Ритм нашей судьбы

      Томас слышал этот стук сердца с самого детства.       Едва уловимый ритм, похожий на далёкий и приглушённый звук капель дождя, разбивающихся о оконное стекло. В ранние годы это было всего лишь слабое эхо, которое иногда отзывалось в его голове, словно что-то неясное, но привычное, будто собственное дыхание. Он не знал, что это значит, но и не задавался вопросами. Этот ритм был с ним всегда, сливаясь с его собственным сердцебиением, став чем-то неотъемлемым.       Ава Пэйдж лишь улыбалась, когда он упоминал об этом, и говорила, что Томас не один такой. Что у него есть соулмейт — человек, предназначенный ему самой судьбой, и он обязательно где-то рядом. Где-то в глубине души женщина надеялась, что этим человеком окажется Тереза. Она всегда возлагала большие надежды на девочку, что прибыла в лабораторию вместе с Томасом. Объект А-1 и объект А-2. Они словно были созданы друг для друга, и Ава считала это правильным.       Но с годами всё изменилось.       По мере взросления Томаса этот стук становился чётче. Он перестал быть едва слышным фоном — теперь он звучал в голове яснее, почти осязаемо. В окружении других мальчишек он всё чаще ловил себя на том, что ищет кого-то взглядом.        Стук в его голове становился громче, пробирался сквозь сознание, отбивая ритм, которого он не мог игнорировать. Но сколько бы он ни прислушивался к себе, Тереза не была тем человеком, чьё сердце звучало в его голове. С ней стук будто угасал, становился тише, отдалялся, терялся в фоне. Зато рядом с другими мальчишками он становился сильнее, отчетливее, насыщеннее.       Особенно в моменты тревоги.       Когда другие мальчишки исчезали, отправляемые в Лабиринт, когда становилось ясно, что они могут не вернуться, сердце его соула билось так громко, что Томас слышал его в висках. Этот ритм не был его собственным. Он не принадлежал ему, но он жил в нём, заполнял его разум и тело. Тогда Томас понял: тот, кто был его соулмейтом, тот, кто предназначен ему самой судьбой, находился в Лабиринте. Он наблюдал за ними из монитора, он пытался найти того кто был Им. Среди тех, кого они отправляли туда, среди тех, кто сражался за выживание в этом чудовищном месте, был тот самый человек.       А потом отправили его самого.       Когда Томас очнулся в лифте, когда почувствовал, как всё вокруг движется, как стены сдавливают пространство, этот звук разросся внутри него, захватывая сознание. Стук был настолько громким, настолько сильным, что заглушал всё остальное. Ему казалось, что сердце вырывается из груди, что оно слишком сильно колотится, не давая дышать, не позволяя думать. Это была паника? Или это было что-то другое?       А потом лифт открылся.       Какой-то парень вытащил его наружу, грубо кинув на землю, и Томас едва успел вдохнуть, когда из его лёгких выбило воздух. Вокруг были мальчишки. Они смотрели на него, смеялись, что-то говорили, но он не мог разобрать слов. Всё было неважным, неясным, приглушённым. Только одно имело значение — этот звук.       Стук сердца.       И тогда он услышал его голос:       — Спокойно, парень, дыши.       Этот голос пронёсся сквозь хаос в его голове, словно зацепка за реальность, словно точка опоры в мире, который кружился вокруг него. Спокойный. Уверенный. Приземляющий.       Томас поднял голову.       Перед ним стоял парень. Белокурый, с мягкими, но напряжёнными чертами лица. В его усталых карих глазах скрывалось что-то тёплое, что-то, что заставило Томаса замереть. В тот же миг сердце в его голове застучало так оглушительно, что он едва не зажмурился. Оно било в унисон с его собственным, сливаясь в один звук.       «Неужели это оно?» — вот что первое подумал юноша.       Он не помнил ничего. Ни своей жизни до этого момента, ни того, кем был. Но он знал это чувство. Узнавал его, даже если никогда не мог назвать словами. Он знал.       Перед ним стоял тот, чьё сердце звучало в его голове всю его жизнь.       Этот ритм, такой знакомый, такой родной, вдруг стал живым, ощутимым, реальным. Он бился размеренно, уверенно, успокаивающе, словно колыбельная, от которой перехватывало дыхание. Блондин говорил что-то ещё, но Томас не мог сосредоточиться. Он видел, как шевелятся его губы, как хмурятся его брови, но всё, что он слышал, — это громкий стук двух сердец, сплетающихся воедино.       Он должен был что-то сказать.       Должен был спросить: «Ты тоже это слышишь?»       Но язык прилип к нёбу.       В голове билась единственная мысль: «А что, если он этого не слышит? Что если это не он?»       Этот парень не выглядел так, словно ошарашен громким и отчётливым ритмом их сердец. Этот парень стоял перед ним, спокойный, уверенный, как будто не знал, что каждое его движение, каждый его взгляд заставляли этот стук становиться всё громче.       Томас почувствовал, как его мир рушится.       