То, что держит тебя на Земле

Полгода. Полгода свободы, походов в театры, прогулок в парке и тихих вечеров в книжном магазине. Полгода ничем не омрачённой радости. Ты двигаешься легко и стремительно, как змея перед броском, и не в силах усидеть на месте даже за рулём «Бентли»: нога на педали газа подрагивает от нетерпения, и ты переключаешь светофор на зелёный, не дожидаясь, когда он сделает это сам. — А соблюдать правила дорожного движения кто будет? — ворчу я, больше по привычке. Ты смеёшься: — В машине только один ангел, и это не я. В задней комнате магазина ты садишься на край стола, хотя я напоминаю, что есть удобное кресло, с высокой спинкой и пледом в чёрно-красную клетку, специально для тебя, болтаешь ногами. Очки съехали на кончик носа, твои глаза сияют, пока, размахивая руками, ты рассуждаешь, как здорово, что увеличилась популяция серых китов. Я убираю со стола книги, чтобы на них не попали капли вина из почти полного бокала; ты качаешь головой, щёлкаешь пальцами, отправляя их на полки в строгом соответствии с моей системой расстановки, и улыбаешься. К хорошему быстро привыкаешь. Вот и я непозволительно расслабился, и когда после премьеры «Макбета» ты говоришь, что у тебя немного болит голова, я не придаю твоим словам должного значения. Глупый, глупый ангел. Сейчас ты стонешь, вцепившись себе в волосы и рвано дыша сквозь стиснутые зубы. Я осторожно касаюсь твоего лица, по которому побежали первые трещины. Я уже это видел, в тот день, когда на Небесах решили приблизить час Страшного суда и ты принял на себя предназначенный Земле удар. Помешать тебе я не успел. После я рванулся вперёд, спотыкаясь и едва сдерживая крик. Ты стоял, шатаясь, прижимая руку к груди. А потом отнял её и посмотрел на собственную ладонь с возрастающим ужасом. Плоть растворялась в ослепительно-белом сиянии, обнажая кости, мышцы и нервы. Лицо треснуло, как яичная скорлупа, и из щелей хлынули кровь и всё тот же ослепительный свет, и буквально в считаные минуты передо мной оказался безглазый скелет, чудом державшийся на ногах, с челюстью, распахнутой в немом вопле. Я замер, не в состоянии отвести взгляда от сердца, последнего свидетельства жизни, всё ещё бившегося у тебя в груди. Оно стучало так, словно стремилось проломить клетку из голых рёбер в напрасной попытке вырваться, спастись от безжалостного света. Ангельское оружие убивало тебя. По-настоящему, без шансов, без вариантов. Если бы ты просто развоплотился, я бы спустился за тобой в глубины Ада, вынес бы оттуда, бережно спрятав в ладонях, нашёл бы для тебя новое тело или воссоздал твоё, молекула за молекулой. Но ты умирал и в своём истинном облике: орлиные крылья горели, перья осыпались серым пеплом, из пасти гигантского змея текла тёмная, почти чёрная кровь, кожа вздувалась и лопалась, и тошнотворно-сладкий запах гниения наполнял воздух. Мы никогда не говорили о том, что происходит с ангелами и демонами после их окончательной смерти. Полагаