5 шагов по снегу

Автобус дребезжал по дороге, старый, рассыпающийся, будто ещё одно резкое движение — и он разлетится на части. Путь тянулся в бесконечную серую мглу, и казалось, что этот маршрут никогда не закончится — как затянувшийся дурной сон, от которого не проснуться, как ни щурь глаза. Меня направили на олимпиаду по литературе в соседний посёлок, хотя на самом деле это был скорее городок, который трудно было бы назвать полноценным городом. Мы с моими бывшими друзьями обзывали это недоразумение «пгт». Не скажу, что я блистала знаниями настолько, чтобы заслужить это право. Просто девочка, которая должна была ехать, заболела, а я оказалась единственной, кто хотя бы понимал, что такое сила эпитета и зачем Достоевский мучает своих героев. Я попыталась отказаться. Сказала, что мне это неинтересно, что не хочу участвовать. Но кому было до этого дело? Хотя в этом была и своя радость: сегодня мне не придётся ни видеть вечно мрачного Самохина с его взглядом «вы тут все мусор», ни слушать, как Рома между делом бьёт словами, будто ножом по рёбрам — спокойно, точно, с расчётом. Пусть катятся оба. Хотя бы на день. Хотя бы сегодня. Так я и оказалась в этом автобусе — среди взволнованных отличников, которые нервно грызли ручки, спешно шептались, лихорадочно перелистывали тетради, будто от этого зависела их жизнь. Их азарт казался мне одновременно смешным и нелепым. Какой-то ритуал для амбициозных, мечтающих о медалях и почётных грамотах. Неужели это действительно важно? Эта гонка за грамотами, за строчкой в резюме, которое потом всё равно пылится в ящике с остальным хламом. Я чувствовала себя здесь лишней, словно случайный гость на чужом празднике. Когда мы приехали, школа встретила нас как-то не по-доброму. Всё белое, пустое, как в больнице. Коридоры длинные, стены свежевыкрашенные, а в воздухе — запах краски вперемешку с мокрой тряпкой. Тихо так, будто все ушли или спрятались. Я стояла у стенда. Просто читала объявления, потому что делать больше было нехрен. И вдруг — удар в плечо, как под дых. Не сильно, но с таким посылом, будто я тут лишняя. Будто мне вообще тут стоять не положено. — С дороги, корова, — сказала девка, скользнув по мне взглядом, как по витрине со скидками. Передо мной — вся из себя: волосы накручены так, будто с утра крутили на бигуди всей семьёй. Юбка в обтяжку, губы намазаны каким-то розовым блеском, ногти длинные, кривые, но накрашены. На голове — резинка с блёстками. Слева и справа — две такие же, одна с синим рюкзаком, другая жует жвачку и щёлкает пузырями, как дебилка. — Ты чё, охренела? — говорю спокойно. — Ходи ровно, если с ногами беда. Не видишь, я читаю? Она зависла. Глаза чуть дёрнулись. Видно — не привыкла, что ей отвечают. Особенно вот так. — Конечно, вижу, — протянула она тоном продавщицы. — Встала тут поперёк, заняла полкоридора. Сбрось пару кило, может, обходить не придётся. Улыбается. Считает, что красиво сказала. Наверное, дома у неё так принято — чем гадливее, тем убедительней. Наклоняюсь чуть ближе. Спокойно. Без суеты. Голос тихий, но ровный: — Пошла ты на хуй, — чётко произношу, глядя прямо в глаза. И, не дожидаясь, пока она там что-то вякнет, разворачиваюсь и ухожу. *** Олимпиаду начали без лишних церемоний. Листы с заданиями легли на парты, учительница произнесла что-то вдохновляющее — и класс погрузился в сосредоточенную тишину. Вопросы как на подбор — серьёзные, школьные: «Как классики раскрывают тему общества и личности?», «Какая природа у русской души через описания пейзажей?» Можно было накатать абзацев десять, как учили. Только желания не было. Заполнила свои шесть страниц — не потому что хотелось, а потому что так надо. Этого точно хватит. Ручку отложила. В окне — заснеженный двор, редкие фигуры осторожно ступают по дорожкам. Я поймала себя на мысли, что думаю не о литературе, а о том, как бы поскорее уйти отсюда. Я встала первой, сдала работу и вышла в коридор. Учителя переглянулись — странно, мол, быстро. И вдруг меня кто-то толкает, внезапно, грубо, будто смахнули с дороги. Пол уходит из-под ног, я не успеваю ни ухватиться, ни удержаться. Запястье с силой ударяется о твёрдый пол, и боль вспыхивает мгновенно — резкая, жгучая, отдающая в пальцы. Я медленно сажусь, пробую пошевелить рукой. Неприятное тепло разливается по коже, пальцы слушаются, но