Lilies in My Lungs

До нынешних событий.

Джисон чувствует, как тупая боль пульсирует в висках, отдаваясь где-то за глазами. Едва успевает сглотнуть, как горло сводит спазмом. Ему кажется, что он задыхается, будто кто-то сжал его дыхательное горло пальцами. Он судорожно вскидывает руку к рту, но уже поздно — удушающий комок вырывается наружу. Лепестки лилий с хрипом выпадают на ладонь, влажные, с резким, приторно-сладким запахом. Они кажутся почти живыми, дрожащими в неярком свете утреннего солнца, пробивающегося сквозь шторы. Джисон ошеломлённо смотрит на них. В комнате стоит тишина, нарушаемая только его рваным дыханием. Нет. Он же не… В груди предательски сжимается. Не может быть. Это что-то другое. Просто он плохо спал. Просто съел что-то не то. Но разум подло выдаёт ему знакомый термин: ханахаки. Болезнь безответной любви. Тело выталкивает лепестки, как бесполезный яд, который он сам не может выбросить из своей головы. «Нет-нет-нет…» — он повторяет про себя, но пальцы судорожно стискивают тонкие лепестки, словно отказываясь признавать очевидное. Это должно быть ошибкой. Но вскоре он кашляет снова. И снова. В животе поднимается болезненная волна спазмов, заставляя его согнуться пополам. На этот раз он едва успевает добраться до ванной. Лилия. Ещё одна. На губах чувствуется странная терпкость, как будто он только что укусил стебель цветка. Отражение в зеркале смотрит на него расширенными глазами. Бледная кожа, лоб покрыт холодным потом, волосы спутаны. Внутри паника набирает силу. Это неправда. Не с ним. Но единственное, что стучит в голове, громче боли, громче страха — на кого? Ли Минхо.

***

Утро встречает его противным звуком будильника, который он тут же глушит тяжёлой ладонью. Глаза открывать не хочется. Он уже привык к этому утреннему звуку, как привык ко всему остальному — к давящей тяжести в груди, к саднящему горлу, к тошнотворной сладости на языке. Джисон сжимает пальцы в простынях, как будто это поможет ему сдержать кашель. Боль прокатывается по груди волной, заставляя его сжаться, и он почти слышит, как что-то шуршит внутри лёгких, царапая их изнутри. Нет. Он зажмуривается, стиснув зубы, но кашель снова вырывается из горла. Резкий, удушающий. Его выворачивает вперёд, и он едва успевает прикрыть рот рукой. Что-то тёплое, влажное скользит по ладони. Джисон не смотрит сразу. Несколько секунд он просто дышит — медленно, с трудом, будто учится заново дышать. Затем опускает взгляд. Лепестки. Не один, не два, а целая россыпь, комом застрявшая в пальцах. Белоснежные, с чуть влажными краями. От них исходит тонкий, сладковатый аромат — почти неуловимый, но именно он вызывает в животе отвращение. Джисон резко встаёт. Лепестки соскальзывают с ладони, падают на простыни, но он не обращает внимания. Ноги подкашиваются, но он делает шаг, потом ещё один, будто спасаясь бегством. В ванной его пальцы срывают кран, и холодная вода с шумом бьётся о керамику. Он зачерпывает её ладонями и резко умывается, стараясь смыть липкий, въедливый вкус с губ. Отражение в зеркале встречает его уставшими глазами с покрасневшими веками. Щёки бледные, губы чуть припухли от слишком сильного сдавленного кашля. Он хочет отвернуться, но взгляд сам скользит вниз. На белоснежной раковине лежит ещё один лепесток. Одинокий. Прекрасный. Прямо как сам Джисон. Он закрывает глаза, выдыхает сквозь зубы. Она прорастает глубже, пока он отчаянно делает вид, что их нет. Джисон натягивает толстовку, застёгивает куртку, запихивает в рюкзак тетради, не особо разбираясь, какие именно. Всё делается на автомате. Как будто, если он будет двигаться достаточно быстро, у него просто не останется времени думать. Он почти не смотрит в зеркало, только быстро приглаживает волосы и вытирает губы, будто на них всё ещё осталась невидимая сладость. Лепестки валяются где-то на полу, но он старается не замечать. Их не существует. Всё нормально. Джисон выходит из квартиры, вжимается лицом в шарф, пряча тяжёлый вдох. Морозный воздух режет лёгкие, но ему даже приятно — холод отвлекает, заглушает ощущение, что внутри что-то продолжает цвести.

