.
1 марта 2025 г., 03:29
Ты не помнишь, сколько тебе было лет. Ты не помнишь, в какой части какой страны ты был, прежде чем здесь оказаться.
Это была автомобильная авария. Это был седан, это был пьяный водитель. Шел снег. Был черный лед.
Точка отсчета лежит дальше по шкале; осознание пронзает тебя, пригвождает к месту (эмоция слишком сильна, чтобы спустя время вспомнить ее достоверно).
Здесь ты ничем не отличаешься от других. Ты смотришь в потолок, и ты – дом с привидениями, подобный тому, в котором находишься. Ты – призрак. Ты – скулящие рты, ты – сплошное кровотечение. Ты хочешь вплавить в свою кожу уличные знаки, чтобы хоть как-то ориентироваться в пространстве, а не бросаться из стороны в сторону наугад. Ты хочешь сжечь этот дом и свое тело заживо.
Ты не думаешь, что смог бы построить что-то новое.
Ты не можешь правильно стоять. У тебя странная походка. Ты никогда не можешь подобрать правильные слова. Даже твои праздные выражения кажутся неловкими и вымученными.
Ты не знаешь, почему начинаешь причинять себе боль. Это просто помогает. Все эти метания в груди, вся эта туманность в голове исчезают хотя бы на время. Кровь похожа на воду.
Психологи здесь работают не ради блага детей, ты понимаешь это достаточно быстро. Это не такое место. Ты отказываешься говорить в течение нескольких недель, пока разгневанный Роджер не ставит тебе ультиматум: начать играть по правилам и включиться в программу, либо быть вышвырнутым обратно в систему государственной опеки над детьми.
Если ты хочешь будущего, разве ты не должен стремиться к нему? А если ты его не хочешь, тогда обязуйся его не иметь.
В тебе нет сил на борьбу, нет силы спорить.
Ты хочешь быть более благодарным. Ты тренируешься говорить «спасибо» перед зеркалом в ванной, но слова застревают у тебя в горле, присыхают к языку. Они звучат неправильно у тебя во рту, неуклюже и невпопад. Но ты все равно выдавливаешь их из себя снова и снова, пока они не становятся привычными.
В какой-то момент ты больше не думаешь о том, чтобы убить себя. Не совсем.
Ты начинаешь думать о собственной смерти более фигурально. Ты думаешь о том, чтобы стать частью кого-то другого, о том, чтобы быть поглощенным.
Ты сливаешься с ним в тот момент, когда он входит в комнату. Ты больше не стоишь сам по себе, а являешься частью чего-то большего. Трудно понять, где это переходит в полное отрицание себя.
Он рассказывает тебе о других детях в классе, об учителях, которых он ненавидит, как будто верит, что ты будешь на его стороне не потому, что должен, а потому, что действительно веришь ему. И ты веришь.
Тебе кажется, что ты здесь не просто так, что все обретает смысл, когда ты с ним. Твои фантазии и интересы вращаются вокруг него, единственной стабильной фигуры в твоей жизни.
На самом деле, ты более терпелив с ним, чем большинство людей. Большинство людей собрали бы свои вещи и оставили его разбираться со своей необузданной яростью в кабинете психолога, но ты каждый раз выбираешь его, независимо от того, сколько раз он набрасывался на тебя.
В теории твоя преданность может привести к пониманию. Ты мог бы, наконец, узнать все способы стать нормальным, правильным человеком, которого не отвергают инстинктивно.
Поначалу это трудно заметить, и ты думаешь, что просто видишь то, что всегда происходило на заднем плане.
Дело в том, что дружить с Мелло всегда было непросто, потому что большую часть времени его едва ли можно назвать человеком, а уж тем более другом. Ты не особенно пытаешься восполнять этот пробел. Вы постоянно что-то обсуждаете, делитесь всем, спорите, уступаете и снова делитесь. Правила требуют, чтобы вы держались достаточно близко, чтобы присматривать друг за другом, а врожденная совместимость по инерции удерживает вас вместе.
Вы двое – брошенные куклы, запертые в притворном доме. Никто не знает, что вы здесь. Ни один учитель не держал вас в классе достаточно долго, чтобы начать по-настоящему беспокоиться о вас. Ни одна семья не придет вас проведать. Вы цепляетесь друг за друга, потому что другой – это все, что у вас есть. Вы больше никто ни для кого.
Каждый раз, когда он случайно прикасается к тебе, ты чувствуешь, как внутри тебя что-то переворачивается. Ты не понимаешь, откуда это взялось.
Вам двоим не суждено жить нормальной жизнью. Вы двое должны быть невидимы для общества.Он для тебя совсем не невидимка.
Ты смотришь на него и умоляешь о каком-то признании. Ты хочешь, чтобы он положил свое сердце на стол, чтобы ты мог его препарировать. Ты умеешь умалчивать о подобных просьбах.
Отчасти это просто голод, растущая пропасть в груди, жажда чего-то, для чего у тебя нет слов.
Ты снова смотришь в потолок.
Внутри тебя что-то гниет, что-то пульсирующее и сырое. Забавно, что ты замечаешь это, только когда смотришь на него, только когда чувствуешь, как оно разлагается.
Ты берешь сигарету. Всегда тайком, всегда, когда Мелло крепко спит. Ты выходишь из комнаты, перелезаешь через подоконник, садишься на крошащийся маленький парапет снаружи и зажигаешь спичку. Перед твоими глазами мелькают все худшие вещи, которые случались с тобой, и все худшие вещи, которые могли бы случиться. Маленькая и испуганная часть твоей души прячется в твоей груди, более компактная и подавленная, чем когда-либо.
Ты считаешь, что твои легкие должны разложиться, прежде чем тебя снова поглотит суицидальное настроение, прежде чем станет так болезненно очевидно, что ты – ужасный человек, которого нельзя спасти или искупить.
Ты смотришь на него так, как большинство людей смотрят на религию, наркотики или страсти.
Ты думаешь о его губах и руках, о его ногтях, впивающихся в твою плоть. В этих снах под полуприкрытыми веками он так же сильно благоговеет перед тобой; он видит в тебе что-то, он любит в тебе что-то такое, чего ты даже не знаешь о себе.
Но ты не можешь думать о том, что лежит глубже, о причинах. Потому что это будет значить, что что-то на самом деле живет внутри тебя, и тебе захочется вырвать свои внутренности, покопаться в этом месиве, найти мертвые ткани и избавиться от них.
Ты хочешь, чтобы твои руки были ртами и зубами, ты хочешь вырвать себе горло. Ты этого заслуживаешь.
Ты живешь в какой-то нереальности, на грани всего, что он мог бы сделать, всего, в чем он, должно быть, себе отказывает. Он то и дело кладет руку тебе на плечо или поясницу, всегда достаточно близко, но никогда не переходя грань между «близким» и «интимным». Ты хочешь, чтобы он это сделал.
Ты боишься этого; не хочешь становиться слишком очевидным или эксплицитным, на всякий случай (ты уверен, что он не чувствует того же). Лучше быть расплывчатым и сохранять правдоподобное отрицание.
Это замкнутый круг. Ты с головой погружаешься в приступы неуверенности и выходишь из них. Мгновение храбрости. Мгновение трусости. Повторить.
И в то же время ты хочешь знать, насколько сильно можно раздвинуть границы. В глубине души ты хочешь, чтобы он хотел тебя так сильно, чтобы это заставляло его отвергать все то, что, по его мнению, делает человека хорошим. Ты хочешь, чтобы он сформировал новый образ тебя, увидел тебя по-другому.
Он говорит, что знает, что ты никогда не причинишь ему вреда намеренно. Но что-то в его тоне не так. Едва заметное раздражение, стиснутые зубы. Как будто он верит в это, но ненавидит тебя за это.
Ты смотришь на него большими влажными глазами и ничего не отвечаешь. Его глаза темные и мутные.
Он смотрит на тебя так, словно видит сквозь твои ребра, видит каждую кость по отдельности. Как будто он может разобрать тебя на части, твоя кожа покрывается мурашками под этим взглядом. Это тревожит, то, как интенсивность взгляда не совсем соответствует пустому выражению его глаз.
Мысль о том, что он достаточно проницателен в своих догадках и предположениях, заставляет тебя хотеть свернуть себе шею, но в очень специфическом смысле. Так, как поэты хотят смотреть на закаты.
Ты почти начинаешь спрашивать, но это застревает у тебя в горле, как будто рыболовный крючок тянет за пищевод. Как будто кровь сворачивается и мешает тебе. Ты кусаешь внутреннюю сторону своей щеки и ничего не говоришь.
Ты уверен, что он тебя ненавидит. Ты бы лег и умер, если бы он это признал.
Если он не причиняет тебе боль – если это настоящая привязанность, то вернуть ее будет невозможно, и нечем будет ее заменить.
Должно быть, это наносит особый вид ущерба.
Он настаивал на этом с самого начала. Придерживался партийной линии. Для католика в нем маловато смирения, и это было бы даже смешно, если бы не было. Мелло, вероятно, нравятся любые попытки его сломить. Он как живая граната, которая так и норовит выдернуть себе чеку.
Не может позволить себе остаться вторым. Не может позволить себе оставаться здесь.
Ты ничего не видишь перед собой, края твоего сознания размыты. Ты не можешь поверить, насколько он ошибается. Ты чувствуешь себя так, как будто бы одновременно тонешь и похоронен заживо.
Он один из тех ублюдков, которые всегда преуспевают в погоне – чем злее, тем лучше. Если есть кнопка, на которую он может нажать, он это сделает, просто ради удовольствия увидеть, что произойдет.
Ты делаешь один резкий вдох, затем другой, пока у тебя не начинают болеть легкие, а в груди не появляется ощущение, что она вот-вот провалится внутрь. Ты не знаешь, что сказать. Тебе нечего сказать, ты не можешь разобраться в своих чувствах – все вот-вот вырвется из тебя, выползет из горла, как чудовище.
Ты ненавидишь, ненавидишь, еще раз ненавидишь его, и из-за этого ты ненавидишь все. Мир темный и красный, и он стоит посреди него, ничего не подозревая.
Ты хочешь снести это здание, выкопать яму на участке, похоронить вас обоих под двенадцатью футами земли, пока ваши кости не соединятся, пока пепел и земля не смешаются. И ты никогда не испытывал такой острой ревности ни к чему другому, и ты никогда не испытывал ничего столь острого ни к кому другому.
Ты собираешься рассказать ему все из чистого, кровожадного противоречия.
Ты ничего не говоришь.
Вы двое лежите, свернувшись калачиком, на полу, и ты выпускаешь все это давление, которое накапливалось под твоей кожей всю твою жизнь. Между рыданиями и поиском новых способов прикоснуться к нему (пальцы играют с подолом его рубашки, бедра прижаты к его боку, голова прижата к его груди), ты говоришь вещи, которые едва ли имеют смысл.
Это преданность, если из-за нее ты чувствуешь себя паразитом? Это любовь, если она тяжелым грузом оседает у тебя в груди?
Наконец, он берет твою руку в свою и остается неподвижным, пока ты сжимаешь ее так сильно, как только можешь. Ты чувствуешь, как сжимаются его кости, и тебе хочется, чтобы они сломались под твоей ладонью.
В груди становится жарко. Ты одновременно несчастен и возбужден, и тебе нужно остановиться, но ты не можешь – это похоже на рельсы поезда, идущего встречным курсом.
Ты умрешь вот так, сбегая со скалы.
Даже когда его рот на твоей шее, ты нуждаешься в том, чтобы он был ближе. Ты тонешь в нем, во всем, что он для тебя значит. Кончики его пальцев обжигают твою кожу, а его слюна плавит тебя. Он находит твой наполовину твердый член под слоями ткани, и тепло его руки пронзает тебя, как пуля.
Все становится перегретым и туманным. Свет проникает между ресницами, рисуя узоры на тыльной стороне век. Твоя спина выгибается дугой при незначительном участии твоего сознания. Звуки, которые ты издаешь, тебе чужды – вздохи и стоны сжимают горло.
Ты кончаешь, испытывая глубокий стыд. Он наполняет твои легкие, как соленая вода. Сквозь шум собственной крови ты слышишь напряженное крещендо своего голоса. Все это собирается воедино и обрушивается на тебя, стыд и смущение разбиваются о реалии твоего тела. Ты всего лишь животное, управляемое инстинктами и функциями, на которые у тебя нет права голоса.
Ты думал, что в первый раз это будет по-другому; ты никогда не думал, что будет первый раз. Ты много раз представлял это. В фантазиях ты чувствовал меньше стыда, но то были всего лишь фантазии.
Ничто не сможет быть прежним, но это именно то, чего ты хотел.
Он целует тебя в лоб. Он натягивает одеяло тебе на плечи. Он шепчет, но все его слова сливаются воедино, когда ты погружаешься в сон. Твои глаза закрываются, и ты задаешься вопросом, есть ли какое-нибудь чувство, которое могло бы сравниться с этим.
Когда ты снова просыпаешься, ты один. Все еще полуголый и липкий от пота. Окна вдоль стен не пропускают никакого света, кроме слабого отблеска луны и ее мягких бледно-голубых лент на полу.
Ты оглядываешь комнату, почти ожидая, что он стоит над тобой, наблюдая, но вместо этого комната пуста, и ты слышишь приглушенные голоса снаружи.
Ты чувствуешь себя в сепии. Ты чувствуешь себя пустым.
Ты не выходишь из комнаты несколько дней. Смотришь в окно, ждешь. Ты убежден (потому что у тебя нет слов, потому что это невозможно описать), что на самом деле ничего не происходит. Ты знаешь его, ты знаешь, что он одумается. Ты знаешь, что он вернется и извинится, и вы снова будете прежними.
Ты роешься в своих вещах в надежде найти хоть что-то, что напомнит тебе о нем, потому что без него ты не выживешь. Ты никогда по-настоящему не верил, что он уйдет, а теперь, когда он ушел, это случилось слишком быстро.
Все твои пропитанные лунным светом кошмары напоминают о себе.
Он появляется на пороге и говорит, что ему очень жаль, что он все исправит. Он говорит, что больше никогда тебя не оставит, говорит что бросит все ради тебя, если ты просто пообещаешь остаться с ним. Ты ему не веришь. Но ты обещаешь.
На часах четыре утра. Ты думаешь о том, что, быть может, он тоже не спит допоздна. Ты фантазируешь о том, что он настойчиво пытается вернуться к тебе.
Ты не можешь избавиться от ощущения, что в тебе чего-то не хватает. Это как если бы в твоих легких была дыра или кто-то удалил тебе почку. Ты знаешь, что это место должно быть занято, и чувствуешь себя намного более опустошенным, зная, что это не так.
Тебе нужно укрыться в своем разуме. Тебе нужно спрятать все уязвимые части себя, пока ты не забудешь, что они там есть. Тебе нужно быть в безопасности, и, прежде всего, тебе нужно, чтобы все снова стало как раньше.
Твои воспоминания кровоточат там, где он прикасался к ним. Ты ковыряешься в них, чтобы понять, что он сделал с тобой.
Ты будешь смотреть в сторону ворот на протяжении нескольких месяцев, с каждым днем все четче понимая, что любой осколок надежды бессмысленен, но не желая этого признавать.
Однажды на закате ты увидел, как солнце уходит за горизонт, оставляя за собой красный след, как будто прощальную записку. Теперь ты понимаешь, что каждый закат – это маленький урок о том, как важно прощаться с тем, что уже не вернется.
Тебе хочется верить, что может быть, может быть, может быть, ты ошибаешься.
В какой-то момент ты с ужасом и болью осознаешь, что тебя тут быть не должно. Без тебя история была бы полной. Ты чувствуешь себя незваным гостем, просто находясь здесь, ты чувствуешь, что тебе нет места в его мире.
Быть достойным третьим запасным планом? Легко. Быть лучшим? Невозможно. Никогда не было в планах.
Ты – рудиментарный придаток, пустая оболочка, наполненная всем, что было у Мелло. Неудивительно, что он пытался тебя заполнить.
Я думаю, что это моя вина, поэтому я скажу, что это твоя вина.
Мотив неясен. Может быть, ты просто такой, изначально неправильный и психопатичный. Избиения себя недостаточно, чтобы заставить себя что-то делать, но этого достаточно, чтобы чувствовать себя ужасно в течение нескольких недель.
Тебе свойственно терпеть крах на ровном месте и перегорать после нескольких месяцев, когда все, казалось бы, шло хорошо. Обычно он вытаскивал тебя из этого, сразу замечая, что что-то не так, но его больше нет, он бог знает где. Ты теперь сам по себе.
Тебе здесь не место, но и нигде больше ты не будешь чувствовать себя как дома, так что ты можешь с таким же успехом попытаться оставить все это позади.
Это настолько размыто, что ты почти веришь в это сам, почти веришь, что у тебя есть такое количество свободы, такое количество желания – любое количество желания, кроме образа на изнанке век – которое было бы способно сподвигнуть тебя хоть к чему-то.
Ты хочешь сдаться. Ты хочешь начать цикл заново. Ты хочешь быть настолько преданным, что это даже не вопрос. Но реальность наступает тебе на пятки.
Он где-то за много миль от этого места. Неизвестно где. Ты так долго не слышал его голоса, не видел его лица. К этому моменту он становится для тебя скорее мифом, чем человеком.
Традиция – это предание огню, а не поклонение пеплу.
Ты встаешь с постели, как одержимый, как пешка, которой играют. Ты собираешь сумку, но совершенно не уверен, что именно; ты просто швыряешь вещи внутрь, остервенело и лихорадочно.
Ты колеблешься, когда подходишь к двери. Точка невозврата. Ты вспоминаешь, как впервые переступил этот порог.
В какой-то момент ты думал, что исцелишься. Этого было недостаточно.
Ты выходишь за дверь.
Первый глоток свежего воздуха успокаивает, но потом становится просто холодно. Ты не знаешь, что заставляет тебя двигаться дальше, кроме непреодолимого страха в животе. Сумка тяжело висит на плече, а ветер хлещет по лицу. Ты идешь в бездну и надеешься, что она примет тебя с распростертыми объятиями.
Кожа вокруг твоих ногтей такая воспаленная, что от холода болит. Тебе приходится засовывать руки в карманы толстовки. Снег под твоими ногами превращается в плотный наст, повторяющий форму твоих следов, и ты думаешь, что это будет единственный след, который ты оставишь в этом городе.
Ты все еще тяжело дышишь, когда автобус отъезжает от города на шесть миль. Упираешься головой в окно, наблюдая, как неровное дыхание то затуманивает, то проясняет толстое стекло. Вибрация мотора отдается грохотом глубоко в черепе. Ты не можешь сказать, раздражает ли это или отвлекает от нарастающей боли в виске. Ты не уверен, какой вариант бы предпочел.
Раньше тебе казалось, что улицы за пределами «Уэмми» бурлят жизнью. Здания, разноцветные вывески и уличные фонари, освещающие каждый уголок, рисовали в твоем воображении карту, которая умоляла следовать ей.
На самом деле пригороды такие же серые, как и город, мимо которого ты проезжаешь. Здесь может не быть длинных улиц или высоких зданий, но цвет такой же. Небо затянуто облаками, которые приглушают солнечный свет. Ты видишь размытые очертания тускло-синих панелей и серых крыш на фоне собственного отражения. Улицы ускользают, как вода, и ты никак не можешь поймать взглядом хоть что-то, на чем можно было бы сфокусироваться.
