nothing but a thief

      — Я могу утянуть для Вас картину из какой-нибудь частной галереи. Вам не кажется, что я немного переквалифицирован для этой должности? — Уён вертит в руках зажигалку, что ему, вероятно, не дозволено, но так он может унять хотя бы часть своего страха.       Он едва успел приподняться с кресла, как негромкий, твёрдый голос вернул его на место:       — Сидеть. Вы ведёте себя очень фамильярно.        — Прошу прощения, я привык к неформальным обстановкам, — фальшивая улыбка протягивается меж уголков губ.       — Переучивайтесь.       — Мы настолько формальны, что Вы ко мне тоже будете обращаться так? — подкалывает грозную фигуру в тёмно-сером пальто из защитной реакции, о чём жалеет тут же.       — Думаю, что нет. Но пока не помешает.       — Мы начали на неправильной ноте, — Уён робко заглядывает в глаза, смотрящие на него из-за очков.       — Согласен.       — Дело в том, что я немного… смятён мерой своего наказания. И, в связи с этим, веду себя взбалмошно. Я могу надеяться на Ваше понимание? Я имею в виду, я готовился к тому, что меня захотят перехантить, — он начинает тараторить, — но всё же, с сохранением должности. Или без сохранения жизни.       — Что ж. Будете знать, как красть у Чхве.       — А Вы не думаете, что я Вас отравлю? Сбегу? Что-нибудь прихватив?       — Можете попытаться, — он не шелохнулся ни разу за весь их разговор. Настоящая гора.       — Мне не нравится быть несвободным,— отступает на шаг назад в этих нескладных переговорах, — бунт в такой ситуации естественен.       — Вы говорите так, будто Вас с улицы похитили, а не поймали за кражей чужой собственности.       Уён действительно игнорирует очевидное, хотя, вероятно, этого не стоит делать. Удобно думать, что у высококлассного вора имеются незыблемые гражданские права.       — Вы выбрали это наказание?       — Иногда мой дом вынужден прибегать к показательным жестам. Трудно отрицать их эффективность.        — На первом же светском рауте меня у Вас украдут. А мои услуги вырастут в цене после стажировки у Чхве, — он прострелит ему руку, если он тронет ньютоновы шары на его столе, но до чего же хочется. Иначе для чего они здесь стоят?       — Пускай попробуют, — выражение его лица не поменялось, но голос упал куда-то очень низко. Это разлилось сухим жаром по внутренностям Уёна.

***

      — Приёмы пищи, расписание, гардероб, мелкие поручения. Не оставляем пальцев, следим за сохранностью биометрии, для Вас это не должно быть проблемой. Ложитесь спать после господина, встаёте до. Он не очень требователен для человека своего статуса. Вы справитесь, — инструктаж от очевидно раздражённого присутствием Уёна сотрудника звучит целиком как издёвка. Уён предположил, что своим присутствием сместил его с должности. Иначе трактовать эту надменную злобу он не мог.       — Мне правда ему еду подавать? Но я не умею.       — Поднос принести для Вас сложнее, чем наведаться в галерею Лиум без билета?       Слава Уёна идёт впереди него. Благословение и проклятье.       — Ну это же по-особенному делать надо.       — Бросьте Вы эти фантазии. Руку за спиной Вам тоже не нужно держать, просто не забывайте кланяться. И будьте на кухне вовремя.        Уён оглядывает комнату для персонала и едва верит, что где-то ещё сохранились такие порядки. Резиденции, слуги… он попал в преступный синдикат или историческую дораму?       — Поймите, — смягчившийся голос пытается воззвать к чувствам, — господину больше нужен компаньон, чем лакей. Может, клетки и не побуждают Вас к смирению, но Вам не нужен такой враг, как он.        — Он первым выбрал стать моим врагом.        — Проявите благоразумие, Уён. Чем выше гора, тем глубже долина.       Что это вообще должно было значить?.. Какое отношение он имеет к долинам господина Чхве?