***

Университет встречает привычным шумом — голоса студентов, шаги по коридорам, отголоски смеха из-за угла. Всё как всегда, всё на своих местах. Джисон скользит взглядом по знакомым лицам, слышит, как его имя произносится в воздухе, но отвечать не хочется — слова не выходят. Он лишь борется с собой, с тем, чтобы не замечать этот сладкий привкус, что не исчезает даже после того, как он выпил кофе. И вот, он его видит. Минхо. Он стоит у окна, беседуя с друзьями, глаза прищурены от утреннего солнца. Свет, падает на его лицо, словно нежно обнимает его, а волосы выглядят такими мягкими, что хочется прикоснуться. Минхо улыбается им, а в его взгляде что-то живое и притягивающее. Джисон быстро отворачивается. И в груди всё сжимается, словно кто-то резко вырвал воздух из его лёгких. Он начал избегать Минхо ещё давно, возможно, с того момента, как понял, что то, что происходит в его сердце, уже невозможно объяснить. Он ощущал, как в нём что-то растёт — нечто такое, что, нельзя объяснить и с каждым днём это все становилось лишь сильнее, распускаясь внутри, даже когда он пытался это игнорировать, пытаясь не замечать. Он избегал Минхо, потому что не хотел признать, что это любовь. Не хотел осознавать, что чувства, которые он так долго скрывал, были реальными, что он больше не мог просто пройти мимо этого человека, не чувствуя, как его сердце сжимается при каждом взгляде. Он не хотел осознавать, что его любовь к нему вышла за приделы здравого смысла. Не хочет осознавать, что эта любовь убьет его. Просто устал. Просто… Кашель подкатывает слишком быстро. Он закрывает рот рукой и уходит в сторону, чуть ли не врезаясь в стенку от резкого головокружения. Он делает шаг, два, и каждый из них ощущается слишком тяжело, будто его собственное тело не хочет двигаться. Воздух вокруг становится густым, как смола, в голове все плывёт, а в груди что-то начинает сжиматься. Лилии. Он делает глубокий вдох, пытаясь взять себя в руки, но кашель подступает снова, и на этот раз боль такая сильная, что Джисон почти теряет сознание. Он прижимается к стене, чувствуя, как холодная поверхность под его ладонью помогает хоть немного вернуть реальность. Дышать слишком тяжело. Ему не хватает воздуха, и внутри, словно где-то в самом центре его груди, распускается то, что он не хочет знать и осознавать, что лилии внутри него. От этого запаха, когда тебя тошнит ими, этого яркого чувства, этого образа Минхо, который всё ещё в его сердце. Он стоит там, надеясь, что всё пройдёт. Но это все не проходит. Его тело выдает его слишком легко, слишком безжалостно. Он снова и снова повторяет себе, что всё в порядке, что это просто стресс, просто бессонница, просто переутомление. Но это не так. И Джисон это понимает. Слишком хорошо понимает Он чувствует, как его мир рушится снова, каждый раз, когда он пытается быть ближе к тому, чего боится. Он может обманывать всех, кроме самого себя. Он может скрывать своё состояние, убегать от него, но с каждым днём оно только сильнее, только ярче. И каждый раз, когда Минхо появляется в поле зрения Джисона, он чувствует это. Чувствует его взгляд, его тепло, его нежное внимание, и оно обжигает его изнутри. Он медленно выдыхает, чувствуя, как боль уходит, но остаётся ощущение, что что-то потеряно. Джисон снова открывает глаза, вытирает руки о джинсы и снова делает шаг, но в этот момент за спиной раздаётся тихий, но такой знакомый голос. — Джисон, ты в порядке? Он вздрагивает, и мгновенно поворачивается. Минхо стоит всего в нескольких шагах от него, брови нахмурены, а глаза напряжены, но в них нет ни упрека, ни осуждения — только беспокойство. Джисон чувствует, как этот взгляд проникает прямо в его душу, не давая ему скрыться, не позволяя снова притвориться, что всё в порядке. — Я… — его голос срывается, и в груди снова что-то щемит, но он не может выговорить больше ни слова. Он не может признаться в том, что чувствует, потому что, если он скажет это вслух, всё изменится, и это его пугает. Минхо делает шаг вперёд, не давая ему уйти. Его рука мягко касается плеча, и этот контакт ощущается как удар. Больно. Но