____
– Я заставлю тебя заплатить, если ты попытаешься что-нибудь выкинуть, Потерянный Мальчик. Буквально первое, что ты ему сказал. И мальчик по праву напуган. Ты уже видишь, как он выбегает из комнаты и старательно избегает тебя последующие несколько лет. Ты искренне удивлен, когда этого не происходит. Ты думаешь о том, чтобы схватить его за грудки, вытащить из комнаты – ты думаешь о том, чтобы выбить из него все дерьмо, оставить его умирать. Это было бы не из ненависти или обиды, не совсем. Это было бы выражением опустошения внутри тебя, способом показать, как ты себя чувствуешь. Когда ты был младше, ты заходил в церковь и слушал о том, как легко Бог может исправить все грехи, избавить человечество от всякого зла, и все же он был настолько милостив, что позволял людям ошибаться, быть уродливыми и злыми, расти не в том направлении. Ты никогда не мог понять, какая часть твоей ярости исходила из тебя самого, из твоего собственного образа, какая часть была посеяна в тебе без причины, а какая – взращена в нездоровой конкуренции. Ты уже почти замахиваешься, когда видишь свое отражение в его слезящихся глазах. Это так близко к крещению, как ты когда-либо был, так близко к спасению, как ты когда-либо будешь. И в этот момент все меняется. Он начинает подходить к тебе все ближе и ближе, перманентно вращаться на твоей орбите. Наклоняется и заглядывает тебе через плечо по какой-то гребаной причине. Он хватает тебя за запястья, лезет под руку, занимает соседнюю парту в классе. Он говорит, что все нормально, что он просто чувствует себя в безопасности рядом с тобой, что ты просто его лучший друг. Ты разрушаешь его, ты это чувствуешь. Когда ты раз за разом отталкиваешь его, он ничего не говорит – хмурится и ковыряет ногти, заправляет волосы за ухо, а не следующий день все начинается заново. Ты просишь, чтобы тебе давали более сложные задачи, ты вызываешься делать что бы то ни было, лишь бы держаться подальше. Ты молишься по десять раз на дню. Это нихрена не помогает. Вещи, о которых ты никогда не задумывался, вещи, которые ты даже представить себе не мог несколько месяцев назад, глупые, маленькие вещи. Этот чертовски странный ребенок, о котором ты действительно ничего не знал, который появился в твоей жизни из ниоткуда, неожиданно занимает место, которое пустовало, место, о котором ты даже не подозревал. Тихий и замкнутый, большую часть времени обращенный внутрь себя – поначалу ты все еще смотрел на него как на диковинную, хрупкую вещь, которую будет смехотворно легко сломать. Спустя время тебе приходится признать, что ты еще никогда так сильно не ошибался. Ты продолжаешь сторониться его, ты продолжаешь давить по инерции. Ты часто перегибаешь палку и моментами это почти граничит с жестокостью. Но у него есть характер. Он не поддается на провокации, он единственный, кто, кажется, совсем тебя не боится. Все твое раздражение, все вспышки злобы проходят сквозь него, не причиняя урона. Вся твоя горящая ярость, не встречая никакого сопротивления, уходит в никуда, растворяется, поглощенная черной дырой его спокойствия. Если бы твои мысли могли убивать, он был бы мертв уже миллионом способов, и ты бы рыдал над его телом. Это отвратительно признавать, но есть интерпретации, а есть факты. Ты все равно был бы привязан к нему даже после смерти, конечно, был бы. Ты можешь злиться, можешь ненавидеть его, ты можешь сжечь его дотла, и ты все равно будешь копаться в пепле, пытаясь найти хоть что-то, что останется, пытаясь понять, как тебе так повезло, что он тоже оказался здесь. Ты чувствуешь, что разрушаешь единственное хорошее, что когда-либо видел в этом месте. Вы никогда не разговариваете друг с другом по-настоящему. Время от времени вы разговариваете сами с собой, сидя рядом другс другом. В определенном смысле это попытки приладить друг к другу части, которые не совсем подходят, попытки использовать друг друга в качестве шин для сломанных костей. И, как ни странно, это работает. Мэтт становится свободными ушами, чтобы пожаловаться, местом, чтобы выплеснуть гнев по мере необходимости. Успокаивающие заверения, случайные прикосновения, его собственные чувства, припаркованные в стороне. Ты наблюдал, как вытягиваются его конечности, а кожа светлеет и темнеет со сменой времен года. Ты видел, как на его плечах и животе появляются веснушки. Как из забитого ребенка он превращается в кого-то другого, с низким подростковым голосом, хриплым смехом и жадной тоской во взгляде. В общем смысле перемены незначительны, но есть шероховатые края, нарушающие привычное восприятие. Он молчит чуть больше, чем обычно. Он говорит с тобой меньше и тише, почти так же, как с остальными. Ты не видишь причин для этой перемены, ее нечем объяснить. Это неправильно во многих смыслах, и попросту некомфортно. Любое отклонение от обыденного пробуждает в тебе дискомфорт. Ты хочешь понять причину. Ты хочешь все исправить. Он старательно избегает ответов на любой вопрос, который ты можешь задать. Это неудачный ассоциативный ряд, но ты не можешь остановить собственный мозг; изучить механизм, препарировать детали, найти способ решения, ключ к разгадке. За пределами твоих эмоций простирается поле возможностей, в котором люди не подчиняются математическим законам, в котором личностным акцентуациям дозволено работать иначе. Но теперь наблюдать кажется сложнее, чем помогать. В том, что ты делаешь, все еще больше эмоций, чем в холодном анализе ситуации. Больше, чем ты хотел бы признавать, больше, чем ты должен себе позволить. Ты слышишь тихие, тщательно сдерживаемые звуки. Ты слышишь прерывистое влажное дыхание, непрошенные слезы. Ты слишком хорошо знаком с этим чувством, чтобы иметь возможность связать все признаки с чем-то иным, кроме отчаяния. Твое лицо горит. Ты ощущаешь ничего плюс немного злости. Ты подходишь к кровати. Требуется несколько минут, чтобы все звуки стихли. Мэтт притворяется спящим, но это не так. Ты знаешь, что это не так. Он знает, что ты знаешь. Это очень старая рутина. Ты хочешь к нему прикоснуться. Ты хочешь сказать, что все будет хорошо, даже если сам в это не веришь. Ты хочешь, чтобы это закончилось. Ты просто хочешь, чтобы все снова пришло в норму. Это один большой эгоистический порыв, и ты это знаешь. Ты просто не можешь, не хочешь видеть его таким. Тебе почти страшно, ты практически сдаешься. – Возьми себя в руки, черт возьми, – все еще далеко не лучшее, что ты мог бы сказать. Это вызывает у него лающий смех, болезненный дребезжащий звук, который ты ощущаешь в своей грудной клетке, но он перестает сопротивляться, когда ты силой вытаскиваешь его из кровати. Это было лето постоянных штормов и молний, которые держали вас в доме в течение нескольких недель. Каждый шепот отдавался эхом; каждое биение сердца казалось немного неуместным. Ничего не изменилось, за исключением того, что это было намного хуже. Это был короткий, быстрый путь ни к чему, кроме страданий. Потому что ты всегда знал, чего хочешь, и ты никогда не хотел чего-то так чертовски сильно, как этого мальчика. Хотел его всеми возможными способами. Ты думаешь о чистоте и о том, что ты всегда будешь далек от нее. Блаженны те, чье физическое тело соответствует их внутренней гнили, ибо они будут принесены в жертву. Они будут вознесены на небеса, их кровь станет керосином для живого огня. Ты веришь в это; Или тебе просто нравится мысль о том, что тебя возносят, что тебя сжигают. Ночью его волосы кажутся почти черными, а веснушки – пыльно-серыми. Набросок мальчика. Чья рука нарисовала его? В какой-то момент ты ловишь себя на том, что не можешь отвести взгляд. Смотришь на него, когда он на тебя не смотрит, пытаешься запечатлеть в памяти каждый момент. Его напряженные плечи, пока он работает над очередной задачей, пишет очередной код, его пальцы, пока он жестикулирует, объясняя тебе суть работы какой-то программы (ты понимаешь едва ли половину, но это завораживает), блеск белков его глаз в полумраке, пока он смотрит в сторону экрана, рассуждая о типах программных файерволов и их недостатках. Ты чувствуешь боль глубоко под грудиной, как отсроченный ожог от выстрела. Ты уходишь в ванную и выкручиваешь кран с горячей водой до кипятка. Твой желудок переворачивается. Сердце бешено колотится. Ты чувствуешь, собственный пульс всем телом, он стучит в горле, отдается в ладони, бьется о кафельный пол. Твоя грудь сжимается. Ты тяжело сглатываешь, сдерживая нарастающие эмоции, в основном разбавленные желчью. Ты моешь руки три раза подряд. Так много времени потрачено впустую, потому что никто не знал, насколько коротким все это будет. Голос Роджера похож на бег по гравию. Мир замедляется до ползания, как будто кто-то убавил громкость вокруг, сделал все окружающее приглушенным и притушил свет. Возможно, ты драматизируешь, но логика не может заглушить шум твоих эмоций. У вас всегда есть выбор. Вам могут не нравиться варианты, но они всегда есть. Это легко. Ну, может быть, и нелегко, не так, не совсем. Но и не так уж это и сложно. Все, чего ты хочешь – это выбраться отсюда. Желание побежать напрягает все твои мышцы. Это чувство подобно тому, когда тебя сильно бьют и ты назло вылезаешь живым, продолжая сражение. Ты дышишь, чтобы вытерпеть, наклоняешься, превозмогая боль, чтобы справиться с ней. Ты отталкиваешься от двери и хватаешь спортивную сумку, которую засунул под кровать. Это все вещи, которые у тебя есть. Одежда и книги, дневник, в котором ты больше не пишешь. Ты закидываешь сумку за спину и распахиваешь дверь. Ты даже не знаешь, куда идешь. Он просит тебя остаться, просит подождать, перевести дух. Он выглядит напряженным, как будто пытается придумать, что еще сказать, снова и снова прокручивая предложения в уме, каким-то образом подвергая себя цензуре. Это напоминают тебе обо всех темных ночах, которые ты провел, стараясь не шуметь, не двигаться. Это напоминают тебе обо всей боли, которую ты никогда не мог позволить себе почувствовать, обо всех вещах, которые убили бы тебя, если бы ты посмотрел на них слишком пристально. Он не знает, какой рев происходит внутри тебя, какая боль, какое беспокойство. Молчание немного похоже на то, чтобы заставить время остановиться, особенно сейчас, здесь, в этом странном окружении, где, кажется, ничто не движется. Ты должен быть первым. Это место обязано стать твоим, ты не успокоишься, пока не окажешься там. Нужно идти по-крупному или идти нахрен домой. Нет риска, нет награды, нет смысла пытаться. Отсутствие движения подобно смерти. Действие – это оружие. Оглядываясь через плечо, ты видишь, что он выглядит совершенно сломленным. Смотреть на него почти невыносимо; все равно что тонуть в зыбучих песках. Он снова задает свой вопрос, и такое чувство, что он вонзает шипы тебе в голову, как будто держит тебя на ладони и сжимает до тех пор, пока ты не перестанешь дышать. Потому что я должен думать на несколько ходов вперед, потому что это большое давление, постоянное напряжение во всем; потому что я не знаю, почему я все это делаю, потому что я не хочу разрушить еще и твою жизнь– Тебе хочется, чтобы он просто прикоснулся к тебе снова, как раньше, как делал всегда, затащил тебя в свою кровать, обнял и прошептал на ухо, что все будет хорошо, все будет хорошо, даже если вы оба знаете, что этого «хорошо» никогда не будет. Он поворачивает голову, не глядя ни на что конкретно, и его профиль мягко освещается утренним светом, проникающим в комнату через пыльное стекло. Это момент только здесь и сейчас, хотя кажется, что он может длиться вечно – или так же легко раствориться в воздухе. В полуденном утреннем свете он выглядит ангельски. Его кожа практически сияет. Он сжимает челюсть, и ты можешь видеть каждый нерв, соединяющий кость с мозгом. Ты думаешь о том, чтобы лечь на спину и позволить этому образу, ясному, как само солнце, омыть тебя. Ты думаешь о родственных душах. Твое тело просто движется интуитивно, им руководит какой-то первобытный инстинкт. Он ловит твой пристальный взгляд, и тебе должно быть стыдно, тебе должно быть противно. Но ты наклоняешься вперед и под взглядом Бога целуешь его. Все становится легче, как будто часть его больше не борется за то, чтобы выбраться из собственной кожи. И это прекрасно, и тебе просто нужно, чтобы он перестал говорить. Тебе нужно, чтобы он перестал пытаться понять. Теперь ты понимаешь, что впереди у тебя много лжи. Нет ничего плохого в том, чтобы начать прямо сейчас. Поэтому ты продолжаешь, как пианист, игнорирующий неудачную ноту. В этом отношении ты совершенно неспособен к искуплению. Ты порожден грехом в утробе травмы. Если использование по назначению можно считать травмой. На вкус он липкий и теплый – на вкус он как воздух после дождя, как летняя жара. «Никогда» – это совсем другая история, кризис на потом. Ты сожжешь этот мост, когда дойдешь до него. Не останется ничего, кроме обломков, и ты все равно за это заплатишь. Это хрупкая, острая вещь, и когда она ломается, она глубоко режет. Это больно. Боже, это больно. Ты уходишь от него, и все оболочки вокруг твоих нервов рассыпаются, и ты весь в огне. С таким же успехом ты мог бы вырвать свое сердце из груди. Это нежная рана с незаживающими краями, и ты знаешь, что она останется такой на долгие годы. И ты должен продолжать рвать это, продолжать причинять боль, продолжать уходить. Тебя будут помнить по-другому. Это почти делает тебя святым. Жертвенным агнцем. Это почти избавляет тебя от неизлечимой болезни души. Ты думаешь обо всем, чего тебе будет не хватать, потому что на самом деле у тебя больше ничего нет. Ты думаешь о том, чтобы развернуться и побежать обратно к нему. На каждом шагу ты думаешь о том, чтобы отказаться от своих убеждений и обнять его, пока вы оба не упадете замертво. Ты знаешь, что он никогда не проявил бы к тебе того же милосердия, что ты проявил к нему. Ты знаешь, что он будет ненавидеть тебя, что бы ты ни сделал, но это не значит, что ты должен останавливаться. Любое сомнение – это преступление против себя. Ты выживешь, будешь процветать только из-за злобы. Ты будешь думать обо всех случаях, когда ты был бессилен, сделаешь все, чтобы не столкнуться с этим чувством снова. Преимущество одиночества в том, что ты сам решаешь, как будет развиваться история. Ты можешь придерживаться своей точки зрения, и никто не будет оспаривать ее. Да. Охуенно. Благородно. Холодный воздух перерезает тебе горло, заставляет задыхаться. Это похоже на пощечину. Все твои манипуляции увенчались успехом, ты добился своего, ты ушел. Рубикон пройден, палка безнадежно перегнута на излом. Все произошло так, как и должно было случиться. И теперь все остальное может начаться. В Нью-Йорке неспокойно. Твоя нынешняя жизнь лежит далеко от плоскости, в которой тебя учили мыслить. Это покер с открытыми картами, это шахматная партия в трехмерном измерении. Бесчисленное количество ситуаций с решениями, основанными на гибриде порывов и компромиссов. Это была привилегия; одно из условий для того, чтобы просто войти в дверь мафии. Боль не отрезвляет. Это чертова романтизация с налетом драматизма, сказки тех, кто никогда не касался подобного дерьма даже десятифутовым шестом. Дон присматривался к тебе какое-то время. Доверие – роскошь, но ты хорошо себя зарекомендовал. Приметный новичок. Ты эффективен, работаешь аккуратно и четко, не задаешь лишних вопросов. Ты показываешь, что хочешь большего, но не прыгаешь выше головы поперек иерархии. У тебя достаточно амбиций, но есть понимание субординации. Даже если большинство капитанов – придурки, легкая добыча, жертвы заговора молчания. Лояльность в здешних кругах всегда ценилась на вес золота. Он вызвал тебя к себе. Поставил тебя на колени и засунул ствол тебе в рот. Он хотел обозначить свою позицию, хотел, чтобы ты почувствовал опасность, чтобы ты почувствовал, что он может оборвать твою жизнь в любой момент. – Я чувствую твой страх, – он говорил спокойно и ровно. Слова раскатывались гулким эхом по кабинету, тяжело опускались на дубовый пол. Это было горько и тошнотворно. Холод металла на языке одновременно будил тебя и погружал в глубокий сон. Было неуютно, как будто тебе сказали посмотреть на кого-то, а потом ты получил пощечину за то, что посмотрел в глаза. Фактов не существует, есть только интерпретации: ты продвигаешься семимильными шагами, и в то же время топчешься на месте. Ты обеспечил себе место, но ты не свободен от традиций. Все это дерьмо дает тебе возможность сосредоточиться. Твое обливающееся кровью сердце скреплено твоим отчаянием победить. Ты вспоминаешь о нем мимоходом, в те редкие свободные минуты, когда твой разум может отвлечься. Ты задаешься вопросом, как у него дела, что он делает, удается ли ему справиться одному. Ты видишь его в лицах прохожих. Ты прокручиваешь ту ночь в уме десятки раз. Тот выбор, что осознан, свободен и понятен – его никогда не было. Ты стиснул зубы, опустил голову и выжил, вот и вся история. Глупо верить, что сломленный человек заслуживает искупления, даже если бы ты мог найти способ заслужить его. Ты вообще ничего не заслуживаешь. Это тонкая, тончайшая грань между «я буду гореть в Аду» и «я собираюсь гореть в Аду». Я собираюсь выйти из дома. Я собираюсь заняться работой. Я собираюсь тебе позвонить. Я собираюсь гореть в Аду. Голова кивает, а ноги уходят. Ты не хочешь думать об этом, но дверь к нему в твоей голове все равно со скрипом приоткрывается; оттуда постоянно тянет сквозняками, сколько бы гвоздей ты не вбивал в дверной косяк. Ты видел ту или иную версию Мэтта в каждом баре, где бывал. Ты миллион раз прокручивал в голове, что бы ты сказал, что бы сделал, и каждый раз твое сердце проваливалось в желудок, а ноги чесались от желания убежать. Тебя здесь также ничто не держит. Ты сидишь и наслаждаешься каждой секундой, которая проходит без него, и все то время, что ты был сам по себе, что-то да значит, и тем не менее. Ты поднимаешь глаза и то, что успеваешь увидеть, поражает тебя внезапно. У него нет причин появляться здесь. Ты все равно идешь вперед, заказываешь еще бокал и оставляешь щедрые чаевые. Ты садишься по другую сторону бара, смотришь на этого мальчика. Снова, снова, еще один взгляд, еще один взгляд. Тебе нужно увидеть его лицо. Больше, чем желание убежать, ты чувствуешь что-то другое в этом человеке. То, как он сгорбился над стойкой, то, как он сжимает свой стакан обеими руками. Прошло так много времени, что ты забыл все те мелочи, которыми он двигается и существует. Ты помнишь его веснушки, но забыл их точный рисунок, помнишь его глаза, но забыл, насколько они зеленые. Он поднимает голову, и ты узнаешь изгиб его носа. Боже, ты не можешь дышать. Ты допиваешь виски одним глотком, позволяя алкоголю ударить прямо в голову. Ты не можешь перестать смотреть на него. Кажется, что все твое детство проходит перед тобой. Тебя пронзает ностальгия. Ты жалеешь, что не насладился им больше. Ты жалеешь, что тогда в близости и зависимости не было смысла. Не то чтобы сейчас что-то из этого действительно имеет для тебя смысл, но это кажется более ясным. Такое ощущение, что на сегодняшний день изменилось достаточно, чтобы вы оба смогли смотреть на прошлое с некоторой долей рефлексии. Ты видишь лицо парня, когда подходишь ближе, и нет, это не он. Это было бы слишком большим одолжением для Бога, чтобы оказать его тебе. Это было бы слишком близко к прощению. Позволь себе напиться, позволь этому мальчику стать призраком твоего друга, позволь ему смотреть на тебя так, будто ты… Дороговато, подумай еще. Но он все еще красив, и у него все еще есть это выражение в глазах, от которого у тебя чуть чаще бьется сердце. Ты приводишь его обратно в номер отеля, ты укладываешь его в постель и оставляешь свет выключенным. Если бы это был он, ты бы почувствовал, как части тебя собираются воедино. Вместо этого ты чувствуешь, что вырезаешь злокачественную опухоль, которая, как ты знаешь, вырастет снова. Это временное, жестокое облегчение. Ты бы проглотил этого мальчика целиком, если бы он тебе позволил, если бы ты думал, что это снимет с тебя это бремя. Может быть, у него есть эмоции, но нет искры. Грусть присутствует, но цвет совсем не тот. Зеленый недостаточно зеленый. Его кожа недостаточно мягкая. Никаких чертовых веснушек. Милый мальчик. Возможно, ты бы позволил ему остаться, если бы он вежливо попросил. Это была бы плохая идея, но ты бы все равно позволил. – Наверное, мне лучше… уйти. Он очень медленно надевает одежду. Делает большие паузы, нерешительно поглядывая на тебя. Наверное, он хочет, чтобы ты его переубедил. – Ты должен, – просто говоришь ты. Кровать очень большая без него. Ты растягиваешься, спишь крепко. Тебе вообще ничего не снится.____
Дни длинны, но недели коротки. Однажды утром осень набрасывается на тебя (с тобой сегодня все в порядке, как в кошмаре). Твоя грудь сжимается, когда внутри поднимается тревога, едва сдерживаемая на грани паники. Время. время, время, время. Прошло почти два года. Как ускользнуло столько месяцев? Ты хочешь их вернуть. Что-то не так, что-то очень сильно не так. На самом деле не так – все. Мир замедляется до ползания, как будто кто-то убавил громкость вокруг, сделал все окружающее приглушенным и бесцветным. Во рту расползается металлический привкус, горячий. Твой мозг похож на интернет-браузер с миллионом открытых вкладок, и все они загружаются по диалапу 90-х. Большую часть времени ты чувствуешь себя как во сне, каждое движение ощущается расплывчатым и не совсем связанным с другими, как будто причинно-следственные связи стали необязательным блюдом в ежедневном меню. Ты перманентно существуешь в каком-то ужасном лиминальном пространстве, слишком поврежденный, чтобы существовать где бы то ни было еще, и слишком облажавшийся, чтобы даже попытаться. Ты корчишься, как личинка в собственном дерьме. Ты жалок и ничтожен перед лицом всей своей жизни. Пустота всего этого каждый день стучится в твою дверь, искушая тебя закрыться от всего мира до конца своих дней. Самое страшное, что ты уже не знаешь, устал ты или никогда не был в силах. И это отвратительно. Ты целыми днями валяешься в постели, чувствуя себя объективно хреновым, без надежды, без потенциала. Механизм, который ничему не служит; машина траты. Нет веской причины позволять этому дерьму проникать в твою голову – в принципе, третий сорт не брак, это то, о чем тебе давным-давно удалось договориться с самим собой– И все же в какой-то день недели средь бела дня ты четко осознаешь, что это больше не работает. Ты добредаешь до ванной, умываешься ледяной водой, смотришь на себя в зеркало. Картина неутешительна: лучшая в арсенале хорошая мина при плохой игре трещит по швам без малейших усилий; лицо в отражении предвещает зрелость. Голос слабый, мерцающий. Жизнь все делает уродливым. Такое ощущение, что все твои кости покрыты тонким слоем грязи, а в кожу впился гравий. Ты знаешь, что там, под поверхностью, бурлят воспоминания, но до них трудно добраться. Они прячутся, меняются, и из-за этого легко забыть обо всем, кроме ощущений, которые терзают тебя. Ты знаешь способы выжить, но понятия не имеешь, как жить. Ты не можешь прикоснуться к другому человеку без того, чтобы в животе не образовался укол сожаления. Есть определенные воспоминания, определенные чувства, которые ты столько раз прокручивал в своей голове, что они стали единственным, за что ты мог ухватиться. Многие из этих вещей – слова. Ты время от времени думаешь о нем. Преимущественно о том, чтобы вцепиться ему в горло, окунуть его голову под воду и не отпускать, пока он не захлебнется. Ты думаешь о том, что значит быть родственной душой. Две половинки одного целого; этимология не равна коннотации. Ты думаешь о том, что никто, кроме него, никогда не был для тебя постоянным. Родственная душа. Как увлекательно это звучит. Он преследует тебя так же, как призраки, кажется, преследуют каждый город, в котором ты оказываешься. Он следует за тобой, как тень. Ты больше не уверен, что версия, о которой ты продолжаешь думать, вообще связана с реальным человеком. Ты представляешь его лицо, и его черты перемещаются, текучие и меняющиеся в море твоего разума. Это то, от чего не так-то просто избавиться, и когда ты уезжал, ты был уверен, что докажешь ему, что он ошибается. Ты собирался вычеркнуть эту часть жизни из своего сердца, как люди избавляются от паразитов. Теперь ты знаешь, что, что бы ты ни делал и куда бы ни отправился, твои воспоминания будут сжирать тебя заживо. Есть что-то особенное в укусах юности на твоем плече, в первых прикосновениях выше колена, в этой приглушенной боли, когда ты раз за разом представляешь, как он стремительно уходит, не оглядываясь, закрывая за собой ворота… Ты закрываешь глаза. Переместимся немного назад. Поддельное удостоверение личности и достаточная уверенность в себе помогут добраться куда угодно. Это Америка, и по большому счету здесь всем наплевать. Она привлекает твой взгляд практически сразу. Это ярко-вишневые борта, это Камаро SS, которая старше тебя минимум вдвое. Она потрепана временем и отсутствием должного внимания, и в связи с этим фактом ты ощущаешь странное родство. Это хороший металл, это восьмицилиндровый мотор и оригинальная четырехступенчатая коробка передач. Это аэродинамика, на которую впору молиться, это забавная отсылка к твоей первой игре в GTA, и ты не можешь сдержать глупой ухмылки. Это любовь с первого взгляда, а устройство двигателя все еще детский лепет по сравнению с тем, чем ты привык заниматься. Шоссе сменяются автомагистралями между штатами, а затем и заставами. На протяжении семидесяти миль на проселочных дорогах не видно ни одного человека. Деревья Колорадо, пустыня Аризоны, участки дорог среди чертового нигде. Названия улиц, которые ничего не значат, повторяющиеся в каждом городе – Черри, Оук, Хилл, Честнат – заканчивающиеся на драйв, авеню, роуд. Та часть страны, где дорогам даже не дают названий, это все шоссе штата 111, шоссе штата 160, с востока на запад, с севера на юг, и все это бесконечный извилистый путь без конкретной точки назначения. Ты понятия не имеешь, что ждет тебя за горизонтом, но чувствуешь себя на подъеме. Через некоторое время все становится скучным. Скука – это проклятие одаренных. Не то чтобы ты был каким-то особенным, но отличные оценки и легкость тестов, к которым ты никогда не готовился, просто имели место быть. В нынешней жизни нет ничего интересного; есть более захватывающие вещи, такие как взлом чего бы то ни было, и менее захватывающие, как создание сайтов, написание тупого кода. Дело только в том, чтобы найти что-то, чем можно заняться, наладить связи, заявить о себе, чем-то себя занять. Тебе не особо нужны деньги – все, что тебе может понадобиться бесплатно или почти бесплатно; все, что может