***

      Исправительные работы, как это обозначил для себя Уён, действительно не были настолько ужасны, чтобы он лез на стены от безысходности. Его не принуждали к грязной работе, ни в плане чистки унитазов, ни в плане избавления от трупов. Следить за насыщенным расписанием господина человеку, имевшему быстрый мозг, было даже несколько приятно: он привык держать в уме несколько вариантов и варианты их вариантов.       Странным образом строжайшая рутинизация подействовала на Уёна целительно: агента хаоса подсознательно тянуло к стройной структуре, пронзавшей своими тонкими когтями его жизнь. Тем не менее, Уёну категорически не хватало времени задуматься о чём-то своём. Хотя его не отрезали от внешнего мира, это получилось вполне естественно: ибо засыпая за полночь и вставая до рассвета, он еле успевал набираться сил, чтобы снова таскать подносы, чехлы с костюмами и собачиться с каждым нерадивым подрядчиком, имевшим глупость подвести господина Чхве. Сам господин же был уважителен, немногословен и никак не злоупотреблял своим положением по отношению к Уёну. А тот всё не мог взять в толк, на какое приятельство ему намекали, если за всё это время они ни разу не обсудили даже погоду.       Уён быстро завёл себе пару друзей там и сям, в большинстве своём из низов. Чем дальше от господина Чхве — тем более участливо относились люди к политическому заключению Уёна. Слухи на кухнях и прачечных мафиозных семей всегда были самыми свежими. Всем был интересен случай рукастого мальчонки, которого Чхве выхватил прямо из своей сокровищницы и, вместо того, чтобы прикончить, оставил себе прислуживать. Публика были слегка разочарована отсутствием громких конфликтов между ними, что само по себе являлось очень жестоким желанием, но что оставалось людям, которые разделывали туши животных на ужин для тех, кто вполне мог разделывать человеческие тела за соседней стеной.        Несмотря на свой вид, казавшийся немного отрешённым от дел, Уён собственными глазами убедился, что господин Чхве испачкать руки в крови не боялся. В какой-то степени это было старомодно, но также, эффективно. Дом Чхве получил мощный виток развития именно под его руководством, и семейное имя стало звучать всё громче и громче: сначала по тёмным переулкам глухого подполья, а потом всё дальше, до самых респектабельных кругов, насмешливо ведших публичную жизнь.       То, что каждый игрок в их деле понимал однозначно, это то, что господина Чхве не стоит расстраивать. В их деле бесчестие — не порок, но не для господина Чхве. Уён стал очередным подтверждением твёрдости этого принципа. Былые наниматели Уёна всё ждали, когда он станет красть для Чхве, но его решение было намного более жёстким и назидательным. Со многими из фигур прошлого Уён пересекался взглядами на встречах, на которые был вынужден сопровождать господина, и, хоть он старался скрыть это, всё же тоска по прежней жизни била под дых. Пока он был неуловим, он был счастлив.

