионерка. — Скажите, у вас сегодня день странных вопросов или это какая-то проверка?       Вика хмурится, но не отвечает. Тот же самый лагерь много лет назад, белокурая девочка, отдалённо напоминающая Марту и скорая спартакиада, — всё это сливается воедино, напрашивается к какому-то выводу, но пока неясно к какому именно. Вот только вместе с этим остаётся куча вопросов: как она попала в прошлое, почему все ее здесь знают и как же вернуться домой.       Из-за дверей показываются первые позавтракавшие пионеры, дружной гурьбой направляющиеся к площади с красным заменем, где вот-вот пройдёт линейка.       Оксана коротко прощается и следует их примеру.       ***       Несмотря на растущую в груди тревогу, весь оставшийся день в пионерлагере проходит очень спокойно. На линейке Вика держится хорошо и слово в слово пересказывает рапорт Гречишкиной. Правда, и сама получает выговор за неподобающие линейке внешний вид, но об этом успешно забывают за новостью об открытии спартакиады.       Состязания по волейболу тоже проходят хорошо, трибуны вокруг небольшой площадке то гулят, то стихают, а судьи крутят карточки с очками. После ужина старшие вожатые проводят незамысловатую викторину и устраивают хороводы, в которых Виктории удается избежать участия.       Незадолго до отбоя девушка осознает, что возвращаться в комнату совершенно не хочется, как и ложиться спать. Усталости и стресса скопилось немало, но страх и жажда действий не дают усидеть на месте, поэтому под предлогом дежурства Смирнова решает прогуляться по территории. А если быть точнее, то попробовать её покинуть. Если все присутствующие в лагере её знают и помнят как часть этого времени, то тоже самое должно быть и в городе. А если так, то у неё должна быть семья и какая-то история. Пусть подобное решение и звучит глупо, но и откладывать выход причин тоже нет. Чем быстрее разберётся со всем — тем лучше.       По покровом ночный сумерек, она осторожно вышагивает вдоль алееи к главным воротам лагеря. Они, разумеется, закрыты, чтобы никто из детей не убежал и не потерялся. Тогда, как следует оглядевшись, Виктория проходит дальше к кустам и благодаря отличной физической подготовке с лёгкостью перелащит через забор.       За территорией лагеря даже воздух ощутимее плотнее и холоднее, словно только что была покинута безопасная зона. Но впереди недолгий пролесок с широкой дорогой, накатанной машинами и автобусами. Недолго думая, девушка решает идти прямо по ней, чтобы не заплутать меж деревьев. Вот только идти приходится непризвольно долго. Невозможно сказать, сколько именно времени проходит, прежде чем врата лагеря скрываются далеко позади, а небо затягивает тучами.       Сверкает первая молния, за которой следует гром, и Вика чертыхается про себя; не хватало, чтобы сейчас ещё и дождь пошёл. Но вот с неба скрываются первая тяжёлые капли, за которыми следует целая завеса из леденящей воды. Одежда вмиг прилипает к телу и становится очень холодной, волосы промокают и неприятно лезут в лицо, по которому и так бежит вода. Краткая внутренняя борьба диктует продолжать идти вперёд, ведь если сейчас вернуться в лагерь, то у Вики попросту не найдется никаких здравомыслящих объяснений.       Земля под ногами размывается, становится скользкой. Ноги уже не слушаются, прозябшее тело кажется слишком тяжёлым.       «Лучше переждать дождь под деревом», — промелькнет мысль.       Под высоким свободном лиственница будет явно суше, чем если продолжать идти по дороге, поэтому Вика сворачивает вглубь пролеска и припадает спиной к одному из стволов, чтобы перевести дыхание. Только сейчас она чувствует, как чертовски замёрзла и устала. Налипшая к босоножкам грязь вызывает отвращение, и девушка лениво пытается обтряхнуть её об влажную траву, но получается только хуже.       — Да твою ж… — шипит она, выискивая взглядом что-нибудь, что может помочь.       Из-за ночи и затянутого грозовыми тучами неба не видно не зги, и даже проблески молний не спасают, спрятанные за кронами деревьев. На грани истерии, Вика садится у корней, опираясь одной рукой, но как только она пытается её поднять — ужасается ещё больше. Пальцы словно засасывает в жидкую субстанцию, уже совсем не похожую на обычную грязь. Озноб прошибает все тело, девушка с яростью пытается вырвать руку, но ту засасывает ещё глубже, поглощая до самого запястья.       Мерзкое «нечто», словно уловив свою жертву, рашисрилось и стало настойчивее, теперь втягивая и ноги девушки, проникая отвратительным жидким холодом сквозь обувь и носки, сквозя меж пальцев и поднимаясь к щиколоткам.       Прежде, чем Вика успевает что-либо осознать, из ее горла вырывает оглушительный крик. Даже гром и ливень мгновенно стихают, оставляя только её голос в ночи.       Её руку и ноги продолжает втягивать вниз, не позволяя вырваться ни на миллиметр. Свободная вторая рука пытается ухватиться за ствол дерева, но ногти лишь скользят по гладкой коре, оставляя лёгкие царапины.       Горло начинает сильно саднить, — Вика даже не уверена как долго она кричит и что именно; её голос ей всё меньше кажется её собственным.       Жидкость доходит уже до бедер, стремительно проникает под рубашку, двигаясь по талии и выше — к рёбрам, словно к самому сердцу, чтобы покрыть его своим холодом. Воздуха в лёгких неожиданно недостаёт, и крик стихает, переходит в тяжёлое дыхание вперемешку с тонким завыванием. По руке субстанция доходит до самой шеи, а вторая рука в мольбе взмывает вверх.       Глаза заволакивает тьмой, провозданной и неописуемой. Такой, что способна лишь ввергать в ужас и панику. Такой, что изголодались за много веков одиночества.       Внезапно кто-то хватает руку.       Это Оксана, заплаканная и напуганная, из-за всех сил пытается её вытянуть, помочь. Она что-то кричит, умоляет и не сдаётся, повторяя все вновь и вновь по кругу. Светлый образ этой умной и целеустремлённой девочки словно отгоняет Мрак, вводит в недоумение. Вика вновь открывает глаза.       Она набирает в лёгкие как можно больше воздуха и сама всем телом подаётся к Оксане, понемногу освобождаясь от этой пучины. Теперь она работает слова юной пионерки:       — Вика! Вика, очнись! Давай же! Не сдавайся!       Она и не сдаётся. Собирает всю силу, что у неё есть и вырывается, выхватывая вторую руку из плена. Мрак отступает, медленно отползает от рёбер и сердца. Вместе им удаётся постепенно отползти поодаль, вытягивая и ноги.       Уставшие и взоволнованные они сваливаются друг на друга, переодически всхлипывая от страха и радости. Вика приподнимается и замечает, что колени девочки стёрлись в кровь, пока она вытягивала вожатую.       — Спасибо… Огромное спасибо тебе, — шепчет Вика, едва не заходясь в рыданиях.       Оксана прижимается к ней с цепкими объятьями и крупно дрожит.       ***       В глаза бьёт яркий солнечный, знаменуя по меньшей мере полдень. Вика аккуратно поднимается с кровати, превозмогая жуткую боль в теле. С первого взгляда она понимает, что находится в медпункте, а на соседней кровати все ещё спит Гречишкина, плотно укрытая одеялом. Девушка подхватывает с рядом стоящего стула кем-то подготовленную одежду. Это не та, в которой она была, зато чистая и сухая. Надевая первым делом высокие белые носки, а следом и тёмно-синюю юбку с накрахмаленной рубашкой, девушка спрыгивает на пол и настороженно выглядывает за дверь. Все тот же пионерский лагерь, но рядом никого нет. Скорее всего, сейчас проходят состязания по футболу и все собрались на стадионе.       — И куда это вы собрались? — тихо, но строго вопрошает голос позади. — Сбежали посреди ночи, утянули за собой ребенка, подвергли свои жизни опасности, и после этого ещё можете называть себя комсомолкой?       Вика оборачивается и замечает серьезного на вид врача в длинном белом халате. Что-то в чертах его лица кажется ей смутно знакомым, но голова раскалывается от боли, поэтому закончить мысль не получается.       — Извините… Извините меня, пожалуйста. Я не хотела. Я не знала, — лепечет Вика без разбору. — Она… Оксана… Я не знала, что она пойдёт за мной… Она спасла меня!       — Не кричите, вы ее разбудите. Сядьте на кровать, я вас послушаю.       Вожатая послушно вернулась на место, не сводя гляз со спящей девочки.       — Что с ней? Все будет хорошо?       — Ей очень повезло, что заработала воспаление лёгких, — нехотя ответил врач. — Температуру мы сбили, дальше ей нужен только отдых, но думаю, что она быстро поправится. Страшно представить, что с вами двумя было бы, если бы её соседка не сообщила старшим о том, что вы ускользнули в лес.       — Мне так жаль, — всхлипывает Смирнова.       — Знаю.       ***       Следующие три дня по большей части прошли в забытьи сна, с редкими перерывами на еду и бесконечные упрёки старших по смене. Не раз поднимался вопрос о соответствующем наказании, но его решили отложить на потом. Всё-таки виновники им без того в не лучшем состоянии.       По истечении четвертого дня Вика обнаружила, что чувствует себя уже значительно лучше, ровно как и Оксана.       — Прости меня, пожалуйста, — тихонько раскаивается вожатая.       — Ничего, — внезапно лучезарно улыбается пионерка. — Жаль только, что спартакиаду не прошла, но если бы мне снова дали выбор, я бы обязательно вновь выбрала пойти за тобой.       От таких искренних слов совесть загрызла Вику пуще прежнего. Почему-то теперь у нее не оставалось никаких сомнений о том, что Оксана и есть будущая мама Марты. Как иронично, что именно из-за Вики так и не попала на все состязания. Но кое-что так оставлять было нельзя. Уж кто-кто, а эта пионерка заслуживала быть на стене почёта.       — У тебя есть твоя фотография?       — Фотография? Нет, все остались дома. А что?       Вика нахмурилась, придумывая как им быть. Идея нашлась быстро, но обладала своими рисками.       — Раз уд мы с тобой все равно главные нарушители, — заговорщецки начала Смирнова, — не хочешь пойти на ещё одно маленькое преступление?       ***       Дождавшись обеденного перерыва, дуэт из пионерки и вожатой незаметно прошмыгнул к одной из построек, где был кабинет фотокружка. Двери кабинета были заперты, поэтому оставалось лишь перелезть через окно. Благо, сейчас лета, и у всех открыты окна на проветривание.       Подсадив Оксану, Вика прошмыгнула следом и взяла первую близлежащую камеру.       — А теперь… Улыбаемся!       Послышались щелчки камеры, и заметно повеселевшая Оксана подбирала позу за позой, пока они не сделали с десяток фотоснимков на плёнку. Маленькое веселье оборвалось также внезапно, как и началось, ибо в двери послышался звон ключей. Не успели девочки покинуть комнату, как перед ними показался… врач. Вика не запомнила его имени, пока была на больничном.       — Вот негодницы! — охнул он. — А ну брысь в палату!       Не сговариваясь, Вика и Оксана рысью бросились прочь, не скрывая смеха.       ***       Тем же вечером Вика вернулась в общежитие для вожатых. Она остановилась у стены почёта, на которой пока висело всего фотографий двадцать от силы и сжала в руках фотокамеру, которую удалось забрать с собой.       — Могу я вас попросить об одном одолжении? — поинтересовалась девушка у поодаль стоящего врача, который тоже рассматривал фотографии.       — Мне казалось, я их оказал уже в достаточном количестве.       — Всего одно, обещаю.       — Я выслушаю, но не обещаю.       Вика протянула ему фотокамеру и с надеждой выдохнула:       — Можете ли вы позаботиться, чтобы её фотография оказалась здесь, среди других выдающихся пионеров?       Мужчина недовольно нахмурился, но камеру принял.       — Я постараюсь.       — Спасибо больше, Константин Игоревич.       Вика мягко улыбается и медленно закрывает глаза. Она чувствует, что на этом её странное приключение подошло к концу              ***       Открывает глаза девушка все в том же самом коридоре, у той же стены. Но теперь среди сотни других фотографий там висит и фотография одной юной пионерки, однажды спасшей её от Мрака.