через силу. — Упс, — голос сзади, такой вежливо-придурочный. — А чё это ты на полу валяешься? Поднимаю голову. Надо мной стоит та самая — смотрит свысока, как на шавку у подъезда. На лице — нарочитое недоумение, во взгляде — едва заметное довольство. — Ты меня толкнула, блядь, — глухо произношу я. Злость нарастает, но сделать ничего не могу. — Сама споткнулась, — легко пожимает плечами. — Я мимо шла. Может, ноги у тебя кривые. Смотрит спокойно, как будто это не она только что размазала меня об пол. А потом — эта прищуренная улыбочка. Еле заметная, но мне понятная. Ага. Ну конечно. Это она мне в ответку. За спиной — хихикнула одна из её куриц. Они не задерживаются — разворачиваются и уходят, а её каблуки звучно цокают по полу, словно нарочно замеряя тишину. Некая параллель с Ромой и его компанией. Они бы непременно нашли общий интерес — мучить меня. Минут через десять, когда я сидела на скамье, осторожно потирая ушибленную руку, меня заметила учительница. — Что с тобой? Упала? — в её голосе звучала не столько тревога, сколько усталая привычность к детским невзгодам. — Что-то вроде того, — я поджала губы, изображая невинность, словно это падение было шалостью, а не результатом чьей-то жестокости. — Ну, молодец, — вздохнула она, качая головой. — Пойдём в медпункт. В помещении витал запах йода и старых бинтов, словно здесь хранились воспоминания о всех детских бедах. Медсестра, с привычной ловкостью, осмотрела мою руку и туго обмотала кисть эластичным бинтом. — На две недели, — произнесла она, затягивая концы. — Ничего страшного, но руку береги. Я пошевелила пальцами — больно. *** Когда я вернулась домой, сразу почувствовала, как усталость навалилась на меня. Хотелось просто лечь и забыть обо всём, что произошло за этот день. Но стоило мне переступить порог, как мама заметила повязку на моей руке. — Что с рукой? — сразу как увидела, чуть ложку из рук не выронила. — Да не страшно, — буркнула я. — Упала. В школе. Сказали, недельки две — и пройдёт. — Ага, «не страшно»… — она подошла, прищурилась. Глянула на повязку, губы поджала. — Это тебе кто такую красоту замотал, а? — Медсестра, — говорю, пожимая плечами. Мы присели за кухонный стол. Мама, не теряя ни секунды, потянулась к верхней полке, вытащила аптечку, вздохнула тихо — с усталостью и тревогой вперемешку — и села рядом. Начала разматывать бинт. Я чуть не зашипела — передавлено было сильно. — Вот видишь, — бормочет она, — Так и до онемения недалеко. У неё что, диплом на базаре куплен? Господи, кому они детей доверяют… Я молчала, смотрела, как она перебинтовывает — ловко, привычно, с каким-то особым материнским укором в каждом движении. — Вот так, лапочка, — проговорила тихо, — Будет как новенькая. В этот момент в дверях появился отец. Шёл не спеша, но видно было — что-то насторожило. Глянул на нас, потом — на мою руку. Глаза сузил. — Что случилось? — спросил, ровно, по-мужски. — Да ерунда, — говорю. — Споткнулась. Он подошёл ближе, присмотрелся. Глаза у него тяжёлые, внимательные. Видно было — не поверил. Не дурак. — Смотри, — тихо говорит. — Если кто-то тебя обидел — ты не молчи. Мама поддакнула: — Вот именно. Ты у нас одна, поняла? Мы за тебя в ответе. — Ма, да успокойся, ну честно. Я жива. Ходить могу. Рука на месте. — Да вижу, что на месте. Только сердце у меня — уже не на месте, когда ты вот так приходишь. Молчание повисло плотное. Папа сел рядом, задумался. Мама стояла, сжав руки в боках, смотрела на меня так, будто хотела что-то сказать, но сдержалась. Я сидела и думала: а ведь не могу сказать правду. Не потому что боюсь. Просто… что они сделают? Пойдут в школу? Скажут кому-то? А мне что — легче станет? Нет. Не станет. Только хуже будет. — Всё в порядке, — говорю. — Правда. И всё. Больше мы к этой теме не возвращались. Но я видела — они запомнили. *** В школу я вернулась только в пятницу. Шла медленно, сдержанно — будто не спешила возвращаться в свою реальность. Мы с Полиной направлялись к столовой: вокруг стоял гул, как на вокзале, пахло капустой и свежей побелкой. И вдруг — резкий рывок. Кто-то схватил меня за запястье. Боль вспыхнула острой вспышкой, в глазах потемнело. Я обернулась — передо мной стоял Рома. Хмурый, как небо над остановившимся заводом, и взгляд — тот самый, холодный, ни капли вины. — Придурок, сука, — процедила