***

      Светские приемы криминальных воротил выглядели именно так, как Уён себе и представлял: искусительная полутьма, вычурная музыка, изобилие будоражащих сознание субстанций, которыми они сами и приторговывали. Даже танцорш позвали, совсем как в кино.        Обычно ассистенты не присутствуют на таких вечерах, здесь рукопожатны скорее наследники и самые приближённые, но для показательного болванчика, разумеется, сделали исключение, секретов обсуждать никто, так или иначе, не планировал. Лишь расслабленный нетворкинг и, быть может, всего пару интриг.        Сидя в углу комнаты, Уён покуривал неоправданно дорогую сигарету, стянутую из безвкусной сигаретницы, и от скуки наблюдал за тем, какая из девушек больше остальных понравится его господину. К его удивлению, он не поймал ни одного взгляда в их сторону. Вместо этого он замечает, что пальцы господина едва справляются с тем, чтобы расстегнуть ворот и без того свободной рубашки. Темнота благосклонно скрывает проступивший румянец, но, видя одно и то же лицо круглые дни, Уён обзавёлся некоторой экспертизой в этом вопросе.       Бесшумно поднимается с места и одёргивает рубашку вниз. Склонность господина Чхве к театральности была ему симпатична, более того, он никогда не носил таких дорогих вещей, но по спортивным штанам и худи он скучал не меньше. В его работе было жизненно необходимо сливаться с толпой, а господин именно этого желал для дома Чхве меньше всего. Хотел, чтобы внешний вид делал заявление за его людей, едва они появлялись на чьих-то глазах.       Выбрав самую услужливую, по его мнению, походку, Уён добирается до Чхве и склоняется над ним, по-хозяйски расположившимся на диване рядом с куда менее ухоженными головорезами. Такое заявление Уёну определённо по вкусу. Любезно улыбаясь окружающим, чьё внимание он привлек, произносит у самого уха господина, прикрыв губы ладонью:       — Господин Чхве, я думаю, Вам нужно удалиться.        Сан поворачивается недовольно, явно не одобряя повелительный тон в свой адрес, но, увидев обеспокоенность на лице Уёна, путано извиняется и проходит следом. Привычно прикидывая варианты, Уён собирает исходные данные и бросает взгляд на на четверть опустошенную бутылку, украшенную цветом сакуры. Сорят деньгами без разбора.       Когда музыка из общей залы утихла, Уён останавливается посреди коридора, отвечая на повисший в спёртом воздухе вопрос:        — Вы правда не чувствуете, что Вам нужно проветриться?       — Что не так?       — Вы слишком пьяны. С вами рядом опасные люди. От вас зависит много жизней, в том числе моя. Вы не можете себе этого позволить.       Что, если этот пьяненький добрячок отдаст его кому-нибудь в пользование? В таком состоянии Уён с лёгкостью опустошит каждый его карман, даром что и без этого знает о каждой лежащей там вещи.        — Знаешь, может, ты и прав. Но нам не стоит светиться на воздухе.       — Почему?       — Меня трудно с кем-то перепутать, — в других обстоятельствах это могло прозвучать как флирт.        — И что же мне с Вами делать?       — Здесь должна быть комната для отдыха, отведи меня туда и запри её изнутри.       — Зачем вы согласились пить, если не умеете? — спрашивает Уён громче, захлопнув дверь. По его впечатлению, в этой комнате уединялись с понравившимися танцовщицами.        — Я не мог отказать, это бы было неуважительно.       — И теперь Вы на грани того, чтобы сделать что-то крайне неуважительное.        — Пойми, мне нужно выглядеть в чужих глазах определённым образом. Отказ от напитков к этому не относится.       Уён стягивает пиджак с тела, которое перестало сдерживать свою неподатливость. Расстёгивает пуговицы на манжетах. Его заботливая ворчливость очаровательна: не так уж сильно, стало быть, он его ненавидит. С укором смотрит на то, как Чхве забрался в постель в туфлях, но разувать не собирается.        — Брось, я же не успел сделать ничего дурного. Как ты вообще заметил? Смотрел на меня весь вечер?        На его глазах господин помолодел на лет десять: горящие щёки стали румяными, губы немного надулись, а глаза обрели какой-то совсем уж невинный блеск.       — Чем мне ещё было заниматься? Это вроде как моя работа.       — Но по правде говоря, я миленький, да?        — Что? — кажется, Уён его не расслышал.       — Ну без всего этого, я ведь довольно мило выгляжу, правда?       — Хм, — холодный компресс ложится на низкий лоб, — то, как Вы выглядите по утрам, наверное, можно так назвать. Но потом, после утренней сводки — всё. Ведь день ходите, как горный медведь.       — Такая у меня жизнь, — голос мягчает бархатом, — считаю трупы поутру и вытираю кровь до ночи.       — Незавидно. Господин, где Ваша рука?       — Ты тоже очень миленький. Иногда мне хочется… держать тебя поближе.       — Вам здесь ещё нужно оставаться? — Уён мягко отводит руку со своих ягодиц. Прекрасно знает, что в этих брюках его задница хороша, но лишнее подтверждение всегда приятно.       — Да. Двадцати минут должно хватить. Спасибо за твою заботу. Не ожидал от тебя такой… чуткости, — он прикрывает глаза, надавив на мокрое полотенце. Капли воды бегут по бронзовым вискам и Уён, отвернувшись, прикусывает губу. Он позволил себе думать, что видел эту гору со всех сторон… вряд ли о такой долине его предупреждали.       На следующий день стук в дверь господина раздаётся особенно нестройно. Спальня Уёна была сильно дальше по коридору, и ещё никогда путь в хозяйские покои не был так интригующ:       — Доброе утро. Ваши планы поменялись за ночь? — в руках Уёна ничего, на лице — ухмылка.       — Что ты имеешь в виду? — по лицу господина Уён замечает, что ему стоило позаботиться о средстве от похмелья, но он не сделал этого. Теперь у него всего один шанс отвлечь внимание от этого недочёта.       — Вы лапали меня за зад вчера. Хотел предложить его Вам на трезвую голову.        — Ох, Уён, прости, — Сан растерянно забирается руками в волосы. Это не похоже на его манеру держаться.       — Вы только пьяным по парням?        — Нет, я… не должен делать этого без твоего согласия.       Ого.       — Ну, вот Вам моё согласие, — Уён складывает руку Сана туда, откуда вчера её сам и убрал. То, что господин спит без одежды, делает нынешнюю картину лучше.         — Ты понимаешь, что делаешь? — его слова обходительны, но ладонь менее терпелива. Уён глубоко вдыхает и опирается коленом на кровать, наклоняясь ближе:       — Что здесь может быть непонятного?       — Мне казалось, тебе тут не нравится, и я тебе не нравлюсь, — снова вопреки своим словам, тянет на себя.        Уён охотно поддаётся и смело садится поверх, хотя где-то глубоко, у солнечного сплетения, в нём медленно бурлит страх. Он видел пару сломанных пальцев и простреленных лбов за авторством человека перед собой.       — У нас есть немного времени, пока Вы миленький.       — Что?       — Вы вспомните, потом. До брифинга сорок минут. Ваш завтрак готов. Чист, смазан и практически покладист. Но может кусаться, — руки Уёна ложатся у основания шеи. Мышцы под его пальцами — каменные. Он часто видел господина без одежды, но иметь возможность коснуться…        — Кусаться? — переспрашивает Сан, забираясь обеими руками под ткань брюк Уёна.       — Если Вы будете слишком медленным, — шепчет на ухо, предварительно его облизнув.       — Ты знал, что всё закончился так?       — Не знал. Я практикую манифестирующее мышление, — чувствует, что господин возбужден не меньше него, — а ещё, я знаю толк в сокровищах, и Ваша уязвимость вчера стоила очень дорого. Мне понравилось. Я заплачу.       — Я не знаю, как тебе нравится, поэтому, если что…       — О господи, — Уён никак не ожидал столько стеснённой мягкости, — просто вставь в меня свой член. Ваш член. Вставьте.       — Растягивал себя прежде, чем меня разбудить? — ему не обязательно было задавать этот вопрос, он уже убедился в этом сам.       — В своё свободное время я волен заниматься, чем хочу. Да будет вам известно, я ещё сегодня ночью на Ваши приставания подрочил. 