Он сглотнул, заставляя себя ответить хоть что-то.       — Я… да…       Ложь.       Как он мог быть в порядке, если внутри него бушевал ураган? Если этот ритм заполнял его до самого края, не давая дышать, не позволяя думать? Если каждое биение сердца блондина отзывалось в его крови, пробиралось под кожу, заставляя забыть обо всём?       Но парень перед ним, его соулмейт — если это действительно был он, — лишь склонил голову набок, внимательно изучая Томаса, словно пытаясь понять, что с ним происходит.       — Ну хорошо, — наконец сказал он, и его голос пробрал Томаса до самого нутра. Он хлопнул его по плечу, и от этого прикосновения сердце Томаса пропустило удар. — Если тебе не по себе, просто скажи, хорошо? Мы тут все через это проходили. Я проведу тебя к медякам.       «Нет, ты не понимаешь».       Но вместо того чтобы сказать это, Томас лишь кивнул.       И заставил себя дышать…       Парень развернулся и пошёл прочь, оставляя Томаса стоять в тени высоких стен Лабиринта, оглушённого, потерянного и до боли растерянного. Все вокруг постепенно начали расходиться, увлечённые своими делами, не обращая на него внимания. А он стоял, словно застывший, будто ноги приросли к земле, а воздух вокруг сгустился, превращаясь в вязкую, почти неразрешимую тишину. Он слышал только одно — стук сердца, всё ещё гулко раздающийся в его голове, всё ещё громкий, бешеный, абсолютно чужой и в то же время такой родной.       Ньют шёл вперёд, уверенно, словно ничего не произошло, словно ничего в его жизни не изменилось за эти несколько секунд. Но стоило ему сделать ещё один шаг, как нечто внутри него дёрнулось. Грудь сжалась так резко, что дыхание перехватило, а сердце, его сердце, вдруг пропустило удар. А затем, без предупреждения, разразилось бурным, пронзительным ритмом, от которого у него пошли мурашки по коже. Оно билось так громко, что казалось, будто воздух вокруг вибрирует. Он замер.       Его рука сама собой метнулась к груди, пальцы судорожно сжались в ткани рубашки. Что это? Что с ним? Никогда раньше он не чувствовал ничего подобного. Оно не просто билось — оно требовательно отзывалось в его теле, в ушах, в висках, в костях. Оно звучало так, будто внутри него заперли ещё одно сердце. И в тот момент он понял.       Это было не его.       Его собственное сердце никогда не билось так неистово. Оно всегда было крепким, уверенным, устойчивым — и вдруг, внезапно, этот хаос. Этот оглушающий, захватывающий, сводящий с ума ритм. Не его сердце. Чужое. Оно не просто вторглось в его сознание — оно стало его частью. Стук. Стук. Стук.       Боже, он уже знал, чьё оно.       Но даже до того, как он обернулся, до того, как его взгляд нашёл этого чёртового новичка, до того, как он снова встретился с ним глазами, он уже всё понял. Уже знал, к кому принадлежит это невыносимо громкое биение, срывающее его с места.       Новичок.       Он всё ещё стоял там же, где Ньют его оставил. Глаза его были широко распахнуты, дыхание сбивчивое, а плечи напряжённые. На его лице читалось осознание. Испуг. Восторг. Он чувствовал это так же, как Ньют. Ньют видел это. Чувствовал каждой клеточкой своей кожи.       И он понял.       Вот оно.       То, что он всегда знал, но никогда не мог объяснить. Он думал, что этот далёкий, еле слышный ритм был всего лишь шумом, всего лишь пустым эхом в голове, которому он не придавал значения. Но теперь это было реальным. Теперь это стало настоящим.       Новичок.       Его соулмейт.       Слово вспыхнуло в сознании, захватило его, разбило вдребезги всё, что он считал незыблемым. Это ведь правда? Это же правда? Он не сошёл с ума? Он чувствовал, как дрожат его пальцы. Чувствовал, как ком подступает к горлу, мешая дышать. Чувствовал, как его собственное сердце, его чёртово сердце, больше не принадлежит ему.       Чёрт.       Новичок шагнул вперёд.       И Ньют больше не мог терпеть.       Он бросился к нему, не раздумывая, не думая о том, кто смотрит, не думая, что будет дальше. Он просто схватил его, рывком, резко, вцепившись в ворот его кофты, притягивая к себе. Прижимая его так, словно боялся, что если отпустит — потеряет навсегда.       Лоб коснулся его груди. Он сжал веки, глухо дыша, вбирая в себя это ощущение. Ему нужно было это почувствовать. Нужно было удостовериться, что это не сон, не иллюзия, не очередной обман этого чёртового мира.       И тогда он услышал. Стук. Стук. Стук.       Чужое сердце билось под его лбом. Настоящее. Живое. То самое, что он слышал всё это время, но никогда не понимал, никогда не осознавал. Он не знал, сколько времени они стояли так. Секунды? Минуты? Час?       Но когда он поднял голову и заговорил, его голос был хриплым, слабым, дрожащим.       — Это ведь ты, новичок? Твоё сердце сейчас стучит в моей голове, да? Ты слышишь? — он задал вопрос, но уже знал ответ.       — Слышу…       И в этот момент мир перевернулся.