Прости за всё

Снова слёзы ночью в подушку. Состояние всё ухудшалось и ухудшалось, даже слёзы, которые текли, не помогали разгрузить мысли, а наоборот, закапывали их глубже. — Я ненавижу их всех, этих ёбаных учителей, которые не умеют делать свою работу, своих одноклассников, которые только и делают, что давят на нервы, — думал про себя Кьюко, закрывая лицо руками и укрываясь одеялом с головой. В его мыслях были моменты, которые могли бы произойти, если бы у него были силы: предсмертное сообщение подруге с извинениями, потом записка в ванной с обвинением конкретных лиц, извинение перед матерью за то, что подводит её — единственного человека, который всегда с ней, перед сестрой, которая так и не сможет посмотреть на её выпускной. Далее — вскрытые вены, мяуканье кошки, которая почувствовала, что что-то случилось, крик сестры, которую разбудила кошка, слёзы матери, которая не могла поверить, что её родной сын убил себя. Реанимация, больница, и, если не повезёт, — жизнь. От всего этого Кьюко останавливало лишь одно: если вдруг такое случится, то мама и сестра не выдержат. Единственное, что оставалось в этот момент, — просто лежать и тихо реветь в подушку, ведь у матери самой проблемы, и наваливать свои на неё не хотелось, а сестра просто слишком маленькая, чтобы понять, что происходит. На часах 1:23. Кьюко стоит с окровавленным лезвием в руках. Он зашёл не слишком далеко. Ему не хватило смелости зайти дальше. Промывая лезвие и пряча его в шкафчик, Кьюко смотрит на себя в зеркало и видит бледное лицо парня, который, как побитая собака, смотрит на себя. Резкий удар в зеркало — и оно рассыпается в дребезги, а весь кулак оказывается в осколках стекла. На шум сразу же прибегает мама, но, увидев сына, потом его порезанную руку и кулак, из которого торчит стекло, она тут же подбегает к нему и начинает останавливать кровь, попутно крича дочери, чтобы та вызвала скорую. — Мам... со мной всё хорошо... прошу, не нервничай, — сказал Кью, глядя на то, как мать с помощью полотенца пытается остановить кровь. — Мама, не нужно скорую, всё нормально, — голос выходил тихий и дрожащий. Спустя какое-то время скорая всё-таки приехала. Осмотрев Кьюко, они собрали его и повезли в хирургию, чтобы вытащить стекло. Прошло два дня: один из которых Кьюко провёл в больнице, а другой — спал. Ему и его матери посоветовали перевестись на семейное обучение, ведь, как сказали врачи, школа — это источник стресса, который Кьюко не нужен. Но спустя неделю ему становилось всё хуже и хуже, как будто кто-то забирал всё его счастье себе. Он пытался не показывать этого, ведь не хотел лишний раз беспокоить маму. Прошло около шести лет. Вот сестра наконец выпустилась из школы, и Кьюко проводил её туда. Спустя месяц после выпускного, оставив записку, он забрался на стул, накинул петлю на крючок, смазав её мылом, просунул голову и спрыгнул со стула. Записка гласила: *«Я вас очень люблю. Солнце моё, я тебя проводил на выпускной, прости, что не смогу проводить на свадьбу. Я просто надеюсь, что у тебя всё будет хорошо. Береги маму, она у тебя одна. Заботься о себе, не слушай никого, кроме себя. Мама, прости, пожалуйста, что я вот так поступаю, но, к сожалению, я не вижу другого выхода. Я просто устал. Устал от всей этой чёртовой жизни. Береги себя. Я вас очень люблю.»*