***

      — Хотите, разбужу Вас завтра минетом? — шепчет на ухо Уён, пока они едут на очередную встречу.       День еле перевалил за свою середину, а это уже третья по счёту. Зловонная рыбная лавка, какая-то полузаброшенная верфь и теперь непримечательная подворотня недалеко от рынка Дэрим. Несмотря на общую измотанность, Уён пребывал в прекрасном настроении после сегодняшнего утра. За маской же господина, которую он поспешно надел, покинув свою комнату, было не разглядеть, разделяет ли он его чувства. Больше всего Уён хотел забраться под эту маску снова.       — Чего молчите? — более утробно спрашивает он, оттягивая мочку. — Просыпались когда-нибудь с членом во рту?       Господин Чхве приспускает очки и смотрит на него с серьезностью, медленно перетекающей в едва заметное озорство:       — Со своим в чужом или…?

***

      Неслыханно настойчиво Сан расстёгивает пуговицы на рубашке Уёна. Их никто не видит, но Уён, тем не менее, смущён действиями господина. В основном потому, что он не до конца понимал, надумана ли причина, по которой его раздевают. Но подыгрывал в любом случае. С ним редко бывало так весело.        — Давайте я буду просто подавать вам полотенца… считать! Хотите, я буду считать? Спинку потру в душе? — волосы выбились из хвоста, он рвано дышит, прижатый спиной к искусственной коже тренажёра.       — Нет-нет, мне нужен крепкий компаньон. В следующий раз ты приходишь сюда со своей спортивной одеждой тоже. А пока — без.       — Вам нужно поднимать вверх-вниз вот эти штуки, а не лезть ко мне в трусы.       — Мне прекратить? Хорошо, — отстраняется и протягивает руку, чтобы помочь Уёну подняться. Такое отсутствие веры в мышцы его пресса оскорбительно.       — Ну господин, — он тянет Сана обратно к себе, заставляя снова над собой нависнуть, — Вы что… не понимаете?       — Отнекиваешься, чтобы я был настойчивее? Уён, это тонкая линия, и я…       Прислоняет палец к его губам. Очень уважительно, спору нет, но от него сейчас буквально пойдёт пар.       — Вы же постоянно играете злого дядьку, — пальцы манерно оттягивают резинку шортов, — мне тоже хочется кусочек.       — Как ты так долго протянул без моего внимания? — не прекращает смотреть в глаза, пока Уён хозяйничает у него между ног.       — Я сохну только по тем, кто сохнет по мне.       — Так и знал, что все воры — нарциссы.       — Я был бы не против, если бы Вы за это извинились, — сжимает ладонь крепче.        — Какой же я после этого буду злой дядька? — улыбка мешается со стоном.— Вы что-нибудь придумаете.