в этой боли есть что-то спасительное. Он может почувствовать это тепло, эту заботу, даже если не просил её. — Ты не выглядишь в порядке, Джисон, — говорит Минхо, то, что как раз хотел уже произнести Джисон. Будто прочитал его мысли. Он слишком хорошо знает его. Джисон закрывает глаза, надеясь, что его тело не выдаст его боль, что он сможет просто замолчать, исчезнуть в тени своей пустоты. Но Минхо всё рядом, и это становится невыносимо тяжёлым. — Всё нормально, Минхо. Просто… просто не выспался, — говорит он, стараясь держать голос ровным, но он дрожит, предательски выдавая его. Минхо не верит. Его глаза — те самые глаза, которые видят всё, видят через ложь, и Джисон чувствует, как каждое слово, которое он говорит, проглатывает его целиком. Минхо молчит всего секунду, но Джисон думает, что он собирается уйти. Что, может, он отпустит его и не будет больше спрашивать. Но нет, вместо этого Минхо наклоняется чуть ближе, и его взгляд становится мягче, а рука — нежнее, скользя по плечу, пересекая его спину, обвивая, защищая, не позволяя ему сбежать. Они почти нос к носу. — Ты не обязан держать всё в себе, — говорит Минхо, его голос теперь почти шёпотом, и в этих словах — что-то такое тёплое, что заставляет Джисона почувствовать невыносимое желание просто отдаться этому, хотя бы на мгновение. — Ты стал избегать меня. Я думал это из-за сложного периода твоих родителей, но они же помирились, а ты так и продолжаешь избегать меня. В последний раз мы гуляли три недели назад, Джисон. Минхо смотрит на него с таким взглядом, что Джисон чувствует, как его изнутри сжимает эта буря. Вина. Вина. Вина. Он не может скрыться, не может снова замкнуться в своём мире молчания. Минхо всё видит. Всё понимает. Он открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают где-то в горле. Как ему сказать? Как сказать, что каждое утро — это персональный ад и только для него самого? Что его тело уже не слушается, что оно сдает его. Как объяснить, что его дыхание — будто каждый вдох — это удушье? Что каждый новый день — это новое испытание с дьяволом? И всему этому причина — его любовь к Ли Минхо. Минхо видит, что Джисон молчит, и он обреченно выдыхает. Ли протягивает руку, касаясь его локтя, и с этого момента Джисон понимает, что пути назад нету. — Всё, хватит, Джисон. Пойдём в медпункт, — говорит Минхо, и его голос твёрд, но в нём остаётся нежность, которую Джисон не может игнорировать. Минхо не даёт ему выбора. Он берёт его за локоть, и Джисон чувствует, как его ноги теряют силу, но Минхо поддерживает его, ведёт его, не давая упасть. — Минхо… — его голос срывается, но тот не даёт ему продолжить. — Мы не обсуждаем это, Джисон, — его голос остаётся твёрдым. — Просто пойдём. Каждый шаг даётся всё тяжелее, но Джисон не может сопротивляться. Он просто следует за ним. Минхо рядом, его рука держит его, и даже если всё его тело болит, и его сердце сжимается от этих чувств, он не может отойти, не может убежать. Минхо не отпускает его. Когда они доходят до медпункта, Минхо не теряет времени. Он открывает дверь, и Джисон оказывается в светлой комнате с белыми стенами, где всё кажется немного чужим. Минхо сразу же обращается к медсестре, говорит с ней быстро и чётко, а Джисон стоит, чувствуя, как его ноги предательски дрожат от слабости и волнения. Минхо возвращается к нему, и Джисон не решается заговорить первым. — Садись на кровать, — говорит Минхо, и его голос пропитан легкой нежностью. Он не даёт ему выбора. Джисон, в конце концов, уступает, садится на край кровати, и взгляд рефлекторно опускается на руки. Минхо молча садится рядом. Его присутствие — это как тёплый свет, в который не хочется верить, но который невозможно игнорировать. Джисон чувствует его заботу, это внимание, которое делает его уязвимым, но одновременно даёт ему силы жить. Он не знает, что будет дальше, но сейчас, когда Минхо рядом, ему не страшно. Для Джисона Минхо — это как дом, который медленно, но верно сгорает от короткого замыкания: всё вокруг пылает и рушится, но в то же время остаётся тем же местом, куда всегда хочется вернуться.