тебе понадобиться лежит у самых кончиков пальцев всякий раз, когда ты садишься за стол и включаешь ноутбук. Тебе в принципе не нужно ничего из того, что может предложить этот мир, но это весело, это то, в чем ты хорош. Что еще тебе делать? Ты не знаешь, как описать свои отношения с окружающими. Они напоминают непотушенные сигареты: дымят, раздражают, а иногда превращаются в пожар, который никому не нужен. Ты представляешь себя одиноким супергероем с бессмысленным именем и идиотской предысторией, единственная суперспособность которого – делать вид, что все в порядке. Некоторым людям ты нравишься, нравится более захватывающая часть твоей работы. Они привлекают тебя к своим проектам, платят больше, приглашают выпить с ними в уродливых клубах, до отказа набитых отвратительными лысеющими мужчинами и красивыми женщинами. Ты не чувствуешь, что нарушаешь закон. Ты просто чувствуешь себя немного более живым. Ты идешь туда, раз за разом пытаясь выглядеть старше и серьезнее. У тебя всегда выходит паршиво. Алкоголь, поступающий в организм, заставляющий сердце биться чаще, голову кружиться, а разум блаженно тупеть, частично скрашивает время, но этого никогда не достаточно. Общая неловкость, слова невпопад и тело, которое все еще представляет собой груду углов и костей, слишком неуклюжую, чтобы найти себе место. Ты пытаешься держать лицо, смеешься вместе с ними, но твой смех теряется в шуме, твое лицо теряется в дыму и неоновом свете, и когда ты начинаешь трезветь, концепция терпимости происходящего соскальзывает, обнажая тупую усталость. Ты стараешься не прикусывать внутреннюю сторону щеки, как бы ни отвлекал вкус крови во рту. Алкоголя или травки никогда не бывает достаточно, чтобы ты потерял концентрацию. Еще одно проклятие одаренных: привычки, которые остаются после этих особых «программ», умирают с трудом. Ты не создан для лихой гангстерской жизни, для громкой музыки, надоедливых людей и назойливых женщин, на которых столько косметики, что она напоминает посмертную маску. Мелло бы это понравилось. Он бы чувствовал себя как дома, сидя на кожаном диване, занимая столько места, сколько может, просто потому что может, обсуждая дела и играя в бога, пока ты прячешься по углам, когда шум становится слишком громким. И это еще одна причина уйти. Ты бросаешь все, что напоминает тебе о Мелло: это становится инстинктом, привычкой. Это единственный известный тебе способ облегчить себе жизнь. Тебя не учили справляться с эмоциями, ты можешь решать сложные уравнения, взломать практически что угодно и свободно говорить на трех языках, но грустить тебе слишком трудно. Ты никогда не был слишком хорошо знаком со своим бессознательным, потому что это означало бы заботиться о том, кто ты есть, вместо того, чтобы пытаться заполнять пробелы тем, чего от тебя хотят другие люди. Наверное, это просто жизнь. Наверное, ты просто стал достаточно взрослым для этого. Ты не уверен, что сможешь собрать себя по кусочкам, поэтому просто ждешь, пока это произойдет само собой. Ты не играл с тех пор, как научился не морщиться от текилы. Твоя квартира представляет собой эксперимент по выживанию в экстремальных условиях прокрастинации. Пыль прилипла к полкам и столешнице, все пространство завалено банками из-под редбулла, запчастями от жестких дисков и сетевых карт, мелким мусором. Штукатурка на потолке мягкая и слегка влажная, потрескавшаяся от возраста и пожелтевшая от двухлетнего курения в квартире. По полу струятся перекрученные кабели, разветвляясь и собираясь кольцами в произвольных местах. Распотрошенный блок питания в окружении переполненной пепельницы, паяльника и разнокалиберных материнских плат на журнальном столике отбрасывает кривую тень. Отсвет мониторов окрашивает стены в тошнотворно-зеленый цвет. Время от времени ты признаешь, что это похоже на рецидив. Потом снова забиваешь. Стимуляторы помогают справиться с прокрастинацией, упорядочивают диссоциативность ощущений с реальностью. Твои руки могут двигаться, пальцы – нажимать на клавиши. Мозг может обрабатывать массивы данных без глубокого погружения. Это так далеко от осознанности, как только может быть, но в этом кроется спасение, механизм самозащиты. Это все процесс. Вещества – это бонус.Кто-то сказал бы, что это цена.Ты не сможешь сказать, когда в последний раз работал, будучи трезвым, но результат блестящий, а мысли и кошмары отступают туда, где их практически не видно, если не пытаться вглядываться в этот угол слишком пристально. Какое-то время это работает. Какое-то время все идет хорошо. Это наваливается на тебя, как приливная волна, ударяет в грудь, утаскивает под воду. Ты все равно встаешь каждый день, ты все еще можешь двигаться, дрожащими руками попеременно сжимать бутылку, мышь, сигарету. Тени – это не что иное, как воздух. Они безобидны. Они не убьют тебя, но все равно угрожают. За свою жизнь ты прочитал слишком много книг о реальных преступлениях. Настоящих дел. Ты посмотрел слишком много фильмов ужасов (отчетов о вскрытиях, съемок расследований) – это не то, о чем ты задумываешься, но это было; существует так много способов убить человека, и ты видел так много из них. Ты ощущаешь все увиденное так, как будто это случилось с тобой. Это не имеет никакого гребаного смысла. Темнота живая. У нее есть руки, и они вскрывают тебя каждый раз, когда ты закрываешь глаза, темнота вытягивает из тебя жилы. Это возникло из ниоткуда, и долгое время ты был уверен, что это была навязчивая больная мысль. Неправдоподобная и неважная. Ты был в бреду, параноидален и настолько глубоко сломлен. Это не казалось натяжкой. Ты начинаешь каждое утро проверять свой тост на наличие плесени, чаще оглядываешься через плечо. На первый взгляд кажется, что за тобой никто не следит, но так и должно быть. Так много твоих воспоминаний были размытыми, или исчезли, или закрашены густыми чернилами, что то, кем ты был, кем ты являешься, могло сформироваться только из оставшихся четких, основательных столпов. Было так трудно поверить, что что-то за пределами этих колонн реально. Ты знаешь вкус крови. Она вторгается в твои сны, колышет червей и личинок, пульсирующих в твоем животе. Когда кошмары особенно яркие, когда ты просыпаешься в поту и злишься в темноте, ты вспоминаешь этот вкус во рту. Тебе просто хочется знать, что реально, а что нет. Ты не можешь понять, где заканчивается сон и начинается кровать. Ты не можешь понять, где заканчиваешься ты и начинается некроз. Конечно, это должно быть то, что убивает тебя, выбрасывает на берег. Ты не считаешь, что существует необходимость что-то с этим делать. Все эти гребаные усилия. Скука. В сентябре запах дыма пробудил тебя из другой жизни. Из окна, выходящего на север, открывался вид на горящие горы. Даже глубокой ночью комнату заливал слабый розовый свет. Трудно было сосредоточиться на чем-то конкретном. Сезон прошел в тумане эмоций и желания оказаться где-то еще, месте, которого на самом деле не существует. Ты привык чувствовать себя копией самого себя, одержимой другой силой, незнакомой. Но по мере того, как жара сменялась осенней прохладой, а лесные пожары затихали, оставляя в воздухе незначительный намек на дым, что-то неуловимо изменилось. Все постепенно начинает казаться относительно нормальным, дом начинает казаться местом, куда можно вернуться. Когда ты бываешь там каждый день, ты не обращаешь внимания на скрипящие полы, трещины в стенах, на то, что дверь в ванную закрывается не до конца. Быть может потому, что это дом, и все его недостатки являются его неотъемлемой частью, но на самом деле потому что тебе на все наплевать. Ты неожиданно находишь в себе силы навести подобие порядка. Выгребаешь весь мусор, стряхиваешь и вытираешь пыль, меняешь петли на чертовой скрипучей двери, оттаскиваешь всю одежду в прачечную. Во власти все того же порыва проводишь полдня, раскорячившись под машиной, меняя масло и истертые тормозные колодки: когда ты только забрал ее, на одометре значилось три тысячи миль. Сейчас это число втрое больше. Ты думаешь, что, может быть, ты счастлив, как никогда. Все меняется в произвольное время непримечательного дня недели (спустя время ты будешь праздно задумываться над тем, что было бы, если бы этого не случилось). Ты хорошо помнишь этот момент. Ты закуриваешь новую сигарету, растягиваешься на стуле. Горизонты открыты, тебя ожидает всевозможная работа: счета кредитных карт, с которых можно незаметно срезать пару сотен баксов, банковские балансы, которые следует подправить в угоду всемирной справедливости, списки телефонных кодов, которые можно добыть для последующей продажи. Недавно ты написал программу, способную сломать систему закодированных паролей штаб-квартиры полиции штата, и время от времени тешишь себя мыслью потереть досье на всех попавшихся на наркотиках за последний год, кого только удастся найти. В сегодняшнем моральном климате (облачно, надвигается фашистская буря) это кажется как минимум честным. Окно чата оживает вспышкой в углу экрана, резкой трелью из нещадно фонящих колонок. Ты хорошо знаешь этот звук: это антипод апатии, сигнал к началу чего-то еще, возможно чуть более интересного пункта в ежедневном меню. Немного магии, выделенный канал с защищенным доступом. Ты не знаешь их имен и лиц, они понятия не имеют о твоих. Полная анонимность, исключительно деловой интерес – честная сделка в текущих условиях, равноценный обмен. Экран заполняет сообщение, мигающее, будто неоновая вывеска стрип-клуба. От арктического блеска экрана начинают слезиться глаза. Ты не убавляешь яркость из чистого противоречия; решаешь, что это освежает, как холодный душ. Хорошее начало. [10.25.08 11:25 pm] discothunder:wazzup bitch [10.25.08 11:25 pm] discothunder: how abt a little work, huh? Бинго. [10.15.08 11:29 pm] redmadmachine: dets? [10.15.08 11:36 pm] discothunder: erase all data abt some1 [10.15.08 11:36 pm] redmadmachine: ga [10.15.08 11:37 pm] discothunder: afaik some goombah wants to keep his affrs away from gumshoe iykwIm [10.15.08 11:37 pm] discothunder: btw 50k in cash [10.15.08 11:38 pm] redmadmachine: time frame? [10.15.08 11:38 pm] discothunder: asap [10.15.08 11:39 pm] redmadmachine: i’m in Архив с данными падает на почту спустя десять минут. Пара таблеток дезоксина, початая пачка Мальборо и ты действительно в деле. Это не сверхсложная задача. Половина кодов безопасности настолько дерьмовые, что тебе почти неловко пытаться их взломать. Эйфория обрывается в тот момент, когда ты доходишь до середины засекреченного архива ФБР. Если не знать, можно не обратить внимания; снимок расплывчатый и зернистый, пойман с неудачного ракурса внешней камеры видеонаблюдения. Но ты знаешь. Ты помнишь. Светлые волосы, эта идиотская стрижка. Линия челюсти, поворот головы. Искаженный недовольством рот. Ты так часто видел все это каждый чертов день, что не сможешь забыть, даже если очень сильно постараешься (ты стараешься последние три года, но поди ж ты). Блядь. Ты закрываешь ноутбук. Через десять секунд снова его открываешь. Теперь ты отчетливо понимаешь, что независимо от того, что ты делаешь или куда идешь, твои воспоминания съедят тебя заживо. Нью-йоркская мафия, Мэлс, серьезно? Какого черта. На самом деле ты не хочешь знать, не совсем. Но внутри тебя есть какая-то глубокая мазохистская жилка, которая все равно продолжает настаивать на информации. Ты чувствуешь, как по тебе ползают чьи-то руки. Стены внезапно кажутся живыми, извивающимися организмами, которые вот-вот разорвут тебя на части и сожрут. Пол шатается, и, хотя ты просто сидишь на месте, тебя тошнит. Ты не спишь двое суток. Первую часть времени вычищаешь всю информацию в сети, которую только возможно найти, вторую – ищешь все остальное. Пароли, явки, призрачные следы, которые могли бы дать тебе чуть больше контекста. Ты хочешь печатать, хочешь заполнить пустое пространство буквами, символами, правильным кодом, но чувствуешь себя таким же пустым, как экран, таким же изолированным, как курсор. Когда ты можешь признать, что работа выполнена – холодно, профессионально, вне контекста мыслей и эмоций, бушующих в твоей голове, ты сдаешься. Дым в твоих легких начинает казаться чем-то неприятным, и ты начинаешь чувствовать себя невыносимо голодным. Ты встаешь, и в животе у тебя все переворачивается; ты слышишь шум океана, пока идешь по коридору, твои шаги тихие и маленькие на заляпанном ковре. Все в порядке, говоришь ты себе; все в порядке. Он мог бы заниматься своими делами, а ты – своими, и вы бы не лезли друг другу в душу, и все было бы нормально. Вы не были проблемой друг друга. Больше нет. И все же. И все же, и все же, и все же. Все начинается с какой-то банальности, ничего не значащей мелочи. Это приходит в тот момент, когда таблетки перестает оказывать нужный эффект, когда даже текила становится скучной. Ты толкаешь облезлую деревянную дверь, и делаешь шаг в клубы дыма, растворенные в беспорядочном стробоскопическом свете. Люди вокруг одеты в самую ужасную беспорядочную одежду, двигаются самыми отчаянными, провокационными способами. Это Комптон. Наполовину осознанный выбор, на оставшиеся пятьдесят – желание встряхнуться, граничащее с безрассудством. Когда ищешь единственный успешный вариант из десяти тысяч возможных разочарований, сложнее всего убрать из уравнения свою покорность и силу воли. Найти способ, который позволит быть собой. Ты обречен быть собой. Остальное – дело времени. Сколько бы его ни потребовалось. Ты подходишь к бару. Заказываешь несколько шотов подряд. Большинство людей, которые смотрят в твою сторону, смотрят недолго. Это плюс; ты здесь не за этим. Минус в том, что ты сам не до конца понимаешь, зачем ты здесь. Между переглядками в неоновой духоте – словно эстафета от столика к столику –поймай взгляд, передай другому, ты замечаешь ее. Глаза темные, почти черные в окружающем полумраке. Греческий нос с изящным изъяном, идеально ровные зубы, светящиеся в ультрафиолете; вспышки движения и ловкие пальцы, когда она жестикулирует, когда говорит. Жирные пятна света падают на ее вычерченное лицо, как лучи сквозь тучи. Она продолжает говорить, не сводя с тебя глаз. Тебя всегда привлекали люди, которые были не в твоей лиге. Все это почти забавно, если рассуждать в каком-то извращенном смысле: в тебе есть установки. Понятия о чести. Те постулаты, на которых тебя взращивали, даже будучи не соответствующим контексту пережитком времен, никуда не делись; это не на войне в тебе открывается все плохое. Это происходит везде, где никто не знает, на что ты способен. Ты смотришь на танцпол, пока она смеется и двигается под музыку, открыто показывая, что у нее есть по части изгибов – развращенная животная грация, прекрасная и отталкивающая одновременно. Ты продолжаешь пить. Ты продолжаешь наблюдать ровно до того момента, пока она не заговаривает с кем-то из местных – безрассудно, весело – соглашаясь на «деньги вперед», на завышенную сумму, на второсортный товар и окоченевшие в ожидании пальцы. Пожалуй, это тот самый момент. Пожалуй, это многое говорит о тебе в контексте ситуации; однако вне зависимости от фактов или интерпретаций – это то, что происходит. – Не думаю, что тебе это нужно. – Не думала, что ты умеешь говорить, – она спотыкается и смеется в изгиб твоего плеча, это ощущение слегка дезориентирует, она вся – мягкость, влажное дыхание и мягкие губы между ключицей и воротником. О. Эта ночь обещает быть интересной. Ты усмехаешься. Ты перебираешь в голове аргументы, которые могли бы иметь вес. Зубы, впивающиеся тебе в яремную вену, определенно не помогают. Тебе стоит уйти. Слиться под благовидным предлогом. Ты ощущаешь эту необходимость физически, каждый нерв в твоем теле ноет и скрипит от напряжения. Но ты не можешь не чувствовать, что в этом что-то есть. Что-то завораживающее. Что-то гнилое. Как будто она смотрит сквозь тебя, видит все язвы на твоих жизненно важных органах. Видит черную дыру, которая находится где-то в районе твоей печени. В последнее время ты так много времени провел, прячась ото всех, что, если тебя увидят по-настоящему, это почти убьет тебя, почти выведет всю грязь и дерьмо на поверхность твоей кожи. Она зарывается пальцами в волосы на затылке и притягивает тебя ниже. Она целует тебя так, словно ждала этого всю жизнь. Ты чувствуешь перегиб ее талии под своими ладонями, ты чувствуешь горечь на языке. Краски возвращаются к миру, словно выкрученная до вырвиглазной картинки контрастность. Звук и цвет обрушиваются на тебя сверху, а вены превращаются в скоростные автомагистрали. Сознание штормит, тело бросает на скалы. На обратной стороне век разбивается волна. Алая-алая. Кто-нибудь когда-нибудь вообще отдает себе отчет, почему ему что-то нравится? Иногда, когда края смазаны, можно принять это за любовь. Ты ловишь какой-то обрывок мысли на этот счет, но быстро забываешь, о чем это было. Что-то о том, о чем ты никогда не будешь думать, потому что это портит веселье. А жизнь коротка. И ты многое пережил в своей жизни. Декорации сменяются задрипанным мотелем, чередой прикосновений и тихих, восторженных вздохов. Недели подавления и сексуального разочарования наконец-то вырываются на свободу. Все грани плывут; ты никогда не чувствовал себя так, как сейчас. Ты никогда не думал, что в принципе на это способен. Вся нерастраченная нежность, хранимая годами, просачивается наружу. Ты боготворишь ее срывающимся шепотом, невесомостью прикосновений, своим языком. Ее черные волосы разметались по подушке, на скулах проступает румянец. Она переплетает ваши пальцы, сжимая до треска в суставах. Она улыбается тебе так ярко, что освещает комнату. Она смотрит на тебя так, как никто никогда не смотрел. Время идет, и только крайности остаются неизменными. Вопрос идиотский по своей сути, но ты не можешь от него удержаться; это не имеет смысла, в контексте или без, это ничего не даст. Ты все равно спрашиваешь. – Джейн. А тебя? Прозаично. Имя уместное, как ее обезжиренная улыбка и пастельного оттенка свитер в комнатах мотеля четыре на четыре, среди полумесяцев кофейных пятен на прикроватных столиках, сколах желтой ванны и фрактальной плесени на потолке. Ты все понимаешь: ты принимаешь правила игры по наитию, даже если они не озвучены. – Джон. Хорошая шутка, не более. В твоей голове это звучало смешнее, чем есть на самом деле, но ты не намерен нарушать свое инкогнито ради разоблачения самозванца. Неоновая вывеска снаружи мотеля слабо светится сквозь занавески. Аритмичные удары с другой стороны двери вызывают сейсмическую активность. Радуга крошится на манер старого фарфора, осколки режут кожу, насыпаясь за воротник. Она улыбается, слегка лукаво и почти неловко, пожимает плечами. Ты поднимаешь руки в знак собственной капитуляции: тебе не нужны проблемы. Ты все понимаешь. Та старая пословица – будто бы все, что случилось в Вегасе, остается в Вегасе – она, как и все остальное в Вегасе, чистый обман. Ты далеко не в Вегасе, но в глобальном смысле это ничего не меняет. Чему сопротивляешься – остается. Ты находишь дорогу до ближайшей закусочной. Ты садишься за столик в полном одиночестве и заказываешь что-то, что гордо значится блюдом дня. Ты опускаешь голову на стол. Официантка приносит заказ, ставит перед тобой на стол и наливает кофе. Ты отстраненно думаешь о том, чтобы разбить себе голову, ударить себя в бедренную артерию ножом, который так небрежно лежит прямо перед твоим носом. Если ты закроешь глаза, то увидишь образы, нарисованные на внутренней стороне век. Если ты их не закроешь, то почувствуешь, как они стучат по твоему черепу изнутри. Ты медленно дышишь, борясь с головокружительной тошнотой. Тебе не привыкать к этому. Ты бы солгал, если бы сказал, что это никак тебя не трогает. Но нужно признать, что, как бы ни было неприятно сейчас, это причиняет гораздо меньше боли, чем в четырнадцать лет. Может, дело в возрасте, может, в чем-то еще. Это превращает всю воду в твоих легких в густой яд. Тебе хочется задохнуться сильнее, чем когда-либо прежде, тебе хочется оказаться в канаве за пределами межштатной автомагистрали, чтобы тебя нельзя было опознать, тебе хочется быть похороненным где-нибудь далеко, чтобы тебя никто и никогда не смог найти. Где бы ты ни был, ты не там, где надо. Ты начинаешь чувствовать что-то еще. Начинаешь думать, что внутри тебя что-то сломалось. Ты много раз пытался это исправить, и иногда ты остаешься целым достаточно долго, чтобы начать верить, что это может длиться вечно. Но всегда есть какая-то часть, которая ломается снова и снова. Ты начинаешь чувствовать себя как машина, которую нужно сдать на запчасти. Ты начинаешь чувствовать себя как сломанная кровать. Ты лежишь на кровати, смотришь в потолок и чувствуешь, как он отдаляется. Твой взгляд мечется туда-сюда, предметы кажутся то слишком большими, то слишком маленькими, то слишком далекими, то слишком близкими. Твои руки словно привязаны веревками. Ты чувствуешь себя очень комфортно, очень ясно, но в то же время почти под кайфом или пьяным. Так можно заснуть. И в то же время – ничего. Вода за окном шепчет и прилипает к стеклам. На кофейном столике стоит бутылка с амбиеном. Просто поразительно, сколько людей проводят всю свою жизнь там, где совсем не собирались оставаться надолго. Если бы ты был осторожнее... если бы ты вообще этого не делал. Если бы ничего из этого с тобой не случалось, если бы ты мог хоть немного контролировать волны, которые тебя топят– Возможно, твоя жизнь сложилась бы иначе. «Если ты дотронешься до этого» – сказала она тебе в какой-то момент того вечера. Ты не можешь вспомнить, как заканчивалось это предложение. «Если ты дотронешься до этого…» Предположительно, многоточие ожидалось. В любом случае, это не имеет никакого гребаного значения. Прошло уже достаточное количество времени, чтобы сформировать свой собственный вывод, проверить опытным путем. Под кислотой люди выглядят отвратительно. К ним не хочется прикасаться. Поначалу это даже способно развлечь; все вокруг превращается в подобие видеоигры. Обычные вещи становятся очень текстурными, на них интересно смотреть, к ним приятно прикасаться. Время от времени тебе кажется, что ты понимаешь всю систему мироустройства по щелчку; ты смог бы решить любую проблему, если бы обладал достаточным количеством власти над ситуацией. Правда заключается в том, что ты не владеешь ни ситуацией, ни собой, но притворяться приятно. Цвета кажутся более яркими, они значат больше, становятся отдельным языком, на котором тебе хочется научиться говорить без акцента. Вишнево-красный блестящий бок твоей детки говорит больше, ярче и осмысленнее, чем ты когда-либо был способен. Истертая поверхность стола и щелчки клавиш шепчут тебе секреты, о которых никто не в силах догадаться. Сумерки подкрадываются к тебе, поглощая последний оставшийся свет. Ты забираешься обратно на кровать, задаваясь вопросом, возможно ли точно определить момент, когда ты потерял контроль над всем, что есть в твоей жизни. Ничто не перестает двигаться, но, по крайней мере, если ты ляжешь, все закружится вокруг тебя. Неподвижная точка, вращающаяся вселенная. Ты перекатываешься на бок. День не начинается с будильника и не заканчивается телевизором. Корки на пересохших губах цепляются друг за друга. Ты жмуришься, резко втягиваешь носом воздух, череп изнутри обжигает мятным холодом кокаина. Пробуждение – попытка приглушить реальность, одна, вторая – немного текущих дел (ты переставляешь две строчки кода в произвольном порядке неопределенное количество минут) – четверть часа на царапающие глотку сухие слезы, пустой экран угнетает сильнее, чем что бы то ни было лишь могло бы себе представить – к пяти утра ты отрубаешься, лишь в половине случаев доходя до кровати. Самые ясные образы приходят, когда ты почти забываешь о них, они наступают тебе на пятки, пускают слюни из своих острых пастей и странных глаз. Кошмары приходят в виде метафор и лиц, обтянутых кожей, безликих убийц. Пара шотов текилы. Пара таблеток кодеина. Повторить. Время от времени ты возвращаешься к попыткам найти его снова; раз за разом терпишь унизительную неудачу. Ты не мазохист по своей природе, не совсем. Ты просто защищаешь себя от возможного отрицания в будущем. Ты ни хрена не можешь найти. Выбери самые ужасное событие в жизни и выставь его в самом мрачном свете. В конце концов ты достигнешь дна – точки, когда трагичнее уже некуда, и тебе самому станет смешно. Ты готов на что угодно только для того, чтобы из состояния замороженного полуфабриката перейти в разряд чего посвежее. Ты хочешь переродиться в кого-то, кто не испытывает этих болезненных навязчивых мыслей, в кого-то, кто находит подобные вещи ужасными, в кого-то, кто не хочет перерождаться. Прилив, волна, она растет с каждым днем. Ты просыпаешься и чувствуешь воду в своих легких, ощущаешь соль на языке. Ты постоянно чувствуешь себя в беде. Даже в собственной квартире, с телефоном на беззвучном режиме. Даже когда лежишь неподвижно и смотришь в стену. Кто-то должен бы нести за тебя ответственность. На это никогда не хватает сил. Ты вновь чувствуешь себя ребенком, прикованным к полу в каком-то гнилом подвале, с плесенью в сердце. Время от времени ты думаешь о Натали Вуд, о том, как она всю жизнь боялась утонуть, как она избегала воды любой ценой, только чтобы напиться и зайти в ту самую воду, которая вызывала у нее глубокое отвращение. Некоторые говорят, что это было убийство. Ты слишком хорошо знаешь о притяжении вещей, которые пугают. Ты превращаешься в живой вздох, в массу пропитанного болью дыхания, рубцовой ткани и крови. Временами тебе кажется, что твоя голова раскололась посреди тротуара (к сожалению, это не так). Ты не можешь найти себе никакого применения. Простыни царапают твои руки, и ты радуешься этому ощущению. Ты проводишь день, закутавшись в них, с похмельными видениями. Это подтаскивает тебя к краю и опускает твою голову под воду. Знает ли рыба разницу между реальностью и фантазией? Хочет ли рыба время от времени умереть? Важно ли рыбе, что она на самом деле жива? Знает ли она, что значит быть ужином? Чувствует ли она благодарность за то, что ее съедят, что ей наконец-то найдут применение? Бывают ночи, когда ты не можешь уснуть, потому что жалость, которую ты испытываешь, душит тебя, скапливается в груди и разрывает на части, а бывают ночи, когда ты не можешь мечтать ни о чем другом, кроме того, чтобы сломать эту концепцию, стать чем-то стоящим, кем-то значащим. Второй вариант неизменно хуже; ты раз за разом возвращаешься к началу, ходишь кругами. Осознаешь себя посреди влажных простыней с тяжелеющими веками, воспаленными глазами, не чувствуя кончиков пальцев, не чувствуя рук, теряя половину вдохов. Кодеин перестает держать окончательно. Из носа и глаз