***

      — Доброе утро, господин Чхве.        — Ты так называешь меня только, когда хочешь что-то от меня. Или меня.       — Верно. Из этой комнаты выйдешь только с пустыми яйцами.        — Ты очень заведённый по утрам. Я предпочитаю вечер.       — Я устаю. Нет сил идти в душ, готовиться.        — Ты можешь попросить меня помочь.        — Нет. Это не то впечатление, которое я хочу производить.       Сан довольно ухмыляется: — Говоришь, как Чхве, — давит рукой на спину, чтобы Уён наклонился к нему, дегустирующе целует, — тогда ты можешь не запрыгивать на меня, как обычно, а спокойно полежать.       — Не могу. Ты себя видел?       — Сочту за комплимент, — щурит глаза и улыбается, — мы ведь не заняты после того гонгконгца?       — Примерка и тренировка, — непонимающе поправляет его Уён.       — Примерку ты перенесёшь. У меня к тебе будет просьба сегодня вечером.        — Что?       — Скажу вечером.       — Мне нужно что-то подготовить?       — Себя.        Уён даже не дождался, пока дверь закроется до конца, уставился на непозволительно близком расстоянии:       — Говори скорее.       — Давай поменяемся.        — Что ты имеешь в виду? Хочешь, чтобы я тебя…       — Нет. Говори мне, что делать. Давай сегодня я буду твоим личным ассистентом.        — Ох, господин Чхве.       — Нет, господин Чон.       — В этом нет никакого смысла, на кухню всё равно идти мне.       — Этот секрет не может покинуть этой комнаты, прости, — с истомой проводит по волосам Уёна, но тот отворачивает голову.       Как сраная горничная, он прикатывает тележку с тарелками, накрытыми металлическими колпаками. Злоба на абсурдность положения почему-то глушит всё желание, завязавшее его живот в некрепкий узел.        — Ты не выглядишь довольным. Если ты не хочешь, это была лишь просьба.       — Дело не в этом. Ешьте пожалуйста, пока горячее.        С недавнего времени они едят вместе. Вернее, об этом доподлинно известно не было, но было известно, что для ассистента теперь готовили, как для хозяина. Уён представить себе не мог, как Сан объяснял это распоряжение кухне и виновато отнекивался от всех расспросов.        — Не уходи к себе. Можешь не говорить, что случилось, но не уходи.       Расставив тарелки с закусками с плотно прижатыми локтями, Уён занимает своё место за столом. Он не большой мастер самоанализа.       — Я не знаю, как сказать это деликатно, но… моя идея — быть для Вас классным, лёгким на подъём, порадовали друг друга, и на этом всё. Я бы не хотел, чтобы Вы разбирались с моими задетыми чувствами. Мы же не встречаемся. Вы на меня не сваливаете ничего, я понятия не имею, что творится в Вашей голове. И мне стоит поступать так же.       — И всё же я хочу знать, что тебя задело.        — А я не хочу, чтобы Вы в это лезли.       — Почему?        — Я в одном шаге от того, чтобы испортить вечер, который Вы с трудом освободили.       — Пусть. Будет ещё вечер, и за ним ещё много.       — Хорошо. Скажу иначе: то, что ты попросил, рушит картину, которую я себе построил, чтобы не сойти с ума.       — Я не понимаю.       — Если бы я сам понимал… мне комфортно стараться угодить Вам, дразнить в процессе. Я вроде и сам этого хочу, так что всё как будто бы нормально. Но то, что Вы попросили — это сраный абсурд. Это звучит как издёвка: на, покомандуй мной, чтобы у меня встал. Чувствую себя проститутом. А мне даже не платят. Разве что, — он опрокидывает рис с палочек, — кормят.        Сан тяжело вздыхает.       — Это было очень грубо, извините. Разрешите удалиться.        — Не разрешаю. Послушай, что я сейчас скажу, и потом я тебя отпущу.       Он отодвигает от себя тарелку и собирает руки в замок. Как в их первую встречу.       — Это было моим способом… показать, что я доверяю тебе. Последнее, чего я хотел, чтобы ты почувствовал себя так. Думаешь, есть много людей, перед которыми Чхве Сан встанет на колени? Встанет и позволит делать то, что им захочется? Ты можешь не соглашаться, но этот секрет теперь в твоих руках.       Долго едят в тишине. Уён намеренно уткнулся головой в тарелку, но уверен, что Сан всё равно не спускает с него глаз.       — Тебе это нравится… на постоянной основе? — наконец негромко спрашивает он.       — Что ты имеешь в виду?       — Ну, ты бы хотел, чтобы каждый раз с тобой обращались… так?       — Нет, дело в том, что ты… довольно инициативный. Мне хочется отдать тебе ещё больше контроля. И эта мысль не задевает мою гордость, только любопытство. Может, так я извиняюсь за то, что обычно ты вынужден мне угождать. Мне хочется отдавать с тобой. И это — единственное, где я могу это сделать.       — Какая ебанутая хуйня.       — Тут я, пожалуй, соглашусь, — Сан снимает очки и потирает переносицу.       — Могу я Вас тоже попросить кое о чём?       — Конечно.       — Вы можете говорить что-то такое… чаще? Это в Ваших интересах, чтобы я снова не закатил истерику.       — Подойди ко мне, пожалуйста        — Зачем?       Сан бросает немного усталый, но настойчивый взгляд.       Уён поднимается из-за стола, а Сан поворачивает свой стул в сторону. Когда Уён подходит к нему, он ловит его ладонь в свою. Кончики его пальцев похолодели.        — Мне нравится твой характер, — поднимает взгляд на Уёна, — с тобой очень легко. Ты хорошо справляешься с тем, что от тебя требуется. Время, которое мы проводим вместе, всегда приятно. У тебя горячее сердце, это мне тоже нравится. Твоя искренность, противоречивость делают тебя таким живым и ярким. Я помню, какой хороший ты профессионал, и это трудно не ценить. Ну а то, что ты такой красивый и испытываешь ко мне то же влечение, что и я... Это, пожалуй, слишком хорошо, чтобы быть правдой. Нас держат вместе странные обстоятельства, но я не могу не быть им благодарен.       — Вы ничего не делаете вполсилы… — смущённо отвечает Уён, покраснев.       — На сегодня всё. Можешь быть свободен.       — Нет.       — Что нет?       — На сегодняшний вечер у меня планы. Но прежде… может, мне подать дижестив? Ужин был плотный.       Негромко играет джаз, но Уён не поддаётся его расслабляющему воздействию и бесконечно катает макколи по чашке, снова избегая взгляда Сана. Тот полулежит рядом с ним и тихо мурлычет что-то вслед за саксофоном.       — Я никогда таким не занимался… — опрокинув чашку, нарушает шаткий покой Уён.       — Просто делай, что тебе хочется, — Сан забирает из его руки чашку и отставляет в сторону.        — Я и так делаю то, что мне хочется. Ты по-другому не позволяешь.        — Ну, теперь твои полномочия… расширены. Может, тебе захочется что-то ещё.       — Сам ты мне не скажешь?        — У меня нет каких-либо специфических пожеланий. Это не фетиш, я уже объяснял.        — Это жест. Чхве всегда про жесты. Я понял.        — Надеюсь ты понимаешь, что они не пустые, — берёт его ладонь, чтобы снять раздражение с кончика его языка.       — Понимаю. А что, если я сделаю всё, как обычно?       — Ладно.       — Ты не расстроишься?       — Почему я должен?  Иногда его спокойствие сбивает с ног.       — Почему ты не пьёшь?       — Хочу всё хорошо запомнить.         — О боже, ну какой же ты… — Уён приближается к его лицу в спирающем дыхание порыве, но Сан вытягивает руки вперёд, не давая себя поцеловать.       — Ты не можешь меня отталкивать, — хитрый прищур не скрывает появившейся в глазах искорки, — тебе нельзя.       — Простите, — поддаётся с обезоруживающей покорностью.       — Другое дело. Уён обводит пальцем контур его губ:       — Как ты можешь… так? Я думал, ты пригвоздишь меня к стене, будешь заламывать за руки, хвататься за шею.       — Это из-за того, как я выгляжу? Или из-за того, кто я тебе? Или из-за того… каковы мои методы?       — Да хер его знает, — признаётся Уён, отойдя, чтобы снова наполнить свою чашку.       Ненадолго задерживается на месте и оставляет макколи нетронутым. Склоняется рядом с головой Сана и, положив руку на шею, произносит совсем тихо:       — В тебе так много нежности… и совсем некуда её деть. Я хочу её себе. Хватит с нас того, что мы притворяемся кем-то на чужих глазах. Я не хочу этого здесь.       — Я не заслуживаю того, чтобы ты становился моей отдушиной, — Сан целует его ладонь, оставляя горький привкус. Уён отнимает руку и перемахивает через спинку дивана, разделявшую их.        — К сожалению, это не тебе решать, — оставляет на губах Сана поцелуй, который ещё немного жжёт алкоголем.       Укладывает его на спину ещё несколькими настойчивыми поцелуями. Едва руки Сана в привычном жесте ложатся на талию Уёна, он отстраняется и спрашивает с искренним непониманием:       — Неужели тебе совсем не хочется, чтобы я тебе, не знаю, на коленях отсосал?        — Если тебе хочется, соси. Кто я такой, чтобы это запрещать.       — Тогда слезай с меня.        Никто за пределами этой комнаты никогда не узнает, что Чхве Сан предлагает своему слуге поздним вечером.        — Есть ещё кое-что, — добавляет Сан, отпрянув лицом от ширинки Уёна.        — М?       — Моя грудь… — он выбирается из майки, обнажив торс.       — Что с ней? — Уён специально притворяется, что не понимает намёка. Пусть учится просить. С каждым разом будет проще. Слишком привык великодушно дарствовать, заглушив голос собственных желаний.       — Я очень чувствителен… там. И я хотел бы попросить… шлёпни, пожалуйста.       — Как по заднице?       — Что-то вроде того. Может, не так сильно. Сначала.       — А говорил мне, что не фетиш…

***

      Их не увидят, но лишь спальня казалась неприступной крепостью, а сейчас они сдались на подступах к ней, ещё в приёмных покоях. Уён липнет к Сану, не давая ступить и шага:       — Я могу сделать твои сны слаще.        — Ты не слишком увлёкся? По-моему, ты забываешь о своих основных обязательствах        — Заботиться о твоём члене мне нравится намного больше, чем о твоих костюмах.       — В твоём личном деле не значилось, что ты такой страстный, — позволяет его руке сжимать свои ягодицы, но настойчиво ведёт за плечи в гостинную.       — Я хочу быть таким только для тебя. У меня никогда не было папочки… но теперь я постоянно его хочу. Это плохо?        Уён останавливается в проходе, преграждая путь:       — Я не хочу ездить с Вами на переговоры. Если только я не буду под столом смущать Вас перед остальными. К чёрту водителя, Вы кончите мне в рот быстрее, чем доберётесь до дома. Я хочу, чтобы Вы меня взяли прямо на тренажере, и потом в душевой. Не хочу устраивать Ваше расписание, хочу, чтобы я был им весь день.        — Ты так говоришь, чтобы завести? — Сан вынимает из его рук галстук, за который Уён притянул его лицо к себе.       — Почему? Разве так плохо, что я хочу быть избалованным мальчишкой большого босса?       — Знаешь, когда вор тебе прямо в глаза говорит, что не хочет больше красть… Последнее, что мне хочется сделать, это расслабиться, — мягко заводит его руки за спину.       — Я правда не хотел бы этим заниматься, Сан. Сначала мне было всё равно, но теперь это и правда унизительно.       Каждый раз, когда он называет его по имени, в груди будто прокручивают лезвие. Были бы ещё поводы получше. Вздыхает тяжело и закрывает за собой дверь.       — Будь моим ассистентом днём и любовником ночью. Пожалуйста. У тебя хорошо получается. Сохрани вид для меня, прошу тебя. И я сохраню все свои силы для тебя, — печально заискивающе целует его шею, — мне… нужен кто-то рядом. Кто понимает, что я делаю, достаточно хорошо. Тот, кто может постоять за себя в случае чего и достаточно толстокож для этого.       — Почему ты не дашь мне немного свободы? — несильно отстраняется Уён.       — Только держа поодаль я смогу тебя защитить. Никто не захочет сделать больно слуге Чхве Сана, который его ненавидит. Но слуге, которого он разжаловал и держит подле… Пойми, пока ты зубоскалишь на меня на публичном глазу, ты в безопасности. У этого решения нет других подоплёк. Ты ведь знаешь, что мне не нравится… тобой командовать.       — И что, так будет всегда? — усталый взгляд из-под низкой чёлки лишает Сана возможности дышать.        Но, вопреки этому, он делает очередной тяжёлый вдох:       — Я не знаю. Если тебе надоест, я отпущу тебя через несколько месяцев. Мой единственный приоритет — чтобы моя благосклонность не повесила мишень тебе на спину. Никому не нужно знать, что мы близки, — целует тыльную сторону ладони Уёна, — пожалуйста… потерпи мои костюмы.        — Кухня снова меня отчитает за опоздание… — поправляет рубашку, волосы, прочищает горло. Даже не смотрел на часы.       — Хочешь улизнуть, чтобы остаться одному?       — Воры — не стайные животные, — оборачивается Уён, говоря вполне серьёзно. Этот разговор опечалил его сильнее, чем он рассчитывал. Он готов заплатить за разрушение этой стены остатками своего достоинства, но Сан не принимает его предложения. Правда на его стороне, но какой в этом толк, если от неё во рту обоим лишь горше?       — Поэтому Вы так легко попадаетесь. Некому приглядеть, — в попытке ободрить говорит Сан в поникшую спину.        Уён закрывает дверь обратно и произносит негромко, но с отчетливым надрывом:       — Единственный, от кого меня надо было защищать, это ты. Твоё сраное имя прожигает всё, к чему касается.       В два шага Сан нагоняет его. Остановив за предплечье, разворачивает к себе.       — Мне напомнить, чем ты зарабатывал на хлеб? Может, я слишком тебя увлёк, и ты забыл, на какие деньги куплены простыни под твоей спиной? Мне обиднее твоего, что я не могу подарить тебе жизнь, о которой ты начал мечтать. Но давай не забывать, кто мы такие. Любимым шлюхам донов охотно режут все самые привлекательные места. И ты знаешь, кто отдает эти приказы, — его глаза яростно расширились, — я их отдаю.        — Теперь мне правда пизды вставят на кухне, Сан, — отступает Уён и машет личным обращением, как белой тряпкой.       — Между нами не осталось недопонимания? — совсем чужой голос. Так он мог спросить сына, на глазах которого только что избивал его отца.       — Не смей меня так больше пугать, — сверкнув влажными глазами, Уён тыкает пальцем ему в грудь. Прикушенные губы дрожат.        Сан ловит его руку за запястье и, расправив ладонь, прикладывает её к своей щеке. Нежность оскалившегося хищника.       — Не расслабляйся. Иначе не выживешь. Я могу не успеть тебе помочь.       — Ты сам виноват, что меня расслабил, — ещё одной секунды напряжения Уён не выдержит. Сан съел все фигуры на его стороне доски, и Уёну остаётся только опрокинуть её.       — Я не буду извиняться за то, что я хорош, — обнимает его, — что касается остального, тебе правда нужно это помнить. Не думаю, что это было возможно донести иначе.       — Да пошёл ты. Ты и твои замашки бандитские, — бурчит Уён, щекотя дыханием его грудь, ткань рубашки мочат непрошенные слёзы. Почувствовав это, Сан прижимает его крепче и целует макушку, пахнущую гелем для укладки.       — Ты знаешь, какой ты, блять, жуткий?       — Знаю. Чего ты испугался?       — Того, с кем я сплю.        — Ты знаешь, что можешь этого не делать.       — И снимать Вам мальчика по вечерам?       — Ты меня сейчас приревновал к несуществующему проституту? — спрашивает на ухо, и по его голосу понятно, что он улыбается.       — Я знаю, что под тебя ляжет любой, на кого ты посмотришь. Я ревную тебя ко всем.       — Тогда тебе должно быть очень хорошо от мысли, что это никому не достанется, кроме тебя.       — Обычно мне правда очень хорошо. Но сейчас… мне нужно время, чтобы смириться с тем, что это… так обременительно.       — Я понимаю. Сходи к себе, приведи себя в порядок. Я передам записку на кухню, что это я тебя задержал, и можешь у них попросить что-нибудь от моего имени.       — Я могу воспользоваться твоей ванной комнатой? — неслыханная дерзость для слуги. Которую ему позволят. Более того, его умоют, извиняющеся расцелуют, вытрут хозяйскими полотенцами и напоят.