я сквозь зубы. Не громко, но так, чтобы он услышал. Полина тут же схватила меня за плечо: — Еся! Ты в порядке? Больно? — Всё нормально, — буркнула я. Хотя не нормально, конечно. Рука горела, как кипятком ошпарили, но злость тушила боль. Мне даже понравилось, как он вздрогнул, будто не ожидал. Вид у него был почти растерянный. Почти. Он бы не признался, но что-то в нём дрогнуло. А Морозова, что стояла рядом с ним, будто в воду канула — глаза в пол, вид ангельский. Он кивнул на Полинку, мол, «погуляй пока». Та и слова не сказала — развернулась и ушла. Мы остались вдвоём. Он опёрся плечом о стену. — С рукой чё? — вдруг выдал он, голос хриплый, низкий. Будто не спросил, а приказал ответить. — Упала, — ответила я, не даваясь в подробности. Сдержанно. Как будто я с ним на допросе. — Если я больно сделал — прости, — сказал тихо, почти не глядя, и сунул руки глубже в карманы. Я не знала, что ответить. Слова будто застряли. А потом — сказались сами: — Ладно. Ладно? Серьёзно, Еся? Ты с ума сошла? Сама не поняла, как это «ладно» вылетело. Он глянул на меня, будто усомнился — я ли это. Шум в рекреации будто стих — слышны только шаги да редкие вскрики где-то вдалеке. Все наблюдают, делают вид, что заняты. Подглядывают. Интересно им. И тут он говорит, будто ни в чём не бывало: — Завтра ты свободна? Я моргнула. Ожидала чего угодно — давления, намёков, глупых вопросов про Егора. Но не этого. Будто не он говорил. — Свободна, — пожала плечами. Он кивнул, чуть склонив голову вбок. Как будто задумался. — Я за тобой зайду. И ушёл. Просто ушёл. Не спросив, не спросив разрешения — как будто уже знал, что я соглашусь. Куда он вообще собрался за мной заходить? Он даже адреса моего не знает. *** В столовой гул стоял, как в паровозном депо — гремели подносы, звякали ложки, кто-то ржал у раздачи, кто-то матерился тихо, сквозь зубы. Я прошла мимо всей этой свалки — руку жгло под повязкой, и Ромин хват до сих пор будто пульсировал в запястье. Полина уже сидела за столиком у окна. Увидела меня — в глазах что-то мелькнуло: то ли обида, то ли интерес. Я молча поставила поднос и села напротив. Она сдержанно улыбнулась — как будто всё в порядке. — Ну? — не выдержала она, не поднимая взгляда, — Рассказывай. — Про что? — Не строй из себя дуру, — прошипела, глядя исподлобья. — Про Рому. Я усмехнулась, взяла булку, разломила пополам. — Да просто… — пробормотала я. — Спросил, как рука. — «Просто», — передразнила она, но не зло, а с таким пренебрежительным снисхождением, как будто мне семь лет. — Уж не понравился ли тебе мой Ромочка? Я поставила булку обратно. Сердце заколотилось. Я села ровнее. Повернула голову к ней. Она это всерьёз? — Твой? — А чей? — прошипела она. — Я его с шестого класса люблю, между прочим. Это все знают. А ты — пришла и сразу вокруг него вертишься. Ручка у неё болит, пожалейте её. Я вздохнула, медленно, стараясь не разозлиться. Но не получилось. — Ну вот и люби дальше, — выдохнула я, глядя ей прямо в глаза. — Только меня сюда не приплетай. Мне плевать на него, ясно? Полина отложила ложку. Глаза стали стеклянные, будто сейчас расплачется или швырнется подносом. — Знаешь что, новенькая, — сказала она тише, но злее, чем если бы закричала, — Если будешь дальше свои глаза на моего Ромку таращить — в школе тебе станет тесно. Я подхватила поднос и ушла, будто и разговора не было. Как бы ни хотелось признавать — а ведь Катя была права. Не ожидала я от Полины такого, честно. Казалась она мне тихой, разумной, по-доброму простой. Таких обычно называют “порядочная девочка” И вроде бы и не обидно. Но мерзко. Как будто испачкалась, и не отмыть. *** Сидела на кухне. Чай давно остыл, книжка лежала раскрытая — строчка на одной странице, глаза — на другой. Толку ноль. Не скрою, что весь день меня не покидало любопытство: что задумал Рома, который, несмотря на свою раздражающую натуру, всё же занимал мои мысли. Часы цокали, холодильник гудел, за окном дети кричали, играя в снежки. А я сидела, как вкопанная. И только стало казаться, что день так и пройдёт — раздались три чётких удара в дверь. Я не сразу встала. Сердце как-то странно стукнуло — будто знало. Подошла, открываю. На пороге — Пятифанов. Куртка нараспашку, руки в карманах, взгляд — сквозь. — Здарова, — сказал. Сигарету выплюнул в сугроб у крыльца. — Родня дома?