беспрестанно течет, одежда насквозь промокает от пота. По телу проносятся, сменяя друг друга, холодные и горячие волны, словно совсем рядом попеременно то открывают, то закрывают окна в винчестерскую зиму и засушливое калифорнийское лето. Ноги сводит судорогами так, что любое положение кажется невыносимым. Ты принимаешь это как знак (в последнее время все становится знаком), что ты разваливаешься на части. В этот день ты выкуриваешь целую пачку. Ты хрен знает где. В каком-то притоне. Ты даже не брал машину, заранее зная, к чему все это может привести (к чему оно так или иначе приведет в конечном итоге). В глубине души ты позволяешь себе надежду на лучшее, на собственную осознанность, но ты родился не вчера. В конце концов, что ты теряешь? Тебе, блядь, нечего терять. Все это читается с порога; в засранной узкой комнате с ободранными стенами, в омертвевших усмешках, выцарапанных на их помятых лицах. Раньше перед тем, как поведать свою историю, ты очищал совесть крепким алкоголем – так преступник подбавляет бензина в погребальный костер, чтобы уничтожить улики. В какой-то момент ты просто принимаешь, что можешь общаться только с такими людьми, которые пожимают плечами и считают, что задавать вопросы – слишком хлопотно. Алексу двадцать три. Он показывает тебе шрам на своей руке, который начинается от локтя и заканчивается у запястья. Он говорит, что это чуть не убило его, но друг помог ему вычистить рану, наложил швы; позаботился о том, чтобы не началась инфекция, и он выжил. Ты не думаешь, что переживешь нечто подобное. Так трудно распознать угрозу, но ты чувствуешь ее в своем нутре, она выворачивает и скручивает твою анатомию, разрушая тебя. Нет таких швов, которые могли бы исправить твои внутренности. Ты будешь таким всю свою жизнь, напуганным и никогда не нашедшим источник. Первые пару раз в подобных обстоятельствах ты вежливо отказывался; «какого хрена, конечно же нет», «спасибо, это не мое»; неизменная хорошая мина при плохой игре. Здесь твое легкое замешательство интерпретируют по-своему. – Да ладно тебе. Мы же не в Кенсингтоне, чувак. Что в переводе должно означать «чистый товар», «никакого фентанила», «устраивайся поудобнее, жди лучшей поездки в своей жизни». Если бы тебя могло волновать хоть что-то, что не зависит от дофамина, ты бы наверняка покраснел. Это будет означать нечто настолько близкое к смерти, что это пугает. Несмотря на все это, несмотря на то, что тебе говорили раньше – плевать; ты столько лет не можешь найти себе ни места, ни применения, так какого черта? Ты представляешь, каково это – воскреснуть. Выйти из пещеры, увидеть свет, ослепнуть. – Правая или левая? Остатков осознанности хватает аккурат на то, чтобы протянуть правую руку; не ведущую, похвалишь себя за это позже. Ты отводишь взгляд, задерживаешь дыхание на выдохе. Укол все равно ощущается. Сердцебиение – статический шум – тишина – голоса исчезают на мгновение, и ты можешь дышать, чувствовать, быть свободным, и это радует тебя так сильно, что ты решаешь навсегда остаться здесь, прямо здесь. Ты смотришь в потолок, и это похоже на все потолки, на которые ты смотрел, пока героин струится по твоим венам. И в этот момент все кажется идеальным, грань между грубостью и возвышенностью стирается. Щупальца отвратительной жизни, которой ты живешь, расслабляются и опускаются на землю. Это можно было бы сравнить с объятиями бога, если бы ты хоть на йоту в него верил; ты знаешь, кто верил, и для кого это сравнение показалось бы ироничным, но впервые это ничего для тебя не значит. Его больше нет. Кошмаров тоже. Только блаженная тишина. Пустота, которую ты приветствуешь всем сердцем. Тебя снова рвет до конца дня. Ты не утруждаешь себя душем или уборкой. Ты почти уверен, что не переживешь этот день. Руки трясутся, а колени подгибаются, ты не можешь даже стоять. Суставы выкручивает, каждый нерв в твоем теле скулит. Сегодня самый долгий день в году, хотя нынче все дни такие. Ты забираешься на кровать и бездумно смотришь, как медленно тускнеет дневной свет. Время от времени ты задаешься вопросом, почему ты так живешь. Возможно потому, что ты каждый день совершаешь ошибки. Мерный гул старого телевизора прокрадывается в твои и без того запутанные сны. Тьма снова тянется к тебе, ее пальцы проникают тебе в рот. Она пачкает твою кожу изнутри, чтобы любой, кто тебя разберет, увидел повреждения. Ты чувствуешь только вкус крови, только вкус пота и слюны, которые она проталкивает тебе в горло. Ты чувствуешь себя гнилым. Мотыльки прогрызли твою кожу, разрушили единственный барьер, который у тебя когда-либо был, и он... О, его зубы сверкают, глаза красные. Он смотрит и прикасается, доказывая, что он настоящий и находится перед тобой, а не мерцающая галлюцинация; он лжет тебе. Он лжет. Он раз за разом говорит, что сожалеет, что взял бы свои слова обратно, если бы мог, что поступил бы иначе, если бы мог, но не может, что любит тебя. Ты открываешь глаза. Ты один в постели. Тебе требуется мгновение, чтобы привыкнуть к своим ногам. Тебе требуется мгновение, чтобы понять, что тебе это приснилось. Ты делаешь глубокий вдох и смотришь на часы у кровати. Пять утра. Это всегда одно и то же время, одно и то же место между реальностью и кошмаром. Ты вырываешься из сна, и это похоже на то, чтобы тонуть в нефти. Ты всплываешь на поверхность, но твои легкие заполнены вязкой зловонной чернотой. Она липнет повсюду, струится по коже и пытается затянуть тебя обратно. Ты рыдаешь, ничего не видишь перед собой, края твоего сознания размыты. Ты проверяешь телефон, ноутбук, чаты и почту в поисках того, чего не может быть. Это никогда не помогает в моменте, этого никогда не достаточно. Это как бесконечный уроборос, и чем больше он съедает сам себя, тем голоднее становится. Связать точки между собой, убедить себя в нереальности произошедшего получается только к моменту, когда солнце уже начинает всходить и освещает часть ковра на полу Ты считаешь свои шрамы, останавливаешься, когда доходишь до двадцати. Ты считаешь свои ребра, вдавливая между ними кончики пальцев и наполовину всерьез думаешь о том, чтобы вырвать одно из них и ударить себя в горло. На тебя сразу наваливается прилив сил; он проходит достаточно быстро, и ты снова чувствуешь себя опустошенным. Этот вид насилия не соответствует эмоциям внутри, и катарсиса нет. Причины и ответы не имеют никакого значения. Ты начинаешь думать, что быть сломленным – это все, на что ты способен. У тебя нет проблем только с наличием проблем. Большую часть времени ты успешно притворяешься, что ничего этого не происходит, что ты нормальный во всех отношениях, что ты не измучен и не умираешь, но на самом деле… на самом деле. Из подтверждения давным-давно известной истины всегда можно извлечь свежую боль. Если что-то сломано внутри тебя, то так будет всегда. В последнее время ты так часто смотришь в зеркало, ковыряясь обкусанным ногтем в корнях десен, проверяя, сколько крови может вытечь изо рта. На следующую ночь тебе снится, что твои зубы лежат на столе напротив тебя, уже удаленные. Ты продолжаешь пытаться засунуть их обратно в десна, но путаешься. Клык на месте коренного зуба, и тебе не хватает места. В отчаянной попытке набрать в рот побольше воздуха ты давишься собственной кровью и на этот раз, очнувшись, убеждаешься, что умер. Для таких парней, как ты, не бывает хороших концов. На тебя надвигается еще одна долгая ночь. Такая, когда уши тянутся к любому звуку. Когда видишь больше с закрытыми глазами, чем с открытыми. Ночи, подобные этой, всегда наводят тебя на дурные мысли. Не «злые», а просто плохие; «в высшей степени идиотские» плохие. Градус тоски доходит до подросткового абсурда. Ты знаешь слишком много мест и тебя знают во слишком многих местах, чтобы оставаться трезвым хотя бы сутки. Дым прилипает к зубам, увлажняет легкие. Ты прямо за пределами большого города, где-то около Сан-Габриэл или Южной Пасадены, ты больше не уверен. Ты отключаешь свой разум, занимаясь тем, к чему привык. Комната, в которой ты находишься, погружена во тьму, и, хотя ты бывал во многих точно таких же чаще, чем тебе бы хотелось, ты впервые чувствуешь себя неловко. Взгляд утыкается в прокуренные занавески: неуместно плотные, как звездочки в матерных словах. Как будто никто не знает, что кроется за ними. Депрессивное место, депрессивные люди. Твой мозг в ловушке; зациклен по спирали. Настолько, что ты ненавидишь его, ненавидишь так сильно, что никак не можешь отпустить. Грызешь собственный хвост, пытаясь ощутить его вкус. Ты бы смотрел, как все горит, как пламя плавит твою плоть и кости, чтобы увидеть его, сделать это снова, сделать это снова. Он спас бы тебя от жизни, которой тебе приходится жить сейчас. Он мог бы спасти тебя от материальной реальности, да, но также и от ментальной тюрьмы, в которой ты расхаживаешь. Ты мог сбежать с ним, и с тех пор все было бы хорошо. – Эй, чувак, – чья-то ладонь тяжело опускается тебе на плечо, и ты возвращаешься к реальности. Тебе хочется одернуть руку, уйти от прикосновения, просто уйти отсюда нахрен. Ты ничего не делаешь. – Я в порядке, – ты чувствуешь уродливую гордость в твердости своего голоса и натянуто улыбаешься. Это не больше, чем призрак горя, эхо причиненного зла. Это не имеет никакого гребаного значения. Ты в состоянии это пережить.____
Тебя вряд ли можно назвать ветераном, но ты пережил войну. Твой почерк. Твоя походка. Твой пистолет. Все выдает твои тайны. Во всем, что ты делаешь, видна твоя рука. Твоя слава шагает впереди тебя. Дон решает эту проблему. Ты не знаешь, как; тебя не особо интересуют подробности. Главное, что на какое-то время концы ушли в воду, и ты мог переключиться. Другие вопросы, другие неотложные дела. В Лос-Анджелесе так же неспокойно, как было в Нью-Йорке. Это по-прежнему нихрена тебе не дает. Ты знаешь многое о том, как изобразить преданность: половина секрета заключается в том, чтобы верить в то, что делаешь, пока ты там. Пока перспектива не сменится, и ты не увидишь других вариантов. Клейкая лента отмечает форму тела на полу. Кровь окрашивает дерево. Жужжит муха. Ты отправился к главе этого места и разорвал его на куски только потому, что другого варианта не было; не нашлось цели, более подходящей для уничтожения. Ты сделал это лишь для того, чтобы призрачный вариант замаячил на горизонте. Но, несмотря на грязь и грех, по правде ты не испытываешь ни капли ненависти. Тебе почти жаль его. Он доверял тебе, он так хорошо к тебе относился. Большая ошибка. В твоих действиях нет гордыни или возмездия. Лишь тошнотворная удовлетворенность результатом, такая же, как когда ты находил решение особо сложной задачи много лет назад. Пока он тянется за пистолетом, можно продать партию «калашниковых». Ты бьешь его рукояткой по виску, ты делаешь три выстрела в упор. У него изначально не было ни единого шанса. Его глаза пустые и темные. Их затягивает мутной пленкой за несколько смехотворных десятков секунд; его тело еще даже не остыло. Это не первая смерть, которую ты видишь своими глазами, даже не первая, наступившая от твоих рук, но в каком-то смысле это все равно неправильно; это все еще тяжело. Ты прибережешь впадение в ступор на потом. Так будет практичнее. Всему, что ты сделаешь после этого, нет и не может быть прощения. И все же это вынужденная необходимость; так ты себя оправдываешь (у тебя почти получается). Ты не идиот. Твой IQ далеко уходит за пределы среднестатистического, и у тебя плюс-минус всегда есть туз в рукаве. Однако он нихрена не решает в середине шахматной партии. У тебя был план. Была стратегия. И все это лишь самооправдания в прошедшем времени. Дано: два противоборствующих синдиката в противоположных концах страны; руки, протянутые повсюду с обеих сторон; разные интересы, сталкивающиеся на пересечениях сфер влияния. Решение: определить сторону, способную приблизиться к твоей главной цели; принести голову одного босса к ногам другого; раскачать лодку, ждать цунами. Ответ: … Так или иначе, ты по уши в дерьме. В теории все выглядело кратно лучше: углы были сглажены, любые шероховатости не представляли серьезной проблемы. Фактически это просто какой-то нескончаемый пиздец. Эта организация, эти люди. Они так далеки от того, к чему ты успел привыкнуть в Нью-Йорке, что это невозможно облечь в слова. Там была идентичность; своего рода национализм. Фундаментом могли быть деньги, но продолжением служила преданность делу. У этих людей нет организованности, нет чести. Сплошной непрофессионализм. Они понятия не имеют об уважении; жалкое подобие субординации выстроено на страхе плюс жажде наживы. Это больше стая макак под кокаином, нежели структура. Ты начинаешь задумываться о том, насколько большую ошибку совершил. Род бесит тебя беспрестанно. Каждым словом невпопад (если бы он хоть в половине случаев понимал, о чем рассуждает с таким апломбом, но увы); каждым взрывом отвратительно громкого смеха, при котором его туша сотрясается так, что ты чувствуешь вибрацию на противоположном конце дивана; каждой попыткой не просто сунуть нос в твои дела, а влезть туда целиком и показать как надо. Ты уже встречал таких людей. Ты знаешь, кто по-настоящему принимает решения, а кто их формально согласовывает и делегирует исполнителям. Ты знаешь, что на самом деле он ни стоит ни гроша. Плохая новость в том, что диапазон действий здесь и сейчас сильно ограничен. Если ты убьешь его, все это сраное шапито моментально сложится, как карточный домик, и ты останешься ни с чем. Это не то, на что ты готов пойти, поэтому ты просто злишься. Злость – это хорошо. Злость придает сил. Это то, к чему ты привык. Снаружи темные тучи закрывают солнце, постепенно заслоняя собой все небо, и ты с ленивым восхищением наблюдаешь, как дождь начинает барабанить по оконным стеклам. Ты уже давно перестал полагаться на молитву, но однажды обнаруживаешь, что все равно ищешь Бога на оттаивающем скользком тротуаре, среди походки и лиц прохожих. Коричневое пальто, темно-серое пальто. Если бы ты нашел Его, то притянул бы к себе за ворот и сказал: «Послушай сюда». Бог, вероятно, поднял бы бровь и саркастично ответил: «И?». Мэтт никогда не верил ни в какого бога. Он был своим собственным созданием. Ты стараешься абстрагироваться от этого так далеко, как только возможно. Это не ответ и ни в коем случае не решение; но мысль не хочет умирать, она впивается в тебя жалами, прорастает корнями в твоем мозгу. Навязчивый внутренний голос то и дело нашептывает тебе то, что ты раз за разом отказываешься слышать. Как бы ты ни старался, однажды наступает момент, когда ты просто не видишь иного выхода. Ты один. Несколько людей бродят по коридорам, делают то, что обычно делают в соседних комнатах, патрулируют убежище. Но сейчас ты один, даже несмотря на то, что команда Рода окружает тебя, как стервятники, ожидающие мяса. Дело не в недоверии, но в нем. Они делают то, что ты говоришь, но надежность – это не то же самое. Командовать – это одно, а жить и видеть, как все разворачивается – совсем другое. Ты отдаешь приказы, да, но фактически выполняешь больше, чем каждый из них по отдельности и вместе взятый. Род откровенно заебал. Это не единичный акт, а непрерывный процесс. Он сует нос во все твои дела. Уделяет повышенное внимание ничего не значащим мелочам только для того, чтобы проебывать действительно важные вещи. Становится параноидальным и истеричным, когда стоило бы включить мозги и действовать холодно и аккуратно. Ты понимаешь причины, отчасти даже можешь их принять, но это все равно доводит тебя до белого каления раз за разом. Ситуация обостряется от недели к неделе и достигает пика, когда он начинает уже откровенно вставлять тебе палки в колеса – делать это открыто, ни капли не смущаясь. В других обстоятельствах его исполнения не значили бы нихрена – ты прекрасно знаешь, где чье место; собака лает, караван идет. Но ты устал каждый день метафорически мериться членами с этим придурком. Тебе бы не помешали уверенные руки, на которые можно положиться. Крепкий тыл, запасной план. Что-то, что помогло бы тебе дышать свободнее, чем на треть объема легких. Что-то, что позволило бы не лежать в темноте, по тридцать минут заставляя себя последовательно расслаблять перенапряженные мышцы. Ты умеешь терпеть боль; это не значит, что тебе она нравится. Тебе нужен кто-то, кто будет на твоей стороне. Между решением и действием проходит полтора месяца. В какой-то момент ты почти теряешь надежду его найти. И это по-прежнему только половина проблемы. Ты звонил ему дважды; первый раз пару недель назад, второй – сейчас. Плитка шоколада ломается под пальцами с сухим треском. Ты сильнее сжимаешь телефон свободной рукой, чтобы она не дрожала так отчаянно. В нынешних жестоких и примитивных условиях… если ты не можешь доверятьему, значит доверять больше некому. Это называется «ловля падающего ножа». Главное – поймать. Ты не ожидаешь, что на этот раз он ответит на звонок, но он отвечает. Он не произносит ни слова, но ты все равно говоришь, отчаянно пытаясь изменить его представление о тебе, отчаянно пытаясь исправить все, достучаться до того ребенка, который ходил за тобой по пятам, забирался к тебе в постель, когда ему снился плохой сон, и рассказывал, каким он надеется стать, когда вырастет. Ты бы хотел поговорить с ним и объяснить, что просто пытался его защитить, даже если у тебя это не очень хорошо получилось. Ты бы хотел, чтобы он почувствовал всю ту вину и злость, которые ты испытываешь по отношению к себе каждый день. Он вешает трубку. Ты бросаешь телефон через всю комнату и с размаху пинаешь стену. Закусываешь кулак, чтобы не заорать. Когда ты ушел, ты взял на себя всю вину. Но в то же время ты не веришь, что это было так. Это как две волны, которые сталкиваются и смешиваются. Ты – монстр и ты – жертва. Ты хочешь на время надеть чужую кожу. Ты хочешь, чтобы тебя оправдали. Ты до сих пор искренне уверен, что тащить его за собойтогдабыло бы проявлением доброты наоборот. У тебя слезятся глаза. Они налились кровью, покраснели, как персидский ковер на полу, как кровь человека, которого ты застрелил в упор несколько лет назад. Ты сползаешь по стене. Ищешь полупустую бутылку виски под кроватью на ощупь. Тебя не волнует, насколько сильно дрожат пальцы. Ты слишком далеко зашел, чтобы пасовать сейчас. Раньше ты никогда не сомневался, никогда не колебался, брал на себя ответственность с той же серьезностью, что и закаленные ветераны. Страх – это слабость, и он не исчезает без помощи, маскирующей его. Ты пьешь, слабо задыхаясь между большими глотками. Язык горит от жжения, но ты не останавливаешься. Ты делаешь слишком большой глоток и на секунду давишься, прикрывая рот рукой. Виски предательски врезается в заднюю стенку горла. Ты заходишься кашлем и роняешь бутылку на пол, стекло звенит. Ты не боишься, что она упадет и разобьется, тебе на это наплевать. Ты боишься, что вам обоим будет хуже из-за того, что вы знаете друг друга. Ты больше не должен беспокоиться о таких вещах, и ты не будешь. Если бы ты позволил себе, то не смог бы себя контролировать. Если до этого дойдет – это будет только твоя вина. Сейчас ты можешь делать все, что захочешь, но скоро Бог будет судить всех вас. Ты набираешь номер снова. Ты не боишься боли. Ты можешь терпеть боль. Боль – это просто способ тела сообщить тебе, что ты все еще жив. Это другое. Неизвестность. Возможности. Обнаженные уязвимости и нервные окончания. Его лицо спокойно, и он смотрит на тебя почти счастливым взглядом. Он мертв, и это кажется правильным. Тебе кажется, что ты знаешь, как он умер, где-то в глубине души, в глубине горла, но ты не можешь до конца осознать это. Как жаль, что твой прекрасный ум и дикое любопытство были так жестоко наказаны. Ты так далеко зашел. Ты чувствуешь себя опустошенным. Его глаза все еще открыты. Все еще зеленые. Ты почти ждешь, что они поменяют цвет, как осенние листья. Как жаль, что красота не защищает тело. Он был бы бессмертен. Ты ползешь к нему на коленях, раскаиваясь, рыдая. Ты кладешь голову ему на окровавленную грудь, проводишь пальцами по его ранам. Он мертв, он мертв, он мертв. Ты не можешь вернуть его. Ради чего все это было? Как будто он не значил так много. Как будто он просто еще одно несчастное, трагическое тело. Его кровь у тебя под ногтями, в волосах, на каждом сантиметре обнаженной кожи. Пробуждение выбивает весь воздух из твоих легких. Ты сворачиваешься калачиком на кровати, подтягивая колени к груди так сильно, как только можешь, как будто бы проявив достаточно воли ты смог вернуться в воды утробы. До того, как череда событий твоей жизни была запущена. До того, как ты впервые его увидел. До того, как тебя покинули кровь, дух, тело единственного человека в мире, который действительно мог понять тебя. Ты хочешь позвонить в этот колокол. Ты хочешь снова объединить континенты. Ты хочешь, чтобы все твои решения были распутаны и сделаны заново. На этот раз ты сделал бы все правильно. Если бы ты когда-нибудь снова увидел его, ты сделал бы все правильно. Ты больше не можешь ясно представить себе Мэтта, ты знаешь только тот набор эмоций, который вызывает у тебя его имя. Твои исповеди липнут к душе, как смола. Даже когда грязь высыхает и отваливается, остается пятно. Ты чувствуешь сердцебиение Ада под ногами.____
Утром ты едва можешь смотреть на себя в зеркало. Ты видишь темные круги под глазами цвета канализационной воды, бледную кожу почти без веснушек. Ты бреешься плоским лезвием, проводя металлом по яремной вене, наблюдая, как твой собственный пульс соблазнительно бьется под кожей. Ты пощипываешь крошечный порез под ухом и чертыхаешься сквозь сжатые зубы. Кровь падает в водоворот у слива, окрашивая его в розовый, а затем исчезает. Звук воды, бьющей по раковине, кажется чем-то зловещим. Ты можешь представить, как правильно пользоваться лезвием, разрезая глотку от уха до уха, но считаешь, что это сложнее, чем кажется в кино. Ты не уверен в характере причины, по которой ты этого еще не сделал – смелость или трусость, недостаток воображения или его избыток. Один из телефонов оживает в гнетущей тишине квартиры. Это даже не основной номер, ты не пользовался им несколько месяцев, и это настораживает. Ты с трудом находишь чертову Нокию среди бардака на журнальном столике. Слегка не успеваешь – звонок переходит на голосовую почту. Ты не доверяешь себе, но ты бы узнал этот голос из тысячи. – Ты? – на другом конце провода никого нет, но ты все равно слышишь свой шепот. У тебя нормально с критическим мышлением, спасибо. Ты перепил. Тебе это снится. У тебя наркотический приход. Смешивание алкоголя с таблетками в произвольных пропорциях догнало тебя и укусило за задницу. – Привет, – тихо говорит Мелло. – Я не знаю, где ты, – в его голосе слышится хрипотца, которую ты не узнаешь. – И я знаю, что прошло много времени, – продолжает он. – Но мне нужна одна-две услуги. – Ха, – выдыхаешь ты. – Кто бы сомневался, черт возьми. – Слушай, я все понимаю. Я бы никогда тебе не позвонил, если бы у меня был другой вариант. – Он не может объяснить, ты это чувствуешь; за текучестью формулировок явно кроется какое-то дерьмо. – У тебя есть навыки, прямые руки, все в этом роде. Мне просто не помешает кто-то, кому я мог бы доверять. Ну надо же. У тебя проблемы, а у меня нет. – Отвали, – ты не можешь сдержать вздоха и болезненного смешка. Даже если бы все это было реальным. Даже если бы он в самом деле тебе позвонил. Это не могло быть таким жалким. Хотя, черт подери, это определенно похоже на старого-доброго Мелло – все вопросы в рамках компетенций, немного драматизма, ни слова по делу. Самое худшее, самое злое во всем этом – это то, что он пришел к тебе за помощью, пришел унизить тебя со словами «ты лучший». Ты не уверен, что это такое – этот телефонный звонок. Тебе хочется думать, что он на самом деле сожалеет, что что-то можно починить или отстроить заново, и ты не будешь чувствовать себя так, будто это тебя убьет. Тем не менее, все это какая-то полнейшая херня. Как насчет «я зол, потому что думал о тебе каждый день, и я не уверен, что ты подумал обо мне хотя бы раз»? И только в тот момент, когда тебе что-то от меня понадобилось– Ты чувствуешь, как в твоей груди закипает уродливая эмоция, которую ты давно не испытывал, вызванная псевдо-авторитетом.