***

      Солнцу не позволено касаться ничьей кожи из-за плотно задёрнутых штор. Вынужденная мера. Одна из множества. Уён по привычке проснулся засветло, а Сан, как ему, вероятно, и полагалось, спал с чуткостью бойца спецназа при исполнении. Из-за этого у них появлялось немного времени на утреннюю негу. Сегодня Сан был особенно не настроен на секс, и Уён понял это, едва раскрыв глаза. Он прилёг ему на грудь и дремал под ритм его дыхания.       — Никогда я так сильно не ненавидел то, что мне приходится делать сколько каждый день. Хочу хотя бы день провести, не вылезая с тобой из постели.        — Пожалей мою спину, — вновь проснувшийся Уён щипает его за сосок.       — Поэтому ты тренируешься со мной. И вообще, я был бы крайне нежен, если бы знал, что весь день впереди.       — Ты не можешь взять… ну, что-то вроде отпуска? У мафиози их не бывает?       — Во времена поспокойнее можно было бы выкроить денёк-другой. Но не сейчас.        — Скажи мне, я прав или нет, — Уён резко поднимает спину с кровати, и Сан уже знает, что он спросит.        Ждал этого давно. Тем не менее, он опечален: Уён выбрал едва ли не лучшее утро, чтобы его омрачить. Снова прячет глаза и неосознанно поджал плечи.       — Слушаю, — Сан поднимается вслед за ним, но не решается коснуться. Так и разговаривает со спиной.       — Я попался потому, что меня подставили, а не потому, что я плох. Каждый день думаю об этом. Это был ваш заказ. Не нашлось бы такого идиота, который решился бы у тебя красть, да ещё и через наёмника.       — Ты прав. Это была ловушка.       — Боже, какой же я тупой.       — Не тупой.       Ведёт носом по шее, забирается под растрёпанный хвост. Боится, что сейчас он ускользнёт. Уён чувствует эту прощальную нежность спиной.       — Чего я ещё не знаю, Сан?       Бормочет куда-то в шейные позвонки:       — Ты попался, потому что её сделали специально для тебя, — чувствует, как Уён замер перед ним, — мне нужен был именно ты. Не как наёмник, недостаточная лояльность, нужен был рычаг давления. Но я тебя не отправлю за тем, за чем намеревался, — его руки обвиваются под грудью Уёна, готовые быть отвергнутыми в любой момент.       — Почему? Почему ты передумал? Когда? — он оборачивается, но теперь Сан спрятался за его спиной.       — Я не должен объяснять все свои решения, — в голосе крошки стекла.       — Я тебе так нравлюсь?        — Не усложняй всё между нами.        — То, что тебе нужно, это опасная херня, да?       — Верно, — осторожный поцелуй в плечо.       — С твоими ресурсами я достану тебе что угодно.       — Возможно.        — Но ты не дашь мне этого сделать.        — Не дам.       — Господин Чхве… — Уён разворачивается и тянет к себе за шею, чтобы соприкоснуться лбами. Разделить свалившуюся на виски тяжесть.       Послушно поднеся лицо, Сан перебивает его:       — Если ты это скажешь сейчас, увеличишь цену за свою голову в сотню раз. Ты не из семьи, до тебя легко добраться и столько всего повесить можно. Подумай и промолчи.       — Тогда я скажу, что доверяю тебе свою безопасность. Полагаюсь на тебя.        Его пальцы начинают слишком сильно давить на шею, и Сан накрывает их своей ладонью:       — Я тот, кто тебя подставил и фактически запер здесь.       — Это было, пока ты не знал меня. После ты никогда не обращался со мной плохо.       — Мне очень отравляет жизнь, что я никогда не узнаю, насколько нездорово это всё. Боюсь, у тебя стокгольмский синдром. Или очень низкие стандарты.       — Ошибаетесь. Если я не хочу никого, кроме Вас… это невыполнимый стандарт.       Сан обессилено роняет голову вниз. Как загнанный зверёк может так ластиться?       — А что Вы? — всякий раз, когда Уён смятён, он непроизвольно возвращается к уважительному тону.       — Что я?       — Вам… не всё равно? — каждое его действие давно сочилось немым признанием, но Уёну всё равно нужно было это услышать.        — Ты бывал в моём реликварии. Я умею наслаждаться сокровищами издалека.        — Сокровища не наслаждались Вами в ответ. Вы не отдавали им власть над собой.       — Тогда позволь поступкам говорить тогда, когда слова вынуждены молчать, — обнимает его спину, прижимаясь всей щекой к замёрзшей без одеяла коже.       Уён выбирается из его рук, чтобы накрыться. Самовольно складывает голову на колени. Если у него сейчас встанет, он его убьёт. Но тот лишь стягивает с его хвоста резинку, бросив незаметный взгляд на часы.       — Как ты это делаешь? — Уён прикрывает глаза, пока Сан бездумно играется с его волосами.       — Что именно?       — Ты ведь наследник?       — Да. Но меня растили не для этого. Почему ты спрашиваешь?       — Хочу понять, почему ты такой.       — Какой?       — Удивительный…        — Вероятно, благодаря воспитанию.       — Слишком идеальный на мой вкус. У тебя должна быть червоточина.       — Почему?        — У всех есть.       — Может быть, когда-нибудь ты до неё доберёшься. Этот сейф от тебя никто не охраняет.        Было забавно, что Уён не понимал, что это он делает господина Чхве червоточным. Способным защитить свои чувства лишь ложью. Заставляющим искать свободу в клетке и обречённым хранить самые главные слова застывшими глубоко в груди.