***

Медсестра заходит в палату, её шаги тихие и уверенные. Она подходит к кровати Джисона и начинает осмотр. Сначала прикладывает термометр, внимательно следя за его состоянием. Несколько секунд спустя она убирает его, кладёт на тумбочку и берёт его за запястье. Легко и уверенно начинает считать пульс, её пальцы на его коже остаются спокойными и точными. — Температура немного повышена… — бормочет она себе под нос, делая пометки в карте. — Пульс в норме. Она слегка качает головой, убирает приборы и бросает на Джисона оценивающий взгляд. — Дождись меня здесь, — строго говорит женщина и покидает кабинет. — Ты не скажешь мне, что с тобой происходит? — спрашивает Минхо, как только дверь за женщиной закрывается. Его голос тихий, но в нём звучит что-то большее, чем просто любопытство. Это просьба. Это желание понять. Джисон закрывает глаза, и горло сжимается от боли. Он не может говорить, не может об этом сказать. Но Минхо, его рука, его настойчивый, но мягкий взгляд — они не дают ему замолчать. — Минхо, я… — его голос срывается. Минхо берёт его руку, сжимает её, и Джисон ощущает, как это тепло проникает в него. Лилии расцветают в легких, заставляя Джисона откашляться. «Лишь от малого контакта с объектом симпатии вам станет легче» Теперь Джисон понимает смысл написанных слов на форуме. — Ты можешь рассказать мне, — говорит Минхо, перебирая чужие пальцы в своих руках. Джисон смотрит на него, в его глазах нет ни страха, ни упрёка. Там только тепло и искренность. И хотя Джисон знает, что этот разговор может разрушить всё, он чувствует, что Минхо — тот, кто может понять. Но как только Хан хочет начать в кабинет заходит медсестра. — Вы можете оставить нас Хан Джисоном наедине? — женщина переводит взгляд на Минхо, мягко улыбаясь. — Конечно, — Минхо отпускает руку Джисона. Едва тепло исчезает, Хан чувствует пустоту, глухую, режущую. Ему хочется снова ухватиться за эту руку, удержать её, но он лишь наблюдает, как Минхо встаёт и молча направляется к двери. Дверь захлопывается, и в тишине палаты остаётся только глухой вздох медсестры. — Вы знаете, что у вас ханахаки? — Да. — Насколько давно, Джисон? — Пару месяцев. Она смотрит на него с лёгким сожалением, но Джисон не отводит взгляда. — Это этот мальчик, так ведь? — Да, — и прежде чем осознаёт, улыбка сама растягивается на его губах. Имя Минхо даже не прозвучало, но его образ сразу вспыхивает в сознании, таким ярким, таким недосягаемым. Медсестра опускается на стул, выводя что-то в карте. — Какой у вас цветок, Джисон? Он облизывает пересохшие губы. — Лилии. Слово замирает в воздухе, и ему кажется, что ощущает их запах — приторно-сладкий, тонущий в собственной крови. — Лилии — это не просто красивые цветы. Это символ боли, которая остаётся с тобой, несмотря ни на что. Чем дольше ты их носишь, тем тяжелее становится дышать. Ты можешь пытаться игнорировать их, делать вид, что всё под контролем, но цветы не исчезнут сами по себе. Они живут чувствами, которые ты не можешь отпустить. И когда дыхание станет слишком тяжёлым, когда боль станет невыносимой… тебе придётся сделать выбор, Джисон. Она не уточняет, какой именно выбор. Медсестра выдыхает, складывая руки у себя на груди, и её взгляд становится мягким, но в нём остаётся странная забота, будто она понимает, что Джисону предстоит долгий и трудный путь, чтобы принять и отпустить всё то, что так долго скрывалось. — Какой выбор? — Иногда чувства бывают обманчивыми. Подумай об этом позже, — медсестра встаёт, протягивая Джисону маленькую бумажку. — Здесь лекарства, которые могут помочь при сильных приступах, как сегодня. Надеюсь, тебе станет легче, — она улыбается, а затем, почти неслышно, добавляет: — Прямо как и мне. Джисон не отвечает. Он просто забирает бумажку и выходит из палаты, чувствуя тяжесть каждого шага. Голова ещё кружится, дыхание неровное, но он заставляет себя идти, не оглядываясь. Он хочет увидеть Минхо. Как можно скорее. Возможно даже обнять, позволить себе сделать это. Но стоило ему выйти в коридор, как ноги сами замирают. Минхо. Он стоит всего в нескольких шагах. Его руки обвивают талию какого-то парня, которого Джисон не знает, а губы слипаются с чужими, и всё это выглядит таким естественным, будто так и должно быть. Джисон не двигается. Воздух в лёгких застывает, горло сдавливает, и он чувствует что что-то острое поднимается внутри. Лепесток. Белоснежный, безжалостный.

Цветы в груди растут без усталости, но с каждым новым лепестком ты понимаешь: они не просто цветут — они ждут, когда ты сдашься.