Снисходительность. В «Уэмми» они называли это Гневом. Ты приходишь в себя через несколько часов, даже не осознавая, что заснул, но факт остается фактом: ты потерял три часа, и тяжесть в голове превратилась в низкое гудение в затылке, на полпути между пьяным и трезвым. Сраная Нокия вибрирует у тебя на груди. Ты мог бы сменить номер. Ты мог бы бросить свой телефон в реку, с обрыва, в лаву. Ты сбрасываешь звонок. Ты блокируешь номер, с которого он звонил. Ты отключаешь звук. Ты засовываешь телефон под матрас. Ты не хочешь с ним разговаривать. От одной мысли о том, чтобы услышать его голос, тебя тошнит. Та версия тебя, которая так сильно восхищалась им, теперь кажется тебе такой чужой, словно ты другой человек. В течение следующих трех дней твой телефон звонит в любое время суток. После этого он вообще не звонит. Ты проводишь несколько дней – возможно, недель, ты не уверен; уследить за временем становится сложно – курсируя от дилера к дилеру, от клуба к мотелю, от «хрен пойми где» до точки невозврата. Периодически ты обнаруживаешь себя в таких местах, о существовании которых даже не подозревал. Было время, когда ты утруждал себя изготовлением фальшивых удостоверений личности. Люди, которые снабжают тебя тем, что ты принимаешь сейчас, никогда бы не стали задавать вопросы. Им было бы плевать, даже если бы тебе было восемь лет. Ты забиваешь на работу. Перестаешь брать заказы, перестаешь отвечать на сообщения и звонки. С тобой невозможно связаться; ты недоступен по всем каналам, кроме очевидного. Перманентно пребывая под кайфом, двадцать четыре на семь купаясь в воспоминаниях, в которых большинство людей утонуло бы. В какой-то момент ты уже не уверен, хочешь ли ты сбежать или нырнуть глубже, захлебнуться в этом, остаться там навсегда. Иногда ты видишь его во сне. Посреди вашей комнаты, в коридорах перед классом, на полях за тренировочной площадкой в Винчестере. Это слишком маленькое место, чуждое вам обоим, взрослым и беспокойным, но Мелло сидит там, в окне, в простой черной футболке. Это не тот мальчик, которого ты когда-то знал. Это повзрослевшая версия Мелло, который сбежал в четырнадцать. Ты узнаешь его скорее интуитивно, чем по-настоящему, скорее догадываешься, чем узнаешь. Каждый раз, когда ты пытаешься позвать его, сон заканчивается или меняется. Он одновременно нигде и повсюду. Иногда ты чувствуешь себя одиноким. В большинстве случаев ты чувствуешь себя брошенной собакой. Одним из тех глупо преданных существ, которые обретают свое место в мавзолее, на вокзале или под табличкой «продается». Люди не особенно жалуют бродячих собак – каждый мечтает поиграть в спасителя, но никто не хочет забирать животных, которым действительно нужна помощь – так что для надежности ты кусаешь за руки всех, кто подходит слишком близко. В любом случае, старые раны все еще не затянулись. Это похоже на порез от бумаги – тонкий, глубокий и начинающий кровоточить заново, стоит только о нем забыть. Ты боишься остаться один, боишься темноты, боишься ложиться спать – налегаешь на стимуляторы, догоняешься чем посильнее и торчишь, пока не вырубит – в попытке сбежать от снов, от видений, в которых хтонический ужас граничит с реальностью, переплетается с обрывками воспоминаний, а смыслы и образы текут и меняются, мутируя и прорастая друг в друга. Ты начинаешь бояться, что в один прекрасный день один из этих снов не закончится, даже после того, как ты проснешься. Ты не помнишь, когда в последний раз был трезвым. Ты не особенно стремишься вспоминать. Комната вокруг тебя явно видывала лучшие времена. Это дом Остина, или Бобби, или Кинси – хрен его разберет, тебе в общем-то насрать – и это место в полном дерьме. Потолок, поврежденный водой, пожелтел, а обои начали отслаиваться. Пыль в воздухе плавает, как блестки, плотная и подсвеченная. На это приятно смотреть, но вдыхать эту херню кажется небезопасным для жизни. Вентиляционные отверстия пахнут так, будто в них завелась ядовитая плесень. Кажется, в ремонте нет необходимости. Трубы в потолке гудят, от вибрации штукатурка трескается и опадает тебе на колени, медленно планируя, как мокрый снег. Возможно, кто-то ремонтировал это дерьмо лет сорок назад, и это в лучшем случае. Никто не чинит такое дважды. Ты закидываешь ноги на спинку, растворяясь в диване. Обивка становится текучей, больше похожей на колышущиеся волны, чем на твердую мягкость. Ты будто посреди глубокого моря, пытаешься удержаться на волнах, но у тебя не получается. Если ты чувствуешь, что твое состояние вот-вот поправится, не ведись. Окружающие тебя вещи неисправны, скрипят так, будто вот-вот сломаются. Личности неразличимы. Это может быть дверь. Это может быть деревянный пол. Это может быть наклонная поверхность стола, или чей-то скрипучий кроссовок, или шипящий чайник. Это могут быть чьи-то голоса. Это может быть даже утечка газа, которая вот-вот успокоит тебя раз и навсегда… У тебя в кармане жужжит телефон. Ты тянешься за ним слишком медленно, мышцы напряжены, чтобы сдержать дрожь. Ты подносишь трубку к уху, прикрывая ладонью, чтобы заглушить окружающий шум. Обычно ты кишками чувствуешь неприятности задолго до их появления на горизонте, но в этот раз горизонт весь забит, закован в ледяную корку. Правда в том, что ты уже не так наблюдателен, как раньше. Это приятный побочный эффект от кокаина и героина. DXM и MDMA тоже помогают, особенно ночью, в сочетании с парой-тройкой шотов водки. Кто бы не хотел снизить свой IQ на пару десятков баллов? – Что. На том конце провода шумят помехи. Спустя секунду – отстраненный голос, стерильно-ровный тон. – Мэттью. Да вы, сука, издеваетесь. Ты откидываешься назад. Край дешевого деревянного журнального столика неестественно впивается в лопатки. Это тупая боль, которая должна заставить тебя выпрямиться, но ты этого не делаешь. – Это не мое имя, – цедишь ты сквозь зубы, дешевый пластик телефона скрипит под пальцами от силы давления. – Какого хера тебе надо? – Мелло не пытался с тобой связаться? Ты закрываешь глаза, делаешь медленный вдох, затем другой. Пробуя все оскорбления на размер, поскольку они мелькают в глубине век, зудят на кончике языка– Это может быть криком о помощи, а может быть наивностью. Ты не берешься судить. – С какой стати ему это делать? Свободной рукой ты щелкаешь по оранжевому бонгу позади себя, просто чтобы услышать звон толстого пластика. Он ниже по тону, чем звук трубки для крэка, и не так резок для ушей. Тихий вздох. Статический шум. – Я так понимаю, это означает «нет». Ты не ненавидишь Нира. Ты даже не испытываешь к нему настоящей неприязни, но ты действительно его не понимаешь, и в этом вся загвоздка, не так ли? Кто в состоянии выдержать все это? Боги, монстры. «Следующий Л». Это гонка на выживание. Они оба получают то, что хотят, а ты нахрен убираешься с этого пути. – Понимай как хочешь. К чему– Ты не заканчиваешь вопрос. На самом деле ты не хочешь знать. Нахуй все это. Уйти означало сложить с себя ответственность. За последние несколько лет у тебя было едва ли несколько месяцев, когда ты жил спокойно. Пытался устроить свой быт, пытался делать свою работу, пытался понять, как быть самим собой, но все равно раз за разом возвращался к самому началу. – Включи телевизор. Поговорим о нежелании знать ответ. Ты с трудом выпрямляешься, ощупью находишь пульт, листаешь каналы. До охренения скучные разговоры, словесная игра в кости посреди ничего, беспорядочный и бессмысленный поток новостей в умирающей вселенной– Подождите-ка. Срочный выпуск новостей с красной строкой по низу экрана. NBC, CBS, CNN, PBS – каждый новый канал вторит предыдущему; меняются только дикторы, картинка и огромные буквы остаются неизменными. Ты прищуриваешься, подаешься вперед, упираясь локтями в колени. Слова плывут, смысл проскальзывает мимо тебя, задевая сознание лишь по касательной. Ты ловишь себя на том, что читаешь одно и то же слово снова и снова. Сосредоточиться в нынешнем состоянии – задача со звездочкой. Рано или поздно тебе удается, и лучше бы ты этого не делал. Твой мозг похож на перепутанные кабели, сваленные в кучу на полу. Очень знакомая картина. Нир продолжает говорить, ведущая CNN продолжает говорить – полифония голосов в трубке и на фоне сливается воедино, превращаясь в однотонные помехи, бессмысленное жужжание. Информация – череда разрозненных кадров. Вспышки диапозитивов отпечатываются в глубине черепной коробки, отрывочно регистрируются на периферии. Президент найден мертвым в своем кабинете. Пустил себе пулю в висок. Одна из белых стен белого дома теперь точно нуждается в ремонте. Вице-президент воздерживается от комментариев, госсекретарь не воздерживается. Самоубийство связывают с шантажом. Зарегистрированный звонок со стороны неназванной преступной группировки несколькими днями ранее. Точки соединяются сами собой. – …если тебя это заинтересует. – Что? Ты даже не притворяешься, что слушал его все это время. Зачем? – SPK тоже понесло потери. Мне нужны люди с навыками, – короткая заминка. Он делает паузу, переходя к главному, подчеркивая свое предложение. – Ты один из лучших в своей области, поэтому… И это уже слишком много ударов, которые ты мог бы отбить изящно. – Ага, спасибо, неинтересно. Отвали. Ты захлопываешь телефон и отбрасываешь его подальше. Сжимаешь колени намокшими ладонями, зажав сигарету в зубах, и тихо усмехаешься – хриплый измученный звук, скорее выдох, чем хихиканье. Связки перенапряжены, а челюсть сводит. Зубы стучат автономно, впиваясь в фильтр. Ты качаешь головой, подтягивая одну ногу к груди. Что делать, если у вас сильно болит горло? Отвечает врач: нужно лечь на пол и всадить нож в грудину. В этом случае вы потеряете контроль над своими ощущениями. Ты не хочешь бороться со смятением, уверенностью, которая росла и расширялась так далеко за пределы твоего восприятия реальности так долго, что ты не можешь сказать, где кончаешься ты сам и начинается все остальное – ты откидываешь голову назад и закрываешь глаза. Потому что ты вообще ничего не можешь найти, потому что там с самого начала ничего не было. Это кажется неизбежным. Бороться с этим – все равно что бороться с бурной рекой. Это нарастает внутри тебя, это бежит, и плюется, и разбивается о камни, и наполняет твои легкие тяжелой горячей водой. Пытаться попасть в вену, когда ты уже под кайфом, слегка неудобно – мелкая моторика подводит, руки дрожат автономно – но результат того стоит. Пару секунд спустя ты видишь все вокруг размытыми мазками, и остальное уходит на задний план. Внутри струится тепло, мягко сжимаясь и двигаясь вперед и назад, кончики пальцев слегка покалывает. По крайней мере, ты больше ни о чем не думаешь. Какая-то твоя часть чувствует себя невероятно оторванной от реальности. Тебе требуется мгновение, чтобы понять, почему. Ты прищуриваешься, когда пол под тобой размывается. Угол движения полос меняется, как будто кто-то играет с ползунками контраста и резкости. Ты протягиваешь руку, пытаясь ухватиться хоть за что-то, вытягивая руку под странным углом, но восприятие глубины нарушено, а время не на твоей стороне. Это почти как внетелесный опыт, но почему-то хуже – в глубине души ты подозреваешь, что это может означать. Нерадивый дилер, не слишком чистый товар. Процентов на тридцать ошибка новичка, остальные – почти осознанный выбор. Ты функционально парализован, вялый, как дохлая рыба. У тебя раскалывается голова, мозг бьется о черепную коробку. Ты бы рассмеялся, если бы не дышал так медленно, что едва не теряешь сознание. Ты не понимаешь, почему до сих пор не отключился. Грани размыты. Ты словно застрял в подвешенном состоянии. Ты не можешь понять, что привязывает тебя к земле. Ты смотришь на нее сверху вниз. Голые ступни ничего не касаются. Воздух становится разреженным. Атмосфера истончается по мере того, как ты поднимаешься все выше и выше. Отчасти ты испытываешь тревогу, когда думаешь о том, что можешь упасть, но тут же понимаешь, что тебе все равно. Никто не учил тебя приземляться просто потому, что никому не будет дела, если ты упадешь. Ты всегда знал, что это риск. На самом деле ты всегда знал, что смерть от передоза невероятно вероятна. Ты просто принимаешь это. Ты почти уверен, что кто-то бьет тебя по щекам, но ты либо слишком оцепенел, либо слишком медлителен. Ты не реагируешь. В любом случае, покалывание от укола все еще ощущается сильнее, чем любое прикосновение. Ты с трудом открываешь глаза. Ты даже не заметил, что они были закрыты. Ты щуришься, пытаешься сконцентрироваться. Слишком шумно. Слишком ярко. Слишком размыто. Голова пульсирует. Череп сжимается, подавляя слабые воспоминания. Ты стискиваешь челюсти. От этого становится еще хуже, но, по крайней мере, здесь ты сам стреляешь себе в ногу. Иллюзия выбора еще никогда не была такой привлекательной. Кто-то наклоняется над тобой, пристально заглядывая в полуприкрытые глаза. Ты понятия не имеешь, кто это. По большому счету тебе наплевать. – Эй. Эй, чувак, – голос громкий, больно бьет по нервам, резонируя внутри черепа, пунктирно прерывая радиопомехи, забивающие уши. – Ты вообще дышишь, мать твою? Урок, усвоенный за несколько лет употребления: когда не знаешь, как ответить, лучше всего хмыкнуть и пожать плечами. Ощущения невероятно неприятные, что-то среднее между покалыванием и жжением, но ты терпишь, пытаешься прорваться через них. По краям зрения все сильнее проступает размытость. Какая-то несогласованная часть тебя цепляется за это, вгрызаясь в реальность зубами. Ты этого не хочешь. На самом деле ты хотел бы, чтобы тебя просто оставили в покое. У тебя было почти четырнадцать лет, чтобы научиться делать равнодушное лицо в любой возможной ситуации. Пять из них на то, чтобы планомерно довести ситуацию до абсурда. Уйти своей дорогой было бы логичным завершением – типа, сделать это на своих условиях, элегантно и все такое. Не слишком важно будет ли это смерть на скорости ста двадцати миль в час в уличной гонке или передоз от героина с примесью карфентанила. Настоящее гораздо легче переносить, когда знаешь будущее. На закате твоя жизнь – не более чем сюжет. Если тебе не нравится, куда все идет – просто измени его. Перепиши, как часть нерабочего кода. Чтобы отредактировать что-то – сотри это и сформулируй заново, пока не будешь удовлетворен результатом. Разумеется, в реальности все немного сложнее, чем в теории, но принцип тот же. Главное – никому не позволять ставить под сомнение верность своей редактуры. К сожалению кто-то всегда думает, что знает лучше. Все могло бы быть хорошо, но кто-то из этих ублюдков забеспокоился и вколол тебе Налоксон. Спасибо, блядь, большое. Ты должен бы испытывать благодарность, но все что ты чувствуешь – усталое раздражение. Чья-то совесть чиста, хорошо для него. Твоя реальность заключается в том, что тебе снова нужно что-то делать с тем, во что превратилась твоя жизнь. Ты так устал от этого, что даже не смешно. Раньше у тебя было множество планов. Планы, спрятанные под продавленным матрасом в Винчестере (план побега). Планы, спрятанные среди комментариев в коротком файле .cpp, который ты написал пару лет назад (революция в криптографии). Планы, украшающие разорванную изнутри коробку из-под «Мальборо» (выброшенную в мусорный бак где-то между Филли и Кали – нарушенное обещание). Однако тебе всегда было проще следовать чужим планам. Заранее продуманным. Безошибочным. Годы своей жизни ты провел в погоне за дымом либо от него. Бессонные ночи, украденные мгновения. Ты осознаешь, что гонялся за Мелло так же сильно, как бежал от всего, что вас связывало. И с этим не так-то просто смириться. На данный момент у тебя нет никаких планов (все планы, которые у тебя были, разрушены временем либо сопутствующим ущербом). Ты нашариваешь в кармане четвертак. Это просто смешно, и тем не менее. Ты загадываешь значение, подкидываешь монетку. Она тяжело приземляется в открытую ладонь. Вероятно ты ничего не теряешь. Тебе особо нечего терять. Сейчас октябрьское утро четверга. Ты опаздываешь, но не торопишься. Ты находишь время, чтобы впервые за пару месяцев полить свое единственное растение в горшке, осторожно направляя воду к корням. Серый, сморщенный лист падает на ковер. Стебель тонкий и хрупкий, склоняется к окну, тянется к слабому лучу света. У него нет никаких шансов. Ты должен выбросить это. Ты должен передумать, перезвонить ему и отказаться, пока еще можешь. Но ты и этого не делаешь. И хотя ты не возвращаешься в то место, откуда ушел, ты все равно чувствуешь себя так, будто возвращаешься. Тебе кажется, что ты проходишь полный круг, навсегда изменившись в конце пути, заново становящимся началом; ты наступаешь на пятки самому себе из глубокой юности, став мудрее (возможно), старше (немного), основательно потрепанным и покрытым синяками. Твоя детская версия умоляет тебя оставить ее позади, забрать с собой все изменения и отрезать ее навсегда. У твоей детской версии шрамы на запястьях и лодыжках, синяки на ребрах. У нее спутанные волосы, тени под глазами, размером с Айову и жалкий нуждающийся взгляд. Ты ненавидишь ее. Ты немного жалеешь, что не принял душ. Ты немного жалеешь, что не убил себя, когда у тебя была такая возможность. Ты ненадолго задумываешься о том, чтобы убить себя прямо здесь. Он бы нашел твое тело, и на этом все бы закончилось. Он добился бы своего. Ты не испытываешь ни чувства мести, ни чувства справедливости. Ты все еще полон замешательства, полон гнева. Ты нервничаешь. Это самая яркая эмоция. Твои ладони вспотели, твое сердце бешено колотится, ты думаешь о том, чтобы вывернуть руль так сильно, как только можешь, и десять раз перевернуть свою машину на дороге. Ты думаешь, что было бы лучше, если бы твоя трагедия закончилась сейчас. Ты по колено в обиде. Хотел бы причинить боль. Хотел бы направить нож в своем сердце на кого-то другого. На мгновение ты думаешь, что он не заслуживает того, чтобы видеть тебя после всего этого времени. Если ему просто нужна твоя помощь. Если он на самом деле не сожалеет. Если это уловка, чтобы снова заманить тебя в свои когти и вырвать тебе сердце. Ты мчишься по ночной улице, мимо оранжевых и синих огней, мимо машин, полных людей, полных их собственных жизней, полных их собственных вечеринок жалости, и задаешься вопросом какого хрена ты вообще делаешь. Не выводи себя из себя, черт возьми. Ты встряхиваешься, слегка сбавляешь скорость. Ты можешь распознать паранойю, тревогу, повышенную бдительность. Ты не хочешь оглядываться через плечо всю свою жизнь. Это снова и снова ломает тебя. Принуждение никуда не делось, но это не то же самое принуждение, которое заставляло тебя опустошать себя, не отказывать себе ни в чем, пока сгибы локтей не чернели от синяков, пока кости не проступали сквозь кожу, пока тебя не соединяла одна лишь рубцовая ткань. Это, черт возьми, не прокатит. Ты отбрасываешь это. Ты устал от этого. Ты устал от воспоминаний и от того, что приходится с ними бороться. Ты снова закуривашь и сжимаешь руль изо всех сил. Твои руки дрожат изнутри. Ты паркуешься. Вытаскиваешь ключ из замка зажигания – это требует больше усилий, чем следовало бы. Мелкая моторика подводит тебя. Ты позволяешь себе несколько минут тишины в темноте салона – по большей части на поиск причин выйти из машины (ты не уверен, что у тебя они есть). Трудно не увидеть Мелло периферийным зрением, каким бы зернистым оно ни было. Та же идиотская стрижка. Та же вычурная одежда, что на снимках годовалой давности, что ты удалил по заказу. Искаженные черты лица освещены мутным золотом уличного фонаря. Ты каждый день просыпался рядом с ним. Ты рассказывал ему все секреты, которые у тебя только были, и нет, ты не можешь придумать ни единого слова, чтобы сказать в его сторону прямо сейчас. Ты сглатываешь. Ты не отступишься. Это буквально самый поганый придорожный бар на окраине города. Такое место, где все в порядке, пока ты смотришь прямо и не приносишь проблем, пока сам не ввязываешься в драку. Неочевидный выбор, но в каком-то смысле правильный. Достаточно далеко и уединенно, чтобы скрыться от лишних глаз; достаточно многолюдно, чтобы всем окружающим было на тебя плевать. Дверь скрипит. Половицы прилипают к подошвам ботинок. Ты не знаешь, насколько это ощущение реально, а насколько продиктовано желанием развернуться и сбежать к чертовой матери. Воздух спертый, тяжелый, пропитан алкогольными парами, кислым потом, сигаретным дымом. Нормально ощущать себя здесь; странно осознавать его посреди всего этого. Ты видишь его издалека – сложно не заметить – он настолько не вписывается в окружающую концепцию, что это практически смешно. Он прекрасен, и тебе больно видеть его. Его бы хотелось поместить в янтарь и прикрепить к приборной панели. Движения размазаны, разрознены. Ты считаешь шаги, чтобы на чем-то сосредоточиться – семь от двери, пятнадцать до столика. Ты не до конца веришь в происходящее; полторы минуты тому назад ты был уверен, что готов к этому.Ты нихрена не готов. Ты скользишь на жесткое дерево скамьи. Садишься напротив. – Привет, – интонация теряется, мерцая между твердостью и вопросом, связки подводят; ты не знаешь, насколько это заметно, но надеешься, что не слишком. Он смотрит на тебя в упор, улыбается – открыто, обескураживающе – обнажая ряд ровных белых зубов, и ты на секунду думаешь, что он, возможно, пришел, чтобы вонзить эти зубы тебе в глотку. Это почти вызывает ностальгию. Тоску по временам, когда все обиды были глубоко погребены и полностью предсказуемы. Ты опускаешь голову, как собака. Ты не знаешь, что сказать, но ты остаешься сильным на своем пути. Одержимость не отпустила тебя. Он молчит с минуту. Потом произносит твое имя.Твое настоящее имя.Ты замираешь. Он извиняется, и от этих слов во рту остается металлический привкус. Почувствуй тепло света в конце туннеля. Поверь, что это был не поезд. Ты хочешь поцеловать его взасос. Ты хочешь выцарапать ему глаза. Он говорит, что скучал по тебе. Он жалеет, что не смог как следует попрощаться. Ты много для него значишь. Это звучит неправильно, полутона размываются, интонация фальшивит на поворотах. Это вымученно, почти искусственно. Его жесты сдержанные, пластмассовые, его слова слишком осторожные. Как будто он опасается и заранее сглаживает углы. Как будто он забыл целый язык, на котором вы когда-то говорили. Это сомнительное двуязычие раздражает сильнее, чем должно бы. Ты выдыхаешь сквозь зубы. Мысли должны выражаться в цифрах и уравнениях. Ты не увлекаешься семантикой, никогда не был силен в красноречии. По крайней мере, в математике есть последовательность. Язык должен оставаться прерогативой тех, кто достаточно смел, чтобы не манипулировать им. И это не тот случай. Между вами то самое пресловутое напряжение и куча слишком явных недосказанностей. Между вами все так сложно, что слов не подобрать даже при должном усилии. – Чем ты занимаешься в последнее время? – это половина ответа на твой вопрос; на оставшуюся половину вызов. Старое обескураживающее чувство – чувство непонимания ничьих мотивов, или того, что они говорят, или какой-либо связи между чем-либо и ничем – просачивается в тебя сквозь трещины и сколы.От каких вещей Мелло отказался, чтобы получить их обратно от тебя?Ты чувствуешь, почти уверен, что некоторые из них имели место быть. Особенно глядя на то, как он смотрит на тебя сейчас. Вы говорите о всякой чепухе. О чем-то, что связано с прошедшим временем, но ничего не раскрывает. Ты тоже умеешь быть упрямым. Ты все еще ждешь, когда, наконец, он перейдет к сути. Люди эгоистичны и сосредоточены на себе. Он не исключение. Быть может, именно поэтому ты всю дорогу так снисходительно относился к человеческому поведению. В конечном итоге он рассказывает. Говорит долго и подробно, глубоко заглядывая тебе в глаза. Улыбается в конце своего монолога, изображая бантик на огромном пакете со своим предложением (это даже почти не звучит как мольба). Дешевые трюки. Ты морщишься, качая головой, слишком разочарованный, чтобы злиться. Зачем все это, блядь, так? Почему не по одной полосе за раз? Ты закуриваешь сигарету. Дымка приятно окутывает края зрения. Ты прищуриваешь глаза, наблюдая за происходящим без всякого выражения. Внимательно слушаешь все, что он пытается тебе сказать. Учтиво делаешь вид, что не понимаешь, что за красивой подарочной упаковкой скрывается сплошное пылающее дерьмо. Это горько, тошнотворно и почти смешно. Настолько, что ты не можешь сдержать улыбку, достаточно широкую, чтобы он увидел твои клыки, когда посмотрит на тебя в ответ. Ты уже достаточно взрослый, чтобы быть мудаком. Время и потери, верно? Ты молчишь некоторое время. Делаешь жест – парой пальцев с зажатой между ними сигаретой между вами. – Почему? Мелло выглядит раздраженным этим вопросом, но ты видишь, что он прекрасно понимает, что ты имеешь в виду. Смысл прозрачен, как кристаллический мет. – Почему что? Он думает, что он хороший лжец. Он всегда был лжецом. Хорошим – никогда. Но неизбывно жестоким. На мгновение ты чувствуешь удовлетворение. Ты решил половину проблемы. Ты все понял. Это чувство проходит так же быстро, как и пришло. Ты прочищаешь горло. Ты что-то говоришь, хотя и не понимаешь, что именно, даже когда слова слетают с твоих губ. В идеальном мире, правильной версии событий это означало бы «все было так хорошо так долго где-то в прошлой жизни, и если я начну объяснять сейчас, я не думаю, что смогу остановиться, и я не могу поверить, что ты ненавидишь меня настолько сильно, чтобы открыть эту дверь моими руками». Но реальный мир не идеален. Люди не идеальны. Это всегда сплошные переменные и ни единой константы. Сломанные последовательности, череда упущенных возможностей. Дело не в том, чего ты заслуживаешь, а в том, сколько ты можешь выдержать,сколько ты сможешь выдержать, прежде чем все твои кости сломаются.____
