Что нужно сердцу

У вечности нет времени, у времени любви

pyrokinesis — Я отказываю небу

      Он постоянно ждал её с вылазок за стены. Сам не понял, как так вышло. В какой момент потерял контроль, когда позволил в очередной раз кому-то так откровенно дотронуться до своего израненного сердца, молящего не делать больно в этот раз. Просто не заметил, упустил из виду, когда приятное времяпрепровождение, наполненное комфортом и разговорами по душам, переросло в нечто большее; когда новость об очередной вылазки заставляла сердце сжиматься от страха, а дышать почему-то становилось тяжелее. Но он не признавал этого.       Постоянно отрицал этот страх, искреннее обманывая себя, что если она умрёт, то ему просто будет чуточку грустно. Ведь Петра Рал прекрасный собеседник, с ней так легко и комфортно, и он вовсе не влюблялся снова и снова, когда видел её улыбку. Пытался отрицать и то, что ему нравилось её присутствуие рядом. То, как неловко, совершенно нечаянно, чужие пальцы касались его или как она опускала свою голову ему на плечо, мягко вздыхала, а потом снова что-то говорила с улыбкой на лице или же молчала. Он молчал, и она молчала. И было так хорошо, так тепло.       Конечно, он же пытался сопротивляться чувствам. Поначалу. Отвечал всё короче и реже, редко виделся, сославшись на очень важные дела. Она расстраивалась, менялась в голосе. Петра пыталась заверить, что всё хорошо и она не в обиде. Но он то знал, что ей очень обидно. Знал и не пытался ничего изменить, а ещё больше отдалиться, как бы не хотелось обратного. Но все попытки трещали по швам, контроль над своими чувствами не увенчался успехом, и Линкольн снова приходил, чтобы встретиться с ней, предварительно нарвав для неё ромашек.       Ах эти ромашки. Прекрасные, нежные и такие простые, но для кого-то очень любимые.       — Как здорово! — искренне радовалась Петра, когда Линкольн привёл её на поляну, где росли ромашки.       А ему было здорово любоваться ею. Украдкой правда, как мальчишка, надеясь, что его шалость останется незамеченной. И она оставалась, правда не всегда. И Петра, когда замечала его взгляд, хитро прищуривалась, а потом смеялась, говоря что-то, но Линкольн потом переспрашивал. Он любовался. Замечал, как рдели её щёки, когда она ловила его взгляд. Любовался ею: такой счастливой, умиротворенной. И сам был счастлив.       Как только они с Петрой начали общаться, то Линкольн видел Корнелию. Нет, он ни в коем случае не пытался представить на месте разведчицы совершенно другую девушку. От самой такой мысли становилось тошно. Но в некоторых движениях, пусть и нехотя, но проскальзывала Корнелия, и Линкольн не мог на это не обращать внимания. Вот Петра звонко рассмеялась, и Линкольн уже видел, как рыжие пряди сменялись на длинные блондинистые волосы. И смех принадлежал уже не раздвечице, а любимой. Или когда Петра касалась рукой водной глади (она уговорила его пойти к реке на пикник, а он, такой дурак, зачем-то согласился), а когда поворачивала голову, то Линкольн видел лицо Корнелии. Он скучал. Казалось, что сходил с ума. Скорбел и винил себя в её смерти. Но никогда не пытался целенаправленно найти утешение в другой женщине.       Петра любила ромашки и яблоки. Поэтому он всё утро корячился на яблонях недалеко от леса. Пытался сорвать спелые плоды, не навернуться и матерился. Что только не сделаешь, чтобы порадовать любимую девушку. Даже если ты серьёзный мутант. Поэтому после яблок Линкольн нарвал ромашек на той поляне. С Петрой они договорились встретиться у реки, поэтому Линкольн терпеливо ждал девушку.       Долго ждать не пришлось. Вон она шла к нему, её лицо украшала счастливая улыбка, рыжие волосы на солнце казались ярче. И сама Петра была очень красивая.       — Привет, — сказала, как только подошла ближе– Долго ждёшь?       — Да не особо, — и Линкольн всегда удивлялся, как его голос становился мягче рядом с ней, терял былую серьёзность.       Глаза в глаза. Она смотрит так наивно, нежно, с плохо скрываемым теплом и любовью. Хотя и скрывать незачем, они одни. И Линкольн снова тонул в её глазах.       — Вот, — он протянул букет нежных ромашек, а во второй руке держал плетенную корзину с большими матовыми яблоками. Петра и не заметила сперва– Это тебе. Ты же любишь яблоки. И ромашки.       И Петра кивнула головой в знак согласия. А потом приняла подарки. Аромат цветов окутал, стоило Рал понюхать букет.       — Спасибо, Линкольн, они прекрасны.       «Как и ты» — пронеслось в его мыслях.       Пара села около реки. Петра сунула руку в корзину, поддевая пальцами спелый фрукт и полностью взяв его в руку. Было хорошо. Погода располагала себе, а птицы щебетали, приятно лаская слух. Так спокойно.       И вот опять Петра положила свою голову ему на плечо. Улыбка сама собой появилась на губах Линкольна. Он уже давно понял, что его Петра, его нежная ромашка, любит опускать голову ему на плечо. А он что, он и не против. Тоже любит её привычку. А потом…       Не помнит момента, когда посмотрел ей в глаза и потянулся к губам. Осторожно, чтобы не спугнуть, ведь не этого он хотел. Аккуратно коснулся, будто пробуя, глянул в глаза, молча спрашивая разрешения. А она робко ответила на поцелуй, тоже осторожно коснулась. А он чуть с ума не сходит, сминая её губы. Вкус спелых яблок казался таким правильным, а лёгкое амбре ромашек и корицы дурманил. И он снова влюблялся, тонул, хотя давал обещание не влюбляться.