Ничто так не унижает, как отсроченное осознание того, что уже слишком поздно. Ты не знаешь, чего ожидал. На самом деле чего угодно, только не этого. Смесь вины и тревоги пробегает по твоему позвоночнику, а затем опускается в живот. Дрожь усиливается, ползет по его телу, твои беспокойные ноги проникают в сердце. Тебя тошнит. Тебе кажется, что ты ступил в зыбучие пески. Ты давно познал страх и всегда знал, куда его деть, когда он бурлил: сито из насилия, через которое просачивалось только выживание. Но сейчас ты даже не чувствуешь, что находишься в своем теле. Ты не можешь на него смотреть. Ты не в своей тарелке, тебе неврастенически некомфортно; ты не хочешь проебывать это, как проебывал все остальное в последнее время, и выхода нет. В имени есть сила. Он также помнит твое, ты знаешь. У тебя неизлечимая ностальгия. Смотреть на него – все равно что смотреть на ветряную мельницу, покрытую мхом, или на замшелую стену. Золото осыпалось, волосы потемнели, а веснушки выцвели. Перед тобой просто человек. С улыбкой, с акцентом, который можно назвать как приемлемым, так и нарочитым – его легкое лондонское произношение сменилось заметным калифорнийским выговором. Но это не самое интересное. Ты замечаешь нездоровую бледность, впалые щеки, круги под глазами. Беглый взгляд на промежуточные годы жизни Мэтта говорит тебе то, на что ты не рассчитывал, то, чего ты, вероятно, не хотел бы знать. Он – кожа, кости, кровь, желчь и олицетворение потери контроля. Человек, само существование которого напоминает крик о помощи. Все его грехи выставлены перед тобой. Ты подумываешь о том, чтобы застрелиться, или застрелить его, или всех, кто находится в этом чертовом баре – залить это место кровью и яростью, которая так безупречно течет по твоим венам. Или, может быть, ты трахнешь его на столе, выпустишь все из себя, а потом повесишься на собственных шнурках. Тебе хочется увидеть его улыбку. Тебе хочется увидеть его в ярости. Это парень, за которого ты умрешь, и он сидит перед тобой, выглядя так, будто ему место на столе коронера. Ты удивляешься, как вообще мог бояться его потерять. Кажется неправильным просто сказать что-то вроде: «ну, как ты?» Но это все равно выходит. Он слабо улыбается, один уголок его рта приподнимается немного выше другого. Скрещивает руки на груди, одергивая слишком свободные рукава. Смотрит на тебя с отсутствующим выражением лица. Уклончивые формулировки, отрывочная жестикуляция. Почти что светская беседа – обо всем сразу, ни о чем конкретном. Он курит одну за другой почти без перерыва – тебе хочется списать это на то, что он тоже нервничает, но ты не до конца в этом уверен. Ты хочешь разрушить его самообладание, прорваться сквозь барьер его целостности и подчинять его до тех пор, пока все прошедшие годы не откатятся к началу, пока все, что было между вами, не вернется на круги своя. На самом деле Мэтт никогда не был переменной, которую хоть кто-то мог контролировать по-настоящему. Даже ты. Раньше ты цеплялся за иллюзию контроля над ним. Ты гордился тем, что он, будучи настолько удивительным и самобытным, всегда приходил по первому твоему зову. Будь ты добрее, ты пожелал бы, чтобы это так и осталось в прошлом. Но тебе это нужно, ты хочешь вернуть это здесь, сейчас, и без всех возможных сопутствующих потерь. Ты рассказываешь ему все. Ну, почти. На самом деле – большую часть. Основную часть, если быть совсем честным. Пара лирических отступлений, расплывчатые дефиниции, немного сухих фактов. Главное – все правильно рассказать. Он слушает внимательно – не перебивает, не задает вопросов. Ты почти видишь, как за движением зрачков крутятся заржавевшие шестеренки. В какой-то момент ты почти веришь, что тебе удалось его убедить. Ты заканчиваешь говорить. Он не выглядит особенно впечатленным. Наступает долгая минута молчания. Ни один из вас не говорит и даже не двигается, а воздух вокруг густой и тяжелый. – Послушай, насчет того, как– – Нет, – он обрывает тебя на полуслове, избегая зрительного контакта. Это будто бы совершенно другой человек. Не полностью чужой, не совсем. Но ты уже не знаешь его так хорошо. Ты больше не можешь его просчитать. И это некомфортно настолько, что почти пугает, почти возвращает тебя к прежней паранойе. Вы – двое взрослых незнакомцев. Он смотрит на тебя в упор. Произносит то, к чему ты не был готов, даже если оно все это время лежало на поверхности. – Почему? У тебя так перехватывает дыхание, что кажется, будто у тебя смещаются кости. Ты не можешь ответить на этот вопрос. Не можешь. – Почему что? Что ты можешь сказать? Я любил тебя. Я пытался спасти тебя от того, чем мне приходится жить прямо сейчас. Я боялся, что ты слишком слаб для моего стиля жизни. Что из этого действительно стоило бы произносить вслух? Молчание – золото, особенно если правильного ответа нет. – Ну, рад был повидаться, – говорит он, когда вы вдвоем выходите из бара. Как будто все это ничего не значит. Его слова падают в мертвой тишине, вокруг слышен только шелест листьев и шаги. Вас окружает поздняя осень, и совсем скоро она сменится зимой. Это даже не четкое «нет», на самом деле это что-то на грани «да пошел ты». Время безвозвратно упущено, и ты не в состоянии этого изменить. Облако дымки размывает края его худых плеч. Небо серое. Отдаленный городской пейзаж скрыт за стеной тумана, в нем плавают только квадраты приглушенного желтого света окон и отблески фонарей. Ты подходишь к нему вплотную, и он смотрит на тебя все теми же старыми глазами, как будто из треснувшего стекла. Этот цвет отличается от того, когда ты знал его, но все равно болезненно знаком. Незначительная деталь, маленький признак нарушенного личного пространства, а он все равно зачем-то будто цепляется за это. То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно. Ты делаешь еще шаг; половина движения – ты держишь его лицо в своих руках, и он не отстраняется (он не отталкивает тебя). Он дышит тяжелее, быстрее, его тело на грани движения, как будто что-то быстрое и почти яростное гудит под его кожей, как будто он вот-вот взорвется. То, что ты делаешь, неправильно на очень многих уровнях, но очень приятно. Это отчасти возвращение к истокам, нечто потерянное, но вновь обретенное. Шрапнель в сердце, которую ни один врач не смог удалить. На мгновение ты чувствуешь себя цельным. Прямой удар в челюсть выбивает тебя в реальность. Боль высаживает весь воздух из легких, резонирует тяжелой вибрацией глубоко в затылке. Ты не ожидал этого, не был к этому готов. Ты теряешь точку опоры, прежде чем успеваешь ответить на автомате; ты едва замахиваешься в ответ, когда он врезается в тебя со всей силой, валит на землю. Ты чувствуешь, как твой позвоночник тяжело ударяется о мокрый асфальт. Звон в ушах заглушает все звуки вокруг. Между сменой плоскостей ты успеваешь удивиться, искренне, и это почти граничит с восхищением. Ты всегда горел ярко, взрываясь на ровном месте, пылая яростью; Мэтт всегда злился холодно. Ледяное молчание на протяжении часов, дней, недель – без объявления войны, без активной конфронтации. Ты никогда не видел его таким; ты даже не предполагал, что в нем это есть. Он дерется, как бешеная собака, сорвавшаяся с цепи. Ты смеешься сквозь кровь на зубах, с трудом отрываешь голову от земли, и он бьет тебя снова. Он тяжело дышит, шум вдохов и выдохов едва слышен за тяжелым гулом в ушах. Ты почти ждешь следующего удара – секунду, две. десять. Ничего не происходит. Ты открываешь глаза. Он целует тебя так, словно вы на войне, столкновение потрескавшихся губ и тупых зубов, неловкое, неудобное и немного болезненное. Ты впиваешься ногтями ему в шею; это должно быть больно, ты знаешь. Он шипит сквозь зубы, но не отстраняется. У него вкус сигарет и желания, утешения, на которое ты даже не надеялся. «Ты просил о помощи, и я пришел помочь». Губы снова соединяются, но уже мягче, нежнее. Вы скользите в другие роли. Он дышит медленно и глубоко, затем поднимается на ноги. Протягивает тебе руку. Возможно это что-то да значит. Ты не берешься загадывать теперь. Это тишина, бессловесная, но не враждебная; каждый просто думает о своем. Это прокуренный салон его винтажного Камаро. Это номер отеля, в котором ты останавливаешься время от времени – нейтральная территория и выдроченный персонал, приученный молчать и улыбаться. Это полумрак комнаты с наполовину сдвинутыми шторами, звук дыхания и ни единого слова между точками. Его лицо разделяется на свет и тень. Сцена с картины Хоппера. Больше натюрморта, чем реальной жизни. Снаружи городские огни меланхолично мигают азбукой Морзе. Машины подают отрывочные звуковые сигналы в режиме диалога. Ты отсроченно наблюдаешь, как тени скользят по потолку. Все тело гудит, кровь пульсирует в глубине вен, легкие расширяются с каждым вдохом. Он достаточно близко, чтобы пересчитать его веснушки, почувствовать его запах. Он не прикасается к тебе, поэтому ты прикасаешься к нему, и когда он не отстраняется, ты точно знаешь, что это значит. Ты занимаешь свое место с максимальной легкостью. Ты хочешь его, срочно, с той же тоской и огнем, что раньше – несмотря на все время, которое вы потеряли за последние пять лет. Ты снова целуешь его, злой, голодный и умирающий от желания. Ты целуешь его так, словно никогда раньше не целовался, вонзаясь острыми зубами и толстым языком в его рот, облизывая его горло, словно можешь забраться в его рот целиком. Ты не можешь им насытиться. Все те ночи без него были вне времени. Его руки находят твою грудь и толкают, но не изо всех сил, и он не сопротивляется, когда ты не отстраняешься, когда ты продолжаешь. – Отвернись, – говорит он едва слышно, снимая рубашку. Разумеется, ты этого не делаешь. Веснушки покрывают его щеки и нос, как негативное звездное небо. Созвездия спускаются по его шее, по груди, достигают плеч и исчезают на руках и животе. Его кожа белая, как холст, ожидающий покраски – толстые и тонкие шрамы на руках от порезов и уколов подсвечены лунным светом. Ты замираешь на долю секунды, ничего не говоришь; взгляд прикован к бледным и ярким точкам, желтеющим синякам на сгибах локтей. – Не задавай вопросов и я не буду лгать, – это все еще шепот, но его голос звучит тверже, чем ты ожидал. – Мне все равно, на что ты тратил свое время. Это искренне лишь наполовину; тебе далеко не все равно, и тебе больно об этом думать, но здесь и сейчас это действительно не имеет значения. Как будто это что-то запрещенное, но молчаливо принятое. Он наконец-то здесь, перед тобой. И он сказал, что ты открыл перед ним двери, за которые он никогда бы не заглянул. И ты можешь поверить, что он тебя не ненавидит. И ты можешь поверить, что что-то из этого ведет к лучшему. Ты ничерта не можешь противопоставить этому голосу, этому голоду, который терзает тебя изнутри. Ты толкаешь его на кровать, расстегиваешь жилетку, не прерывая зрительного контакта. Колени упираются в мягкий край матраса. Он смотрит на тебя в упор. Приподнимает бедра, звонко расстегивает пряжку ремня, и твой рот наполняется слюной, хотя твои руки еще даже не на нем. Ты чувствуешь соль на языке. Комната пульсирует, слои света пульсируют, и, конечно, это красиво. Он без стеснения засовывает пальцы в рот, улыбаясь одними глазами – вот оно, бесстыдство. Кровь пульсирует в висках, устремляясь на юг. Твоя ладонь опускается ему на лодыжку, скользит вверх, нащупывая мышцы вдоль икры, выше, на бедре – кончики пальцев впиваются в кожу через ткань джинсов. Его глаза сверкают из-под опущенных ресниц, Ты чувствуешь себя где-то между бодрствующим и живым, где-то между живым и живущим. Ты одновременно ощущаешь себя в настоящем и в мире теней и концепций. Кровь стучит в ушах, густая, как у мертвеца, слишком тяжелая для твоего сердца или любого другого. Он отрывисто дышит сквозь сжатые зубы, и двигается, и издает звуки, которые ты слышал только в темноте, когда вы оба притворялись, что спите. Ты прижимаешься языком к его спине, проводишь им между лопатками и вдоль позвоночника. Ты поглощаешь его целиком, сводишь челюсть, оставляешь следы укусов на его шее, плечах. Твое имя не сходит с его губ. Настоящее имя. Это такая ночь. Это он, и этим все сказано. Ты никогда не чувствовал себя ближе к другому человеку. Ты думаешь о жертве и о том, что это, напротив, потакание своим желаниям. Ты оттягиваешь его назад за волосы, сжимаешь рукой его горло (и думаешь о том, чтобы убить его, разбрызгать его кровь по всему чертовому номеру, как святую воду). Ты смешиваешь свою слюну с его, входя в него без намерения когда-либо уходить. Ты заползешь в него и превратишь его тело в свою могилу. Ты падешь ниц или сожжешь все, что нужно сжечь, чтобы он был здесь и произносил твое имя так, словно ты умер на кресте из-за него. Он скулит, снова и снова произнося твое имя, и ты надеешься, что это последнее, что ты услышишь перед смертью, и это приятная мысль. Это полное и безоговорочное возвращение. Ты никогда не станешь очищающим огнем, тебя никогда не вознесут, но здесь и сейчас это не имеет никакого значения; вы лежите рядом, вплетенные в темноту, и на минуту этого достаточно. Он засыпает с протянутой рукой, открытой, как будто даже во сне пытается до тебя дотронуться. Твоя открытая душевная рана чувствует себя удовлетворенной, когда ты смотришь на него, хоть ты и знаешь, что это спокойствие не продлится долго. Он лежит напротив тебя. Смотрит в упор. Его пальцы невесомо касаются щеки, проводят по волосам. Он говорит, что это важно, что ему нужно с тобой поделиться. Ты пожимаешь плечами – продолжай. Он усмехается, глядя в сторону – куда угодно, только не на тебя. Он пересказывает тебе свой сон. Странный сон. Он пытался спасти тебя, но не мог найти. Ты был в каком-то невидимом портале. Ты усмехаешься и отвечаешь, что он слишком много играет в видеоигры. А он говорит, что нет, серьезно. Один из таких снов, когда что-то известно, хотя никто об этом не рассказывал и это не очевидно с самого начала. По его словам, странным было то, что он знал, что если бы смог получить доступ к другому измерению, то добрался бы до тебя. Картинки размыты, но он помнит, как стоял посреди пляжа, зарывшись пальцами ног в сверкающий мелкий песок. Перед ним на равном расстоянии друг от друга лежали пять гладких, облизанных солью камней, образовывая круг. Он нашел какую-то палку и рисовал на песке, прочерчивая линии, соединяющие каждый камень со всеми другими. – Полный граф, – говоришь ты ему. – Что? – Когда соединяешь каждую вершину со всеми другими – это полный граф. – Понятно, – реагирует он, – в любом случае, именно так я и планировал попасть в другое измерение. Ты садишься, устраиваешься поудобнее, поджав ноги, лицом к нему. Он откидывается на спинку кровати. – Расскажи мне свой сон до конца. – У тебя в руке был нож. С огромным острым лезвием. Ты отрезал им волосы, вложил их мне в ладонь. Сказал: «подержи пока» и сомкнул мои пальцы. Потом ты отошел и взобрался на скалу. На самой вершине развернулся и посмотрел меня – как сейчас – глаза в глаза. Занес лезвие, и я спросил, что ты делаешь. А ты ответил, что этому нужно положить конец и другого способа нет. – Чему нужно положить конец? Он уже не выглядит сонным или отстраненным. Он вытянулся в струну и больше не опирается на спинку кровати, а так пристально рассматривает твое лицо, что тебе хватает сил разве что бросить на него мимолетный взгляд; эти его зеленые глаза… это уже слишком. – Я не смог вовремя до тебя добраться. Он протягивает руку и чертит линию от середины твоего живота вниз. – Ты вонзил нож в живот, разрезал себя пополам. Я смотрел в твои угасающие глаза и нихрена не мог поделать. – Я бы так никогда не поступил. – Во сне так и было. Твои глаза горят. Ты втягиваешь воздух, задерживаешь дыхание и мысленно считаешь до десяти. Медленно выдыхаешь, и каждый выдох дрожит больше, чем предыдущий. Больно это слышать. Трудно это выносить. – Я хотел отвернуться, – продолжает Мэтт, – но ты приказал мне смотреть. Сказал, что всегда хотел узнать, что же таится внутри. Он протягивает руку дальше, берет тебя за подбородок разворачивает к себе. Избегать его взгляда уже не получается. – Потом ты выронил нож и упал на землю. Ты закусываешь губу до боли; ты не знаешь, что сказать. Твой зоркий глаз сам по себе не простирается далеко, и это часть проблемы. На самом деле ты не можешь знать, что происходит за закрытыми дверями или поверхностными взглядами. Среди всего этого беспорядка ты – аутсайдер, которому повезло с властью и контролем. Стоять в одиночестве посреди этого не очень приятно. Они окружают тебя, посмеиваясь, наблюдая, как чернила превращаются в кровь. Магия есть магия, какой бы порочной она ни была. Кролик в шляпе мертв. Ты знаешь, что это не твои люди. Твой человек сидит на другом конце города за тремя мониторами, наблюдая за ситуацией; это единственное. что хоть отчасти успокаивает. Ваше шаткое перемирие до сих пор работало хорошо. Это может продлиться даже до завтра, если тебе очень повезет. Между вами все шатко, нестабильно, отчасти двусмысленно. Тебя успокаивает тот факт, что у вас общие истоки, единая парадигма действий. Хорошие ученики всегда похожи на хорошо обученных собак. Умных, безусловно. Овчарки и ретриверы поддаются дрессировке лучше, чем домашние кошки. Хорошо обученные собаки могут сдавать тесты, вынюхивать наркотики и прыгать через горящие обручи. В «Уэмми» воспитывали хороших учеников. Не столь важно, насколько он тебе предан; ты знаешь, что он профессионал. Он проницательный, адаптивный и ситуативно сообразительный. Ты можешь ему довериться хотя бы на этом базовом уровне (здесь и сейчас у тебя попросту нет другого выбора). Вы сидите в главном зале, если это место можно так назвать. Из всех возможных причин тебя раздражает лишь одна: ты не можешь нормально выпрямить спину. Место неудобное и ты неловко наклоняешься вперед, перенося вес тела на колени, опираешься локтями на бедра, а подбородком на тыльную сторону сцепленных пальцев. Руки прижимаются друг к другу, ногти впиваются в нежную кожу. Выбор есть: наклониться вперед, сгорбившись под углом сорок пять градусов, или отклониться назад, облокотившись на стену. Но текстурная стена – с краской там слегка переборщили – неприятно цепляется сзади за жилетку. Бесконечная мантра: это того стоит, любой шанс оказаться на шаг ближе того стоит. Это не успокаивает и не спасает, но отвлекает достаточно. Ты поглядываешь на окружающих тебя людей. Тишина сгущает воздух, отравляет каждый вздох на середине, пока Род не вносит свою благотворительную пиздобольную лепту. Кто-то отрывисто смеется, дышать становится чуть легче. Ты подцепляешь пальцами одиноко лежащую ручку. Обозначаешь на поверхности столешницы пять точек; пять камней. Соединяешь каждую точку со всеми другими. Получашь результат: пентаграмму, вписанную в пятиугольник. Все зачеркиваешь. Смех и разговоры ни о чем звучат приглушенным фоном – ты не уделяешь этому внимания, оно тебе не нужно и не особо интересно. Отступаешь на несколько сантиметров правее, рисуешь три точки и соединяешь их. Это просто. Треугольник. В топологии зовется 2‑симплекс, вроде основного прототипа двухмерного пространства. Ты продолжаешь. Рисуешь четыре точки, соединяя каждую со всеми остальными. Здесь разглядеть уже сложнее, но это тетраэдр, сплющенный в двумерное пространство. 3‑симплекс. Основной прототип трехмерного пространства. Все еще достаточно просто – взять четыре треугольника и склеить ребрами вместе, конструируя замкнутую фигуру. Сделать фигуру плоской, и получится эта самая картинка. Пять точек, соединенных попарно таким же образом, образуют 4‑симплекс. Основной прототип четырехмерного пространства. Ты потрясенно ухмыляешься. Подсознательное Мэтта гениально. Пять тетраэдров со склеенными гранями. Проделать такое в трехмерном пространстве невозможно, но если бы вышло, то получился бы 4‑симплекс. Если спроецировать этот 4‑симплекс в двумерное пространство – получится пятиугольник и вписанная в него пентаграмма. Ты продолжаешь улыбаться, глядя на рисунок, когда приходит это фантомное ощущение. Твое сердце бьется быстрее, чем нужно. На тебя вдруг накатывает внутренняя паника, чувство, что любой из присутствующих может внезапно напасть и нужно быть готовым стрелять или бежать – достаточно заскрипеть кожаной обивке дивана, как ты уже на грани. Вой сирен – не неожиданность, но требует собранности; принятия решений, к которым ты мог быть готов до момента, пока не пришел час их принимать. И все же ты также не можешь сейчас отступить. Ты мог бы умереть сегодня ночью, но это не то, что тебя беспокоит. Ты мог бы умереть сегодня ночью и ничего за это не получить. Ты проиграл бы. Ягами смотрит на тебя в упор. Он не блефует, когда заносит руку над листом тетради. В общем смысле тебе все равно, жить тебе или умереть, но тебе не все равно, если ты находишься в ловушке. Контроль, его иллюзия и производные. Кнопка под большим пальцем щелкает почти беззвучно. Легкая отдача, ничего более. Взрыв поглощает весь звук на периферии, следующая за ним волна волна оглушает, дезинтегрируя пространство. Ты чувствуешь, как твоя кожа загорается по одному маленькому сантиметру за раз. Ты чувствуешь жар и языки пламени, чувствуешь, как осколки бетона вплавляются в уже поврежденную кожу. В какой-то момент должно стать хуже, в какой-то момент должно стать больно. Связь с реальностью разрывается, восприятие становится пунктирным, отрывочным. Когда ты был младше, ты представлял свою последующую жизнь чередой взрывов, яркими вспышками. В реальности это оказалось более буквальным, чем тебе бы на самом деле хотелось. Бог стоит перед тобой с пустым выражением лица – слегка осуждающим, практически равнодушным. Он смотрит на тебя так, как взрослые смотрят на ребенка, пойманного на краже конфет у всех на виду. Ты начинаешь этот разговор с середины (ты боишься услышать ответ, любые его вариации, но любопытство разъедает горло, дрожит под кожей). С какого момента все пошло наперекосяк? Очевидно, подумай-ка еще. Ты пытаешься копнуть глубже. Раз за разом упираешься в глухую стену. Бог смотрит на тебя открыто, выжидающе. Насмешка, подкрепленная твоим собственным сомнением. Ты проглатываешь все, что хотел бы, все, что пытался сказать. Чернота обнимает тебя – крепко, всеобъемлюще, не прося ни разрешения, ни согласия. Ты учащенно дышишь, прежде чем осознаешь свою голову на влажной подушке, потрескавшийся потолок наверху, окружающую темноту. Твоя грудь яростно вздымается и опускается, как будто не может решить, хочет ли выпустить весь воздух или вобрать весь его целиком. Ты задыхаешься и кашляешь, сбрасываешь с себя одеяло; пот отвратительно липнет к простыням. Ты с трудом поднимаешься с кровати, спотыкаясь о простыни, которые тебе не принадлежат. Все тело болит. Болезненность разливается от потрясенного основания черепа и распространяется вниз, к вывернутым лодыжкам и сведенным судорогой пальцам ног. Левую сторону лица болезненно покалывает. Жжение распространяется вниз, по руке и половине спины, подобно лесному пожару. Запинаясь, с нечеловеческим усилием ты делаешь несколько ломаных шагов, едва ли в состоянии передвигать ноги одну перед другой. Ты тяжело прислоняешься к стене. Позвоночник неестественно изгибается, как будто кто-то прижимает его к влажной штукатурке. Зрение двоится, соскальзывает с фокуса на периферию. Ты не можешь ясно смотреть; голос прорывается в сознание вперед картинки. – Ты проснулся, – ровным голосом говорит Мэтт, его большие пальцы проворно двигаются по кнопкам и рычажкам DS, глаза прикованы к небольшому экрану. Он сидит на обшарпанном потертом диване, который едва ли намного чище поврежденных водой стен квартиры, в которой вы находитесь. – Где мы, черт возьми, – интонация лежит между вопросом и разочарованной константацией; тебе действительно хотелось бы знать. – У меня дома, – бормочет он себе под нос. – Кстати говоря, не за что. Кончики влажных пальцев сжимаются на плохо выкрашенном дверном проеме. Ты с трудом осознаешь происходящее, удерживаешь сознание на одной силе воли. Заслуживает уважения. Хоть немного. – Какого хрена, Мэлс? Я на мгновение перестаю наблюдать за тобой, и ты взрываешь здание вместе с собой. Ты выдыхаешь между каждым его словом, диафрагма сжимается в знак протеста. – Я, черт возьми, должен был, – ты наклоняешься вперед, чувствуя, как колени предательски подводят. Дрожь распространяется выше, прогоняя вибрацию по бедрам, охватывая мышцу за мышцей. – Ты шутишь? – Мэтт, наконец, отрывает взгляд от приставки и поднимает голову. Выражение его лица искажается, губы кривятся в уродливой усмешке. – Не шучу. У меня, блядь, не было выбора. Он смеется – без юмора, будто бы просто от полного неверия. – О боже, я сейчас кончу, я так чертовски впечатлен, Мэлс, серьезно. Вау. Император ни хрена не значащего, – смех обрывается так же резко, как начался. – Ты сейчас удивишься, но нормальные люди не взрывают себя, просто чтобы доказать свою гребаную точку зрения. Ты чувствуешь, как сжимается грудь, сильнее, чем это бывало уже давно. – Ты не можешь, блядь, думать, что я хотел не успеть, – голос срывается, когда ты рычишь. – Я не идиот. – Зная тебя, я подозревал, что что-то такое возможно, – пожимает плечами Мэтт. – Вот только не думал, что мне придется вытаскивать твою задницу из-под обломков, не зная, дышишь ли ты еще. Он говорит почти нейтрально, но его точка зрения остра, впивается в тебя осколками на поворотах. Он в бешенстве, ты видишь. Для этого даже не нужно знать его слишком хорошо – это сквозит в воздухе, заполняет все пространство, разливаясь ядом. – Я удивлен, что ты вообще стоишь на ногах. Позавчера ты буквально умолял меня убить тебя из милосердия. – Да пошел ты, – челюсть сжимается так сильно, что зубы скрипят. Точка упора резко смещается. Падение получается коротким, но то, как пол поднимается, чтобы сначала ударить тебя по левому боку, не похоже ни на что, что ты когда-либо мог себе представить. Агония начинается не сразу. Во-первых, ты удивлен, во-вторых, в ужасе, а в-третьих шок держится какое-то время. По нервам снова разгорается мучительное пламя. Ты либо молчишь, либо кричишь так громко, что сам себя не слышишь – ты не можешь быть уверен до конца. Ты чувствуешь его руки на себе. Когда он успел подойти? Видишь его глаза – они влажные, блестят, как купель у входа в придорожную церковь. Похоже, но полярно противоположно, учитывая всю злость, таящуюся в глубине. Это красиво. Почти что кощунственно. История об украденных голосах и тихом мужестве позволить кому-то увидеть, как ты истекаешь кровью. – Не было никакой ебаной причины, – голос Мэтта ломается, трескаются гласные; линии разлома скребут по обнаженным нервам. – Сука, у тебя не было ни единой причины… Чернота сгущается по краям зрения, смыкаясь над тобой плотным куполом.____
Оглядываясь назад, тебе стоило уйти сразу. На самом деле тебе вообще не стоило туда приезжать. Это был бы правильный выбор, но когда ты вообще делал правильный выбор? Не слишком ли поздно начинать сейчас? Он прямо перед тобой, раскрасневшийся и нуждающийся, сжимающий в кулаке твою рубашку, мертвой хваткой обхватывающий твое запястье. Ты представлял себе эту картину сотни раз за последние несколько лет, но любая из этих фантазий проигрывает реальности. От него пахнет дорогим одеколоном. Его глаза мерцают, его зубы на твоей шее. Ты все еще не знаешь, что это значит, что это за вещь между вами, не имеешь ни малейшего понятия, как это назвать, и тебя внезапно поражает, что тебе не нужно этого делать, и ты чувствуешь, как вся дрожащая неуверенность наконец улетучивается. Он склоняется над тобой. Весь свет в комнате исходит от окна за полуприкрытыми занавесками. Ты хотел бы видеть больше, ты хотел бы рассмотреть его как следует, запечатлеть в сознании каждую мелочь. Ты компенсируешь темноту прикосновениями – пальцы скользят беспрестанно, в отрыве от твоего желания, потакая ему раньше, чем оно возникает. Белая сморщенная колотая рана в верхней части плеча, старый неглубокий порез, огибающий ребра, что-то похожее на шрамы от ожогов, покрывающее нижнюю часть спины. Ты целуешь его глубже, двигаешься, опрокидывая его на кровать, оказываясь сверху. Он откидывает голову назад, и его гладкая шея контрастирует со смятыми простынями. Отчаяние в его глазах наэлектризовывает и опьяняет. Мягкий, снисходительный стон, и его теплая щека прижимается к твоей ладони, розовые губы обхватывают твои пальцы. Ты лихорадочно пытаешься придумать, что бы сказать, но рот открывается и закрывается безрезультатно. Голубые глаза сверкают из-под опущенных ресниц, бархатный язык скользит по огрубевшей коже. Ты медленно вытаскиваешь пальцы – кончики блестят от влаги – прежде чем толкнуться и войти в него снова. – Еще, – едва различимый шепот, на выдохе, одними губами. Это не место и не время для откровений, но ты не можешь сдержать все то, что сидело внутри так долго; слова прорываются в промежутках, на каждом выдохе и рваном вдохе. В основном его имя и зашкаливающее количество богохульства; между всем этим – нечто такое, о чем ты зарекался говорить, думал, что никогда не скажешь. Проклятия и извинения используются взаимозаменяемо. Ты не знаешь, начинаешь ли ты плакать при первом слове или последнем. Ты знаешь, что это не имеет значения. В этом есть нежность. Почти боль. Ты впервые снял кожу человека, которым притворяешься, и полностью принял существо, которым ты являешься на самом деле. И если это означает, что твоя жизнь окончательно рушится – так тому и быть. Ничего никогда не происходит просто так. Он говорит – одна-две услуги. Он говорит – мне нужна твоя помощь, и есть много здравых причин отказаться, но ты сделан не из железа. По его рассказам все представлялось иначе. Внутри физического корпуса все по-другому. Солнечный свет исчезает, едва вы переступаете порог здания. Воздух затхлый, и люди затхлые. Флуоресцентное дорожечное освещение оставляет на всем известково-белый налет. Вдалеке надрываются и бормочут потолочные вентиляторы. Развитое критическое мышление, привычка ставить под сомнение все, что не признано аксиомой – и даже в этом случае бывают варианты. Разве ты не видишь, что это полный пиздец? Тебе хочется спросить, но ты не станешь. Из этого есть простой выход: развернуться, выйти за дверь; сменить номер и адрес, никогда не возвращаться. Ты прекрасно знаешь, что не сделаешь этого, но представлять себя в рамках такой концепции приятно. Как будто ты все еще держишь руку на пульсе, можешь контролировать ситуацию. Ты знаешь, что это не так. Здесь неприятно просто находиться. Ты чувствуешь иглы в позвоночнике, косые взгляды исподлобья. Плюс в том, что ни у кого из них нет ни времени, ни смелости, ни желания спрашивать о том, что за отвратительная тварь сидит перед тремя мониторами и пишет код – осторожно и быстро, щурясь в ослепительном свете экранов посреди полумрака. Хакер Мелло – временный посетитель с гостевым пропуском на несколько дней. Время проявить осторожность, проверить систему и усилить файерволы.Сложное время, высокие ставки.Человек, который молчит и выполняет работу – не более, чем механизм. Что-то, чему не стоит уделять должного внимания. Справедливости ради, их файерволы действительно в полном дерьме. Их смог бы обойти даже умственно отсталый шестилетка. Ты делаешь все, о чем он тебя попросил и шаришь доступы к камерам на свой ноутбук, прежде чем исправить проблему. В нынешних условиях ты скорее предпочтешь, чтобы тебя считали пустым местом, нежели угрозой и тихо сидишь в углу. Сейчас ты более-менее трезв и стараешься держаться подальше от людей мафии. Ты достаточно знаешь о себе – слишком умный (больше, чем терпимо почти в любом обществе), саркастичный, дерзкий и неприятный. Старые привычки умирают с трудом, а ты не стремишься наступать Мелло на ноги. Не хочешь попадаться под руку рандомному наемнику, накачавшемуся крепким алкоголем, и быть закопанным без почестей на заднем дворе, просто потому что позволишь себе сказать лишнего или посмотреть как-то не так. Хорошие собаки приходят, когда их зовут, и остаются сидеть в своих будках, маленькие и безобидные, когда им прикажут. Ты отдаленно надеешься, что он действительно скучал по тебе, что ты здесь не только потому, что никто другой бы не справился с этой работой, но все же подозреваешь, что это не так. Фактически ты – хорошо обученная собака, которая не может нормально функционировать без хозяина. Как один из тех служебных псов, которым нужно выполнять свою основную функцию, иначе их отправят в приют. Полезный, но одноразовый. Ты одергиваешь себя в середине мысли; ты ведешь себя как идиот, и ты это знаешь. Ты никогда не верил ни в какого бога, но если бы таковой существовал – здесь он вежливо намекнул бы тебе задуматься. Вопросов много, и все они лежат где-то за пределами левого поля. Ты не можешь (не хочешь) осознать причин, служащих мотивацией для поступков подобного рода (ты сам далеко не безгрешен, но это уже что-то за гранью). Ты имеешь дело только со следствием. Все разы до этого, когда ты думал или говорил «я не хотел этого видеть», «я не хотел этого знать» теперь обесценены, не значат ровным счетом нихрена. Ты не уверен, что нечто подобное можно забыть, даже если очень постараться. Первые несколько секунд ты думал, что это просто помехи. Системный сбой, лаги в работе оборудования. Ты только вышел из душа, вода капает с отросшей челки на угол тачпада. Хватает еще тридцати и перемотки на пару минут назад, чтобы преодолеть шок, отрицание, абсолютное неверие – и все стадии следом в ускоренной перемотке, пока реальность не вбилась в зрачки, не дошла до мозга. Если тебя однажды спросят, даже если тебя будут пытать – ты не сможешь ответить ни на один вопрос; ты попросту не помнишь. Вспышка – и ты уже одет, стоишь у двери. Вторая – и ты за рулем, выжимаешь сцепление со всей силы, правая рука впивается в рычаг коробки передач так, что пальцы немеют (сраное чудо, что ты добрался туда без аварии). Еще одна – и ты стоишь посреди обломков, твои легкие разрываются от едкого дыма. Тебе хочется выть, тебе хочется сбежать как можно дальше от этого места и этой ситуации; гравитация пригвождает тебя к земле. Его тело распростерто на обломках, кипящее и истекающее кровью. Мысли затуманены, но руки двигаются холодно и автономно. Пальцы смыкаются на безжизненно выгнутом запястье. Ты заставляешь себя выдохнуть, очистить голову, прислушаться к ощущениям. Пульс слабый и неровный, но считывается – каждый удар отбивается грохотом в затылке. Если он выживет – ты самолично его убьешь. Ты смотришь на него, лежащего в постели. Вздыхаешь и снова закуриваешь, тяжело прислоняясь к стене в другом конце комнаты. Между вами двумя есть миллион вещей, которые можно было бы сказать, но ничего из этого не стоит произносить вслух. Признак твоей собственной сущностной слабости. Ты догадываешься, что любишь Мелло так, как собаки любят своих хозяев. Слепо. Глупо. До самой смерти. И даже после. Все это сложно, даже слишком. Никогда не было просто, но здесь и сейчас все это приобретает масштабы феерического пиздеца. Каждая оставшаяся разумная часть тебя не замолкает ни на секунду, голоса на задворках черепа не затыкаются, сливаясь в единую полифонию, вопят, что это нужно закончить здесь и сейчас, прекратить все это. Он обязан тебе жизнью, это нечем будет перекрыть.Это твой билет на выход из порочного круга. Если он настолько одержим идеей, что готов вытворить нечто подобное – он не остановится ни перед чем. Единственный выход из этой гребаной ситуации для вас обоих в любом случае будет в мешках для трупов. Если ты не развернешься и не уйдешь– Ты смотришь на него снова. Грудь поднимается и опускается, дыхание поверхностное, но ровное. Полосы бинтов выделяются на светлой коже. Все, чего ты на самом деле хочешь – прикоснуться к нему снова. Вы оба умрете рано. Возможно, достаточно скоро.Должно ли это быть волнующим? Ты запускаешь пальцы в волосы на затылке, дергаешь со всей силы. Боль ни хрена не отрезвляет. Твои запасы истощаются до тех пор, пока не подходят к концу. Ты не можешь выйти из дома. Ни один из дилеров не попрется к тебе домой, и даже если бы такая возможность существовала – остатки здравого смысла подсказывают, что это в корне дерьмовая затея. Ты не считаешь себя зависимым. На самом деле ты просто стараешься об этом не задумываться. Тебе не нравится думать о тяжести веществ, в которые ты позволил себе ввязаться. Тебе не нравится думать о том, каким слабым ты был, чтобы позволить этому случиться, и как низко ты опустился. За все однажды приходится платить. За собственную беспечность – втридорога. Ты знаешь еще до того, как открываешь глаза. Футболка насквозь мокрая, ткань прилипает к потертой диванной обивке. Трещины в потолке двоятся и танцуют, медленно принимая привычную форму перед тем, как снова расслоиться. Руки мелко дрожат – вибрация начинается от плеча и медленно сползает по мышцам до запястья и ниже. Ты чувствуешь онемение в пояснице и на корне языка. Покалывание расцветает в глубине суставов и распространяется волнами по всему телу. В текущих обстоятельствах это просто гребаная вишенка на гребаном аду. Ты перерываешь всю квартиру – от полок у входа до кухонных шкафов. Ничего. Симптомы усиливаются, двигаться становится все сложнее. Ты чувствуешь отчаяние, на три четверти разбавленное животным страхом. Все это настолько чертовски не вовремя, что похоже на анекдот, вот только тебе не смешно. Виски пронизывает раскаленными иглами; ты чувствуешь, как острие каждой из них вонзается тебе прямо в мозг. Боль в голове не утихнет, пока ты что-нибудь не примешь. Ты лежишь в углу дивана, сжавшись в комок. Взгляд неотрывно прикован к слабо поблескивающему стеклянному пузырьку на прикроватном столике. Ты взвешиваешь аргументы (по большей части борешься с собой). По большей части это похоже на холивар посреди очередного форума, столкновение противоположных позиций гордых обладателей IQ ниже пятидесяти – бесконечный бой, кровопролитный и пылающий, но ни к чему не ведущий. Ему нужна твоя помощь; ты не должен нести ответственности за его действия, но хоть кто-то обязан быть достаточно здравомыслящим, чтобы все не стало хуже, чем уже есть (ты не уверен, что может стать хуже, но); это будет всего пара капель, это в любом случае ничего не решит; ты прекрасно знаешь, что такое эти пара капель в моменты, когда их нет; скатиться во все это дерьмо было твоим выбором; взорвать себя так же было его собственным выбором, поговорим об идиотских поступках и субъектности; ты не уверен, что сможешь это вынести; он тебе доверился, и это накладывает определенный груз ответственности (о которой ты не просил). Ты закусываешь основание большого пальца, впиваешься зубами со всей силы, прокусывая кожу до крови. Если ад похож на нечто подобное – ты понимаешь, почему верующие так боятся в него попадать. Ты начинаешь дрожать от холода, каждая мышца пронизана льдом.Полуторачасовой душ, температура воды граничит с кипятком, а ты все еще никак не можешь согреться. Тебе нужно переключиться, нужно отвлечься, иначе ты сорвешься (ты хорошо себя знаешь). Ты находишь давно забытый DS. Прекрасно. Что угодно, лишь бы хоть ненадолго отключить мозг. Тетрис, гонки, шутеры, винтажные аркады, пройденные вдоль и поперек на платину. Ты запускаешь что-то наугад. Музыка заставки больно режет по ушам, но картинка яркая, а руки помнят, как двигаться. Ты все равно стреляешь глазами в сторону ампулы с морфином, но это хотя бы происходит раз в десять минут, а не каждую половину. С этим можно работать. Хотя бы попытаться. Возможно, у тебя даже получится.____
Ты понятия не имеешь, сколько прошло времени, но, по крайней мере, чувствуешь себя достаточно в сознании, чтобы ощущать окружающий мир статичным и контрастным, без потери фокуса каждые пять, десять, пятнадцать минут. Это все еще больно, но более приглушенно. Последствия отходят на задний план и у тебя получается удержать их там. Сосредоточиться на настоящем. Время, время, время. Трата часов – непозволительная роскошь. Сквозь пальцы утекли дни, исчисляемые неделями. Это отбрасывает тебя назад, почти обнуляет весь прогресс, которого ты достиг таким непомерным трудом. Тетрадь утеряна. Твой главный козырь сначала затерялся посреди обломков, а сейчас находится в чужих руках. Ты раз за разом вращаешь ситуацию в голове в попытках подступиться к ней с разных концов. С одной стороны другого выбора не было; с другой – так проще себя успокаивать, пока другой стратегии нет. Это выматывает. Бездействие подобно смерти, но двигаться по наитию также невозможно – с каждым отрывком времени, каждой минутой ставки все выше, а правильного решения нет. Попытки в анализ приводят к неожиданным результатам; ты вдруг видишь многое более ясно, смотришь внимательнее. Будто разглядываешь хорошо знакомую картину посреди галереи под новым углом. Не то, чтобы ты не понял сразу; это было очевидно. Осознание глубины фактов просто откладывалось, заметалось под ковер. Ваши взгляды встречаются, сталкиваясь подобно автомобилям на скорости 140 миль в час. Направление юго-запад, крошечный пузырек с прозрачной жидкостью, контрастная бело-синяя этикетка. Авария с летальным исходом обоих участников. Ты прикусываешь губу. Тянешься левой рукой, сгребая ампулу на ощупь, не прерывая зрительного контакта. Секунды исчисляются вдохами. Ты сжимаешь ее в кулаке до хруста, чувствуя, как осколки фрагментарно впиваются в ладонь. Ты видишь, как он замирает. Отсутствие движения, ни единого выдоха. Кровь медленно сочится, капли тяжело падают на пол. Его глаза мерцают, зрачки дрожат. Вне контекста можно только восхититься силой воли. Ты не знаешь, заключаются ли истоки в преданности или чем-то ином, но мысленно отдаешь ему должное. Это не мешает тебе злиться. Все это могло бы быть трогательно, душещипательно и все такое, если бы не чертовски неудачный шанс свернуть ваши шеи раньше, чем следует. Он беззвучно выдыхает, прикрывая глаза и суетливо ищет пачку сигарет по карманам. Ты разжимаешь кулак, переводя взгляд на соседнюю стену. Обои пожелтели от влаги, края отслаиваются по стыку до самых плинтусов. Почему все так сложно, Господи. Ты уже даже не помнишь, когда хоть что-то в твоей жизни было легко. Ты старательно сдерживаешься. Причины неизбывно туманны и ты не хочешь о них задумываться. Стоило бы закатить сцену, четко обозначить свою позицию. Припереть его к стене, выбить из него все дерьмо. Ты этого не делаешь. Отчасти ты просчитываешь наперед; отчасти ты просто осознаешь, что находишься в просящей позиции. Это ты пришел к нему за помощью. Без него ты уже был бы в полном дерьме (далеко не факт, что живым). Ты начинаешь издалека. Это не слишком работает; все, что он делает – пожимает плечами с напускной апатией, щурясь от дыма и глядя куда угодно, только не на тебя. Ты чувствуешь, как пальцы начинают мелко дрожать, концентрируешься на том, чтобы заставить их не сжиматься в кулак. Ты резко вспоминаешь все моменты в «Уэмми», когда вы ссорились до первой драки, до первой крови. Слова слетают с языка прежде, чем ты успеваешь облечь их в какую-то форму. – Ты, блядь, героиновый наркоман, Мэтт. – И? Не то, чтобы у тебя не было аргументов в противовес. Ты просто вдруг отчетливо осознаешь, что больше не можешь с ним справиться. – Ты жалок, – выплевываешь ты сквозь зубы. – Ты действительно жалок. – Но я единственное, что у тебя осталось, не так ли? – он едко усмехается, прикуривая сигарету. Этот разговор похож на приступ лихорадки; ничто из сказанного не имеет никакого смысла. Ты никогда не поймешь, что именно лает собака; ты не разбираешь, где у нее начинается слово, а где заканчивается; ты не можешь точно сказать, есть ли там вообще слова, но как-то понимаешь что она выражает недовольство. Вы – две собаки в человеческом обличье, разыгрывающие представление, над которым никто не смеется. – Я могу остановиться, когда захочу. – Так прекрати, – предлагаешь ты, прислоняясь к стене. Интонация почти вопросительная, между предложением и вызовом. – Я не хочу. Ты смотришь на него нарочито пристально – секунду, другую. Ты ничего не говоришь. Тишина в комнате становится едкой, неконтролируемо разливается, заполняя собой все пространство. Часть тебя хочет прекратить, но ты ни за что на свете этого не покажешь. Тебе действительно придется довести это до конца. Он едва слышно вздыхает. Его покрасневшая, дрожащая левая рука тянется к глазам, а затем снова опускается на колени. – Я не могу. – Он говорит так же, как в детстве. Мягкий, умоляющий голос. Гнев истекает кровью, ослабленный миногами воспоминаний о более счастливых днях. Любовь – это когда ты можешь не убивать человека, которого трахаешь, даже если тебя много чего расстраивает. Ты смотришь на него, и тебе больно. То ли ты с самого начала пытался сжечь за собой мосты, то ли все так сложилось. Инерция твоего характера. Раньше ты считал, что своим уходом порвешь с ним, но в конечном итоге сам стал частью его истории, заплаткой, пришитой к ткани, из которой была соткана его жизнь. Это всегда был он, и только он.Никто другой не смог бы занять это место. Ты каждый день борешься с чувством, что тащишь его навстречу неизбежной гибели. В то время, как он прекрасно справляется с этим сам. Здание SPK в осаде. Ты понимаешь, что это может означать – развилка к ограниченному количеству вариантов, ни один из которых тебя не устраивает. Ты еще не проиграл; просто нашел десять тысяч способов, которые не работают. Полтора часа думскроллинга; ты пытаешься абстрагироваться от эмоций, перевести вектор в сторону стратегического планирования – важно разобраться не с причиной, а со следствием– но в голове пусто. Звенящая тишина с отрывочными всплесками мыслей. Напряжение расползается по телу, сползает к ногам. Колено подскакивает автономно в прерывистом, несогласованном темпе. Ты спал от силы три часа. Это похоже на тик. Ты начинаешь беситься от самого факта. Ты делаешь вдох, другой. Успокоиться один хрен не получается. Кофейный столик скрипит от вибрации. Ты скрипишь зубами и откидываешься на спинку кресла. – Ты в порядке? Мэтт может читать тебя достаточно хорошо, чтобы знать, когда ты здесь, а когда тебя нет. Талант угадывать настроение по звуку шагов и тональности скрипа ключа в замочной скважине идут в комплекте. С углубленным курсом психологии за плечами ты догадываешься, откуда это могло взяться, но ничего не говоришь. Вы никогда не обсуждали этого напрямую, и ты не хочешь лезть куда не прошено – Это называется работой над делом, – саркастически отвечаешь ты, не отрывая внимания от экрана. – То, что необходимо делать, когда хочешь поймать убийцу. Ты должен знать, раньше у тебя неплохо получалось. Он игнорирует жало в твоих словах; проводит языком по передним зубам, делая шаг вперед. Ты не смотришь на него впрямую – все движение на периферии, выработанные годами инстинкты вопят. Ты не двигаешься. Медленно поднимаешь глаза от экрана. – Хорошая шутка, – ровным голосом шепчет он. Ты закусываешь губу. Твои ноги раздвигаются, расслабленные, широко расставленные, и Мэтт удобно устраивается между ними. Он занимает собой все пространство. Он опускается на колени, склоняясь к тебе с обожанием апостолов на картинах признанных художников. Его глаза мерцают в приглушенном свете. Это пролегает за гранью правильного, но из раза в раз заставляет твое сердце биться быстрее. Эти глаза. Кожа, чувствительная настолько, что любая отметина остается на несколько дней. Ты видишь его насквозь; ты знаешь, что у него есть характер, который тебе не под силу сломать. Не было тогда, и уж тем более сейчас. Ему под силу послать тебя ко всем чертям и исчезнуть окончательно, чтобы ни ты, ни кто-либо еще не смог его найти. И все же он этого не делает. Он этого не делает и это лучшее из всего, что с тобой когда-либо случалось. Ты запускаешь пальцы в его волосы – отросшие пряди скользят между фалангами, ногти царапают кожу головы, скользя к шейным позвонкам. Ты давишь сильнее и чувствуешь, как он дрожит. Ты хотел бы сказать ему спасибо, хотел бы выразить признательность, но не можешь этого сделать. Тебе хочется сделать все правильно. Ты надеешься, что он понимает это без слов; так же, как всегда понимал все остальное Мэтт может многое. И все же он здесь, с тобой, исключительно по собственной воле; это что-нибудь да значит. Ты запрокидываешь голову, у тебя на губах его имя; стон надламывается, заикаясь на разломе между двумя гласными.____
Ты игнорируешь свои проблемы до тех пор, пока они все не сваливаются на тебя все разом. Ты заставляешь себя рационализировать иррациональное, запихивая вещи в коробки, которые не подходят им по размеру. Ты сидишь на опиатах. Ты трахаешься с Мелло. И ты ждешь, когда мир рухнет. Если начинать с конца или даже условно приемлемой середины – все это все еще выглядит как неудачный приход. Нужны синонимы к словосочетанию «бэд трип»? Вот список похожих слов из нашего тезауруса, которые вы можете использовать вместо этого: «неприятная ситуация», «удручающий опыт», «несчастье», «катастрофа». Фрэнк и Джесси Джеймс. Бонни и Клайд. Сид и Нэнси. Ты не уверен, какая из ассоциаций смешит тебя сильнее. Боже, какая же все это херня. В этом нет никакого смысла. Он затевает этот сраный разговор на ровном месте и ты чувствуешь надвигающуюся утомительную ситуацию, как головную боль за горизонтом. – Ты, блядь, даже сейчас под кайфом, – его голос на два тона выше привычного, и это вызывает новую вспышку боли в висках, за глазами. – Смотри на меня, когда я с тобой говорю. Дискомфорт пробирает до костей, и все, что ты слышишь посреди этого – звук твоих собственных ошибок. Аргументы, контраргументы, много полемики между. Нет смысла что-либо отрицать. Вероятно, ему было бы все равно, если бы ты это сделал, но вы оба все равно знали бы правду. Его голос звучит громко; тон сквозит металлом, позиция непримирима. Это длится какое-то время, пока он не повторяет последнюю фразу более мягко, словно исправляя вокальную опечатку. После этого он больше ничего не говорит. Воздух вокруг вас тяжелый и вибрирует; в ушах стоит пронзительный звон ссоры, зашедшей в тупик. Это кажется ироничным: Мелло привык отдавать приказы, но наедине с тобой он больше подчиняется. Ищет компромисс вместо того, чтобы пытаться тебя прогнуть. Это в равной мере льстит и настораживает. Ты не отрываешь глаз от ноутбука, когда слышишь шаги. Дверь открывается, закрывается. Стонут несмазанные петли. Скрипит пол. Пять, десять, пятнадцать шагов. Тень на периферии зрения, приглушенный стук пластика о дерево. Ты поднимаешь взгляд. Аптечный пузырек, призывно-оранжевый. Отвратительно-пластмассовый. Ты ничего не говоришь, просто поднимаешь бровь. – Метадон, – просто говорит Мелло. – Я умею читать, спасибо. Вопрос – на самом деле его отсутствие – неловко повисает в воздухе. Он вздыхает. Сдается. Тебе практически его жаль. – Мне нужны твои мозги. И мне нахрен не всралось, чтобы ты все запорол. Я хочу тебя контролировать– читаешь ты между строк. Это честно лишь отчасти, но хотя бы наполовину честно, и тебе этого достаточно. Ты не споришь. Ухмыляешься и киваешь. Комплиментарно, почти примирительно. Пусть так. Ничто из этого не имеет никакого гребаного значения. Ты не можешь спрятаться, тебе некуда деться от кошмаров. В последнее время они настигают тебя все чаще, события и образы все ярче. Проснувшись, ты почти ничего не помнишь – отголоски, обрывки воспоминаний о том, чего не было. Время от времени ты представляешь, что ваши разговоры во сне проходят примерно так же, как и в реальной жизни. Разговоры без начала и конца; бессмысленные разговоры. – Ты можешь с этим помочь? – Дай мне три дня и оборудование, и я все сделаю. Щелчок. – Тебе понадобится что-нибудь еще? – Просто отойди и не мешай. Щелчок. – Их система защиты… – Серьезно, Мэлс, ты забываешь, с кем разговариваешь. Между этим всегда много недосказанного. Например: «Спасибо тебе». Смотри также: «Мне жаль». Ты пытаешься сопротивляться, но в какой-то момент перестаешь тратить силы. Сны в конце концов тоже прекращаются. Ты просто продолжаешь делать то, в чем всегда был лучшим: оставаться очень преданным псом. Ты чувствуешь, что становишься другим. По утрам ты смотришь на себя в зеркало и не силишься понять, что именно изменилось. Это отчасти ново, а отчасти вызывает ностальгию. Воспоминания, какое-то представление о тебе из прошлого. Если бы этот человек вырос, он принес бы миру свет, но все, что произошло, уничтожило его. И ты, который остался, никогда даже не узнаешь, кем он был, не говоря уже о надежде стать им. В какой-то момент, после того как Мелло начинает отправлять тебя на задания, где нужно сидеть за рулем или за пистолетом, а не за пыльными мониторами, ты начинаешь что-то подозревать. Он много говорит о текущих задачах, но никогда не дает тебе полной картины. Между вами огромная пропасть – что-то дается легко, моментами кажется, что вы никогда не переставали быть близки, но что-то поселилось внутри тебя, и как раньше уже не получится. Господи, да ты ведь по уши в дерьме. Ты делаешь глубокий вдох. Сегодняшний день был чертовски долгим. Ты привык обходить меры безопасности, но делать это, выслеживая девушку, которая, кажется, ходит только зигзагам – совсем другое дело. Было бы не так плохо, если бы она также половину времени не визжала на ультразвуке. Ты откровенно спрашиваешь, есть ли у всех его грандиозных планов какая-то цель, помимо «убить Киру, победить Нира». Ты не знаешь, зачем вообще задаешь этот вопрос. Это просто слова. Возможность отрицать. – О, черт возьми, – бормочет Мелло. – Мэтт, клянусь гребаным Богом, – рычит он, сердито отталкиваясь от стены. Немного об умении держать лицо в момент, когда падаешь с лестницы. Твои руки в его волосах, и ты чувствуешь себя намного спокойнее (безумным и сломленным в то же время), ты снова чувствуешь себя человеком. Твои губы становятся мягкими и теплыми вместо потрескавшихся и мертвенно-синих. Ты не обращаешь внимания на его зубы, которые кусают тебя, не обращаешь внимания на то, как он бьет тебя по руке, как пинается, когда ты делаешь еще шаг, вбивая колено между его ногами. Ты толкаешь его к стене обеими руками, берешь его за лицо, одной рукой обхватываешь его горло и думаешь о том, чтобы наконец убить его. Ты думаешь о том, сколько силы потребуется, чтобы сломать ему трахею. Это зло, неаккуратно и чертовски хорошо. Он усмехается, тяжело дышит. Кожа покраснела, волосы в беспорядке. Воротник сбился, обнажая левую ключицу. Вдоль шеи начинает наливаться цепочка кровоподтеков. – Тебе это нравится или ты просто хотел меня урезонить? Всего понемногу. Ты закуриваешь сигарету и ничего не говоришь. Время пришло и ушло. У тебя было более чем достаточно времени, чтобы эта мысль покрутилась в голове несколько сотен раз, истерлась и покрылась пылью. Ты восстал против своего прошлого, или принял его, боролся с ним или преследовал его. В любом случае, оно сформировало тебя, так или иначе. Ты не можешь этого отрицать. Тебе нужно было пробыть отдельно от него достаточно долго, чтобы понять, насколько сильно он тебе нужен. Тебе нужно было остаться самому по себе, чтобы вырасти во что-то достаточно самостоятельное, чтобы стать достойным его внимания; во что-то достаточно самобытное, чтобы смочь ему противостоять. Но теперь, когда ты здесь, ты больше никогда не позволишь ему уйти. Будь проклят мир и все, что может встать на пути. Он возвращается из очередного хрен-пойми-где. Скрипит замок, хлопает входная дверь. Ты не поднимаешь глаз от экрана, пока он не появляется в поле твоего зрения, нависая над столом, мрачнее тучи. – Мы летим в Японию, – это не предложение, не вопрос на повестке дня. Скорее озвученный факт, в который тебя соизволили посвятить. Почти что приказ. Ты медленно поднимаешь глаза. Достаешь пачку из кармана. Вытягиваешь сигарету зубами, медленно. Прищуриваешься от яркости огонька зажигалки. – Подробности? Этим взглядом можно убить легионы. Ты чувствуешь, как стол вибрирует под его руками. – У тебя есть три часа, чтобы собрать все необходимое, – он тянется к внутреннему карману куртки, бросает на стол новые документы и билет. – Остальное обсудим позже. Ладно. Дело приняло неожиданный оборот. Он барабанит пальцами по столешнице. Отталкивается резким движением и делает несколько шагов, прежде чем остановиться. Спрашивает вполоборота: – Тебе нужно что-то еще? Ты выпускаешь дым сквозь зубы. Думаешь секунду, другую. Сигарета тлеет в подрагивающих пальцах. пепел сыпется тебе на колено. Здравый смысл искать бесполезно, его там не было изначально. Ты чувствуешь нихрена плюс немного злости, режешь язык о край недосказанных вещей. Говоришь с полным ртом крови: – Моя машина. Он отрывисто кивает и уходит в другую комнату. Аэропорт принимающей стороны встречает тебя обилием люминесцентного освещения, гомоном сотен голосов, вы(м)ученно-нейтральными лицами в зоне таможенного досмотра. Это приемлемо. Иными словами –ничего такого, чего ты бы не ожидал. Вы летели разными рейсами. Ты знаешь, что Мелло уже на месте. Он должен прислать тебе подробности; хотя бы координаты уже было бы здорово, спасибо. Ты ощущаешь себя в пространстве, выкрашенном автотоном в повышенной резкости. Быть честным – ты чувствуешь себя абсолютно по-идиотски. Ты выходишь покурить. На улице промозгло, и ты рефлекторно поднимаешь плечи, съеживаясь; тело инстинктивно пытается сохранить тепло. Ты смотришь в одну точку посреди ничего. Мимо тебе бегут люди, проезжают машины, колеса чемоданов стучат по асфальту. Ты не двигаешься с места. Закатный свет преломляется сквозь стекла очков, окрашивая все окружающее в потально-желтый, дешевую имитацию золота. Ты делаешь очередную затяжку, задерживая дым в легких на секунду дольше привычного; чувствуешь ожог вдоль глотки, покалывание в легких. Ты ждешь дальнейших инструкций. Координаты, которые ты получаешь, ведут тебя к зданию, расположенному где-то на отшибе. Это проклятая богом дыра, добраться до которой – отдельный квест в режиме hard mode. Ты понимаешь, что ненавидишь метро даже не в час пик. Указатели противоречивы, схема – просто какой-то пиздец (твой японский оставляет желать лучшего; кто знал, что он сможет тебе пригодиться). Ты никогда не замечал за собой агорафобии, но сейчас реактивно начинаешь. Ты скучаешь по ЛА. Ты скучаешь по своей детке. Это видавшее виды строение. Его лучшие времена явно пришлись на отрывок времени лет так за тридцать до твоего рождения. Ни одна улица поблизости не подсвечена. Приглушенно мерцающие вывески, раскрошившийся бетон тут и там. Часть окон выбита, относительно целые – горят в шахматном порядке. Во дворе стихийная парковка, часть машин на которой оставлены там умирать еще в семидесятые. На первом этаже располагаются маникюрный салон эконом-класса, аптека и супермаркет. Из плюсов: все еще 7-11, где можно купить все – от батона до гондона. Ни одна лампа в вестибюле не горит. Лифт клаустрофобически маленький, мерцающая галогеновая лампа вызывает тик раньше, чем ты успеваешь в него войти. Четвертый этаж, конечная. Ты недолго стоишь на месте, вглядываясь в темный коридор. Идти становится странно, пространство вокруг наклонялся и сжимается в произвольном ритме. Череда шагов – отсветы неона в глубине век, тени, темнота. Ты нащупываешь ладонью первую дверь, смотришь на номер квартиры, слегка прищуриваясь. Ты продолжаешь идти вперед, прижимаясь кончиками пальцев к стене, направляя свои неуверенные шаги, пока отсчитываешь нужную цифру. Сорок пять, сорок четыре, сорок три, сорок два и ты останавливаешься. Ты нажимаешь на проржавевшую ручку, и она поддается со скрипом. Ты переступаешь порог, глядя прямо перед собой. Ох, полуокей. Любой притон Лос-Анджелеса, в котором тебе доводилось бывать ранее, на этом фоне мог бы претендовать на звание пятизвездочного отеля. В комнате темно, весь свет исходит только от торшера с покосившимся абажуром в углу, отбрасывая блики на накрытую брезентом мебель. На полу – шахматная доска из плитки (некоторые фрагменты выбиты, часть из них изначально заложена не в том порядке; это не имеет никакого значения, но ты чувствуешь едва ощутимый зуд раздражения, пробегающий между лопаток). Цепочка трещин ползет по потолку, разгрызая штукатурку и спускается вдоль стены до самого плинтуса. Воздух пропитан пылью и затхлостью. Тишина гостиной и отдаленный гул остального здания, скрип половиц и скрип твоих нервов синхронны. Он поднимает взгляд от ноутбука на журнальном столике. Смотрит какое-то время. После – кивает и снова впивается глазами в экран. Легкое негодование перерастает в с трудом сдерживаемое раздражение. Можно было бы назвать это разочарованием, но ты все еще где-то посреди левого поля, уставший и нихрена не понимающий контекста. Это просто неприятно, вот и все. Ты сможешь с этим справиться, если постараешься. Минуты тянутся часами, но месяц пролетает за неделю. Общая теория относительности. Специальная теория относительности. Что-то еще, неподвластное научному видению. Согласно теории время идет медленнее относительно объектов, находящихся в движении. Наряду с этим оно способно замедляться, если скорость объекта возрастает. Небо становится оранжевым, когда ты моргаешь, морщась от боли. Персиковый свет проникает сквозь потрепанную занавеску, закрывающую лишь половину окна. Ты один в кровати. Простыни на соседней стороне холодные, в квартире глухая тишина без единого шороха. Краем глаза ты смотришь на экран телефона. Текст двоится, пока зрение не проясняется окончательно. 06:25 am, двадцать четвертое января. Ты даже не пытаешься осознать, как ты здесь оказался, почему все произошло так скоро. Ты чувствуешь себя странно. Посыпанный солью слизняк. Агонически дергающаяся муха меж стекол в окне. Существо в бедственном положении. Ты не понимаешь, как оказался здесь, с четкой уверенностью. что в запасе еще достаточно времени; ты хочешь стереть неудачные дубли, хочешь отмотать время назад. Средняя температура по прогнозу обещала не ниже +5 в срединном значении. Фактически это стабильное ниже нуля – впервые за несколько лет выпадает снег; ты был бы не против пропустить это редкое явление. Постоянный холод напоминает тебе о чем-то, что ты не хочешь помнить, о чем никогда не стремился вспоминать. Временами от этих мыслей становится странно; временами от них становится одиноко. Утраченные шансы, упущенные возможности. Девушка за кассой в 7-11 неловко улыбается. Языковой барьер. Весь Мальборо – исключительно с ментолом. Первая затяжка обжигает, но не как привычный огонь с примесью горечи, она обжигает, как лед, и это ощущение на пару минут делает все чертовски хуже, чем есть на самом деле. Японцы странные. Тебе по-прежнему здесь не нравится, но выбора особо нет. Если бы тебя впоследствии попросили описать этот промежуток, ты предпочел бы капитуляцию. «Без комментариев», поднятые руки, глаза в пол. Развевающийся белый флаг за плечами. Это было много. Целая метрика долбоебизма. В какой-то момент ты начал подозревать, что Мелло попросту не собирался выбираться. У него всегда были планы, но не было плана.Он слишком сильно погрузился в погоню, в эту гонку в никуда, в которой провел всю свою жизнь, чтобы пытаться вернуться живым. Он думал только об одном; последствия были тривиальными – все, что стояло между ним и победой, он уничтожал. Ты всегда чувствовал, что что-то не так, но отрицание пришло вперед принятия. Принятие все же приходит в последние дни. Теоретически у тебя все еще есть номер Нира. Ты мог бы ему позвонить. Обмен информацией, долгосрочное планирование с учетом всех переменных. Мелло упрямый сукин сын, и он ни за что не согласится работать с ним рука об руку, но ты смотришь на это иначе. Ты думаешь, что это хоть немного повысило бы ваши шансы. Лучше сказать это вслух, пока еще есть возможность, когда так много рисков. Он никогда бы тебя не простил, если бы ты это сделал. Ты не предпринял ни единой попытки проверить эту теорию, пока мог, и все равно чувствуешь сожаление каждый раз, когда задумываешься на этот счет. Его сообщения становятся похожими на телеграммы, краткие и без знаков препинания. Никаких эмоций; меньше просьбы, чем приказы. Ты просто хочешь знать, думает ли он, что выживет. Даже когда ты изо всех сил стараешься быть лучше – мир бьет тебя за это. Голова продолжает болеть; ты чувствуешь стальные иглы, раскаленные добела, которые проталкивают тебе в виски и основание черепа. Ты ложишься поперек кровати, свешиваешь голову с края; выцветшие обои в бледно-желтый цветочек, пошедшие волнами от влаги и времени деревянные плинтуса. Открыть глаза, закрыть их, задержать дыхание. Ты на дне колодца. Сосчитай до десяти. Боль стреляет в середину шеи, разливается ниже. Ты снова открываешь глаза. Ты не знаешь, с чего начать. У тебя нет стратегии. Весь этот разговор изначально ведет к тупику, но это не мешает тебе попытаться. По большому счету ты можешь читать Мелло, как книгу. Не полностью, не совсем. Но есть паттерны, и есть взаимосвязи. Он не то чтобы хоть когда-либо говорил о своих чувствах, но ты можешь видеть причину и следствие, ввод и вывод. Обратной стороной изучения алгоритмов и программных теорий является роботизированное понимание предсказуемости человеческого поведения.Либо ты просто знаешь его достаточно хорошо, чтобы видеть насквозь. Его плечи все еще трясутся от смеха, глаза блестят, а ухмылка острая и хищная, тот самый проницательный взгляд, который пронизывает все насквозь. – Нет, – выдыхает он, качая головой. – Нет, – повторяет уже более твердо. – Нет, я не собираюсь этого делать. Такое ощущение, что падаешь с края земли. Хуже всего то, что он относится к этому так чертовски небрежно, как будто все это шутка. Как будто его жизнь никогда не имела значения. Как будто так было всегда. – Мэлс, – умоляешь ты, но затем слова застревают у тебя в горле. Ты не можешь спросить. Ты не можешь этого сказать. Мы могли бы сбежать. Они бы не знали, что мы существуем. Они бы не знали, что мы живы. Мы могли бы жить спокойно. Вдали от всего этого, вдали Киры. Эти слова достаточно тяжелы, чтобы потопить корабль. – Я не до конца улавливаю, в чем заключается твой план, – говоришь ты вместо этого и ждешь, держа руку в ловушке, с сердцем, бьющимся в горле. Ждешь, захлопнется ли она и убьет ли тебя. – Ради всего святого, Мэтт, – бормочет он, откидываясь на спинку дивана. – У меня нет времени спорить об этом. – Так не спорь, – ты не допускаешь эмоций в свой голос, но позволяешь своим словам звучать подчеркнуто. – Как ты планируешь выбираться? Глаза Мелло на мгновение стекленеют, широко распахнутые, когда он смотрит на тебя. Они того же цвета, что и бледно-голубые строчки на выцветшей диванной обивке. И, взглянув в его блестящие, бессмысленные глаза, ты все понимаешь. Он говорит тебе о рисках. Дает тебе возможность отказаться. Говорит, что, возможно, он сможет найти кого-то другого. Зная всю картину целиком без напускной деликатности, ты соглашаешься раньше, чем он успевает спросить. Соглашаешься на эту сомнительную авантюру. Соглашаешься быть подстреленным, как герой. Соглашаешься с шансом умереть в процессе – чисто концептуально, но с достаточной самоотдачей. Отчасти потому, что Мелло всегда знал, как добиться желаемого, и у тебя нет большого опыта отказывать ему, но, опять же, лишь отчасти. Он не в силах тебя принудить; эти земли лежат годами позади. Просто какая польза от сторожевой собаки, если держать ее подальше от угрозы? – Как только ты их отвлечешь, смени машину. «Тойота Марино» будет припаркована вот здесь, в Эбису, подальше от Сибуи. Он делает глоток из своего стакана, и ты краем глаза наблюдаешь за линией его горла, за тем, как двигается кадык. Светлые пряди волос вьются у него на шее, и тебе хочется отвести их в сторону и поцеловать его там. Ты делаешь глубокий вдох, нервно постукиваешь по зубам ногтем большого пальца. – Окей. Все приготовления завершены. Это произойдет. Тебе просто нужно подождать. Ты раздраженно выдыхаешь, открывая кухонный шкафчик рядом с пустым местом, где подразумевался холодильник. Ты так сильно напрягаешь сухожилия на тыльной стороне ладони, что они торчат, тени прокрадываются между пальцами. Руки отчаянно дрожат, пока ты пытаешься открыть маленький оранжевый цилиндр. Осталось чуть больше шести часов до того, как ты должен быть готов не испортить все это.____
Он говорит тебе; конечно же, он тебе рассказывает. Почти убеждает, стремится к этому, заранее зная, насколько это бесполезно. Это почти трогательно, почти смешно. Ты обожаешь его в том числе за это. Ты представляешь себе несколько сценариев, в которых Мэтт возвращается, чтобы выполнить свои обязанности, которые не выполнял с детства. Ни один из них не заканчивается хорошо ни для кого, и уж точно не для Нира. Тишина в комнате гулко отдается от стен, резонируя с каждым озвученным «нет». Он смотрит на тебя исподлобья, зарываясь пальцами в отросшую челку. Это ответ; на минуту его достаточно. Это вещь, которую нельзя оставить недосказанной. Это ожидание, которое стоит оставить невысказанным. Он этого не заслуживает. Отдаленно ты думаешь о том, что было бы, если бы вы не встретились снова. Ты винишь себя за это; ты не можешь с этим примириться. Мэтт неплохой человек. Или, по крайней мере, он не худший человек. Заслужить – это сильно сказано. Все не так. Очень сильно не так. Его перепачканные никотином пальцы постукивают по исцарапанному рассохшемуся подоконнику, пока он наблюдает за восходом солнца во взрыве красных, оранжевых и желтых тонов. Может быть, дело в том, что в конце концов одного выживания стало недостаточно и стало нужно выживать ради чего-то. Ты одергиваешь себя. Чувства никогда ничего не решали. Все твои внутренности горят; твоя душа не лежит к (не)идеально просчитанному плану. В глубине души ты против этого, и в то же время ты осознаешь. что никто кроме него не справится лучше. Все, что он пытается спросить, ты можешь прочесть между строк. Мысленно ты умоляешь его не произносить этого вслух. Пока оно не озвучено – этого не существует. Все усилия на свете не будут иметь значения, если вы проиграете. Вы прощаетесь на парковке, в окружении тающих закатных лучей и мелкого мокрого снега. Снежинки падают с неба, жалят открытую кожу, попадают за воротник. Ты хочешь, чтобы это закончилось поскорее. Прощания выглядят красиво только когда их представляешь; на самом деле это просто больно. Ты выдыхаешь, умоляешь его не смотреть на тебя (ты этого не вынесешь). Он все равно оборачивается. – Подожди, – это всплеск подсознания вперед хоть какого-то самоотчета; ты хватаешь его за руку, не давая повернуться. Его глаза ярко-зеленые. Трава на тренировочной площадке в Винчестере, верхушки деревьев в местах, откуда ты родом, разбитое бутылочное стекло на просвет. Ты смотришь на него в упор. Не можешь вымолвить ни слова. Медленно снимаешь четки с крестом через голову. Надеваешь ему на шею. – Мэлс… – Заткнись, – у тебя нет аргументов, нет оправдание. Только щемящее чувство в груди, глубоко под ребрами. Он может не верить, да. Но тебе так проще. Тебе так спокойнее. Ты умеешь так долго лгать о том, кто ты есть, и при этом не сойти с ума. Это неправильно на многих уровнях, но глядя на то, как он смотрит на тебя сейчас, ты обнаруживаешь, что столетия проходят, как облака. Ты принимаешь потерю, ты заставляешь себя двигаться дальше. – Могу я прикрыться? – Такада протягивает руку за одеялом; наигранное смущение, ложная скромность. – Нет, – просто говоришь ты. Тебе наплевать чуть более, чем полностью; ты не собираешься играть в эти игры. Ее руки дрожат. она снимает белье, стягивает бюстгальтер. Обрывок тетрадного листа выпадает и кружится в воздухе, падая к твоим ногам. Ты не можешь поверить своим глазам. Ты сжимаешь зубы до треска в челюсти, а после – разражаешься смехом. – Тупая сука, – выплевываешь ты сквозь зубы, поднимая обрывок. Ты подпаливаешь край зажигалкой и смотришь, как он горит. Такая глупость.Мелочь, которая вполне могла стоить тебе жизни. Она смотрит на это, и вот теперь – теперь по-настоящему – ты видишь, как слезятся ее глаза, видишь призрак отчаяния в ее дрожащих зрачках. Ты усмехаешься, закусывая губу, и бьешь ее по виску рукояткой пистолета. Теперь остается только ждать. Имея в запасе так много времени для размышлений и не имея ничего, кроме мыслей, ты сильно меняешь свое мнение о положении дел. Может, в конце концов, стоило пожертвовать меньшим? Большим? Тебе не скрыться от бега внешнего времени, негде спрятаться. Ты можешь только ждать. Что бы ни случилось, это случится, но впоследствии ты,возможно, будешь прощен. Крошечный экран транслирует срочный выпуск новостей, взволнованный тон репортера искажается в динамике, резонирует от приборной панели. Ты отвлекаешься, переключаешь внимание. Яркое пятно на фоне ночных улиц, перекрестные вспышки полицейских сирен. Ты не можешь разобрать смысла слов, не можешь заставить себя вдохнуть. Ты чувствуешь, как твои руки дрожат изнутри. Ты упираешься локтем в коробку передач. Рычаг давит по линии сустава и впивается в локтевое сплетение. Покалывание распространяется до кончиков пальцев. Предсмертные молитвы основаны на языке и коленях. Ты не боишься смерти, как таковой. Ты боишься, что смерть – это еще не конец. Ад – это повторение. Ты видишь изрешеченный пулями горящий Камаро. Следы крови на подмерзшем асфальте. Ты бы никогда не подумал, что вина так тяжела, если бы не чувствовал, как рука Бога опускает ее на твои плечи. Последний круг ада, самая его сердцевина – ледяное озеро Коцит. Ты не сгоришь, ты проведешь вечность так, вмерзший в него по шею и скованный льдом. Ты ничего не чувствуешь. Внутри тебя пустота, но это ничего не меняет. Ты не марионетка божественного. И от этого становится только хуже. Ты сам во всем виноват, черт возьми.____
Ты идешь к своей машине и внезапно чувствуешь полную ясность. Всякая путаница в мыслях или вообще любое замешательство исчезли, впитавшись в твою кожу. Впервые за всю свою жизнь ты чувствуешь себя цельным. Это странно. Почти маниакально. Так и должно быть.Ты свяжешь себя с ним навсегда, и что бы из этого ни вышло, это будет добровольная жертва. Это будет благородно, разрушительно и прекрасно, и это будет делом твоей жизни. Ты едешь по дороге. На тебя надвигаются сумерки, поглощая последний оставшийся свет. Ты не знаешь, сколько времени прошло. Ты чувствуешь, как машина под тобой вибрирует, чувствуешь свои руки на руле. В динамиках начинает играть песня. Ты не можешь распознать ее в начале. но слова неожиданно прошибают насквозь. Everybody says you're not the one Everybody says I lost my way Baby, maybe I'm doing wrong Don't care, I feel okay Отсутствие паники чертовски настораживает. Твой мозг кричит – кричит об опасности – но ты ничего не можешь с этим поделать. Дыхание остается спокойным и ровным, сердце держит идеальное время между ударами. Твои руки даже не дрожат. Baby, maybe I'm doing wrong Don't care! I feel ok Everybody says I lost my head But I never wanna turn my way Everybody says you drive me mad Don't care ’cause it's too late Может быть, ты действительно спишь. Может быть, ты спишь. Может быть, свиньи полетят, Кира добровольно сдастся властям, и мир наконец решит быть добрым к вам обоим. Чертовски большой шанс. Твои руки начинают болеть, но ты не можешь ослабить хватку на руле. Ты едва можешь разжать зубы, когда челюсть сводит судорогой.Сколько гребаных телохранителей может быть у одной женщины?Их слишком много. Ты двигаешься недостаточно быстро. And you make my love grow Do you want me on my knees? Ты видишь засаду впереди; несколько тачек стоят прямо по курсу, и это вполне ожидаемо. Ты вжимаешь тормоз в пол: не лучшее решение, но другого нет. Это в твоем стиле – быть жертвой собственных решений. Ты полагаешь, что на этом, по сути, все и закончится. Необязательно, но вероятность велика. Ты должен смириться до того, как что-нибудь произойдет. Периферическое зрение, рефлексы, выжатые на максимум. Это все еще гребаная Япония, правостороннее движение, твоя леворукая детка и концентрация, подстегиваемая адреналином – ты стреляешь глазами по зеркалам, и видишь просвет. Ты выжимаешь сцепление и выворачиваешь руль влево, сворачивая от лобового столкновения, от невозможности остановиться раз и навсегда. У всех ее сраных охранников взведенные пистолеты, направленные прямо на тебя; ты все равно слегка удивлен, когда первая пуля попадает тебе в плечо. Стекло разлетается на мириады осколков и оцарапывает щеку. Ты выпускаешь изо рта сигарету. Она падает на пол машины, сопротивление воздуха гасит пламя. Вся твоя жизнь проносится перед глазами. Когда хочешь вспомнить свою любовь, ничего не можешь сказать. Это один из столпов воспоминаний. Ты ушел из «Уэмми». Добрался до Америки. Купил машину. Какое-то время пытался наладить хоть какую-то стабильность, прежде чем монотонная работа начала сводить с ума. Открыл для себя вечеринки. Обнаружил, что ненавидишь вечеринки. Хорошо поработал над своей драгоценной Камаро. Поверил в возможность выздоровления. Прошел GTA на платину. Утратил интерес к видеоиграм. Каждую ночь вскрывал свои раны собственными ногтями. Пристрастился к тяжелым наркотикам. Какое-то время бесцельно бродил по трущобам Лос-Анджелеса. Ничто из этого не принесло ни облегчения, ни исцеления, но на какой-то момент этого было достаточно. А потом вы снова встретились. Острые предметы, замкнутые пространства. Судьба становится гравитацией; когда-то непостижимой, а теперь постоянной, известной и укрощенной. На другом уровне ты бросаешь ей вызов. Каждая частица тебя бросает ей вызов, потому что сама концепция судьбы тебе глубоко отвратительна. Все это время ты хотел умереть, но сейчас тебе хочется выжить как никогда прежде. Даже если просто назло, вы выкарабкаетесь. Ты хотел бы сделать больше. Ты лучше разбираешься в других видах повреждений. Перед глазами все двоится; ты сворачиваешь с оживленных дорог – переулок, один, другой; тихое место, глухой двор, упирающийся в тупик. Вспышка фар спугивает уличную кошку и она убегает, забиваясь под мусорный бак. При самых лучших раскладах у тебя есть от силы полторы минуты. С этим можно работать. Ты выбираешься из машины – ей тоже досталось неслабо и дверь поддается не с первого раза, погнутый металл жалобно скрежещет. Боль должна быть адской, но выброс адреналина, метадон в крови плюс шок затмевают остроту – ты просто интуитивно стараешься не сильно двигать рукой. Восемьдесят секунд. Ты открываешь багажник, достаешь аптечку и канистру, старую толстовку. Стягиваешь окровавленную жилетку – шипишь сквозь зубы, когда ткань цепляется за поврежденное плечо – и бросаешь ее в салон. Срываешь колпачок с канистры и льешь бензин, стараясь попасть во все щели – внутри, снаружи, сверху. Шестьдесят. Это почти больно. Ты, блядь, любил эту машину. Когда все это закончится, когда –если– вы оба выживете, ты выскажешь этому ублюдку все. Сорок. Ты щелкаешь зажигалкой, отходишь на пару шагов и бросаешь ее в салон. Бросаешь и бежишь, не оборачиваясь, чувствуя, как за тобой остается след из жара. Теперь остается самое сложное. [01.26.10 11:44 pm] redmadmachine: hey [01.26.10 11:45 pm] redmadmachine: 32382E3031 33342E34332C3133352E3234 mmaster is typing… [01.26.10 11:49 pm] mmaster: ok [01.26.10 11:49 pm] mmaster: cya Ты улыбаешься, кажется, впервые за целую жизнь. У тебя пули в плече, дым в легких и головная боль, которая никогда полностью не проходит, но ты наконец-то снова чувствуешь себя цельным человеком.____
Аэропорт кишит людьми, их движения на периферии почти сводят тебя с ума. Ты все еще сомневаешься, все еще не уверен ни в предпосылках, ни в следствии. Ты попросту не знаешь, чего ожидать. Свет слишком яркий. Голосов слишком много. В каждой вспышке неона чудятся вспышки пламени, всеобъемлющий огонь, вновь готовый сожрать тебя с потрохами. Ты чувствуешь движение за спиной. Разворачиваешься, нащупывая Беретту в кобуре и снимая ее с предохранителя, прежде чем слышишь голос. К тому времени, как ты полностью оборачиваешься, твое дыхание учащается, а позвоночник встает дыбом. – Тшшш, – его пальцы касаются тыльной стороны твоей ладони, не давая вытащить пистолет. Его лицо почти ничего не выражает, но глаза смеются. – Привет. Ты даже не сразу его узнаешь. У него иссиня-черные волосы, на нем одежда, которую ты никогда раньше не видел – серые джинсы, синяя толстовка с надписью «return *this» – ты бы рассмеялся, если бы мог дышать прямо сейчас. Несколько глубоких царапин на левой щеке – болезненно-розоватых, едва начинающих затягиваться. Ты узнал бы его с другим лицом, в другом возрасте. Это почти жалко; почти непростительно в разрезе того, чему вас учили. Ты не произносишь ни слова. Ты не можешь говорить, не можешь дышать, не можешь поверить в происходящее. Момент длится вечность. Ты сжимаешь челюсти до скрипа в нервах. Движения порывисты, отрывочны. Ты обнимаешь его с такой силой, что слышишь как щелкают суставы, а мышцы двигаются, смещаясь. Он шипит сквозь зубы, жмурится и закусывает губу. Тебе хочется разрыдаться. Тебе хочется кричать. Ты мысленно благодаришь Бога на всех языках, которые знаешь, лихорадочно перескакивая с одного на другой. Ошибки лежат где-то в канаве. Кое-что могло бы пройти и без слов. Два дня назад ты не был уверен, что увидишь его снова. Ты даже не думал об этом. Все очень сильно изменилось. Эгоизм питается слабыми. Есть причина, по которой он достается таким парням, как ты. Это болезнь, подпитываемая слабостью и раздутым самомнением. Всем, что едва не стоило жизни вам обоим;ты никогда себе этого не простишь. Мэтт медленно выдыхает. – Все хорошо, Мэлс, – ты скорее чувствуешь его шепот на своей шее, чем действительно слышишь. – Все хорошо. Давай свалим отсюда наконец. Это слишком много; ты не в состоянии совладать с собой, не в состоянии до конца осознать реальность происходящего. – Нир… – ты не успеваешь даже начать, когда перебивает, отстраняясь и скалясь во все зубы. – Больше не проблема, – он щурится, выдерживая паузу. – Я наебнул им всю систему. Найти не смогут, восстанавливать будут до второго пришествия. Он склоняет голову набок, смотрит прямо на тебя. Ты можешь видеть его резцы, отблескивающие в люминесцентном свете. – Ублюдок. – Ты любишь меня. – Я тебя обожаю, но это не меняет того факта, что ты ублюдок. Вы мертвы. Вас никогда не существовало. Он украл личность какого-то парня из Бостона, передознувшегося кокаином раньше, чем Кира успел до него добраться. У тебя – фальшивые документы с кривой транслитерацией фамилии и имени на немецком. Впервые за много лет ты можешь позволить себе дышать ровно. Ваши места в самолете находятся по соседству. Это все еще небезопасно и сентиментально до тошноты; ты не имеешь ничего против. Он опускает руку тебе на колено. Тепло проникает через ткань, расползается под кожей, успокаивая нервную дрожь, которую ты даже не замечал. – Кстати говоря, машину я тебе не прощу. – Я куплю тебе другую. – Я не хочу другую. У меня есть повод злиться на тебя до старости. Ты думаешь о Боге и его всеобъемлющем всепрощении; ты думаешь о непознанном и необъяснимом. Размышления свободно плывут, позволяя фрагментам и чувственным впечатлениям омывать тебя. За глазами поднимается череда несбывшихся сценариев, мелькая вспышками в глубине сознания и на обратной стороне век. Ты накрываешь его руку своей ладонью, переплетая пальцы. Самолет взлетает. За стеклом иллюминатора проносятся серые здания терминалов, припорошенные снегом крыши, обрывки взлетно-посадочных полос. А потом вокруг остается только море. А потом и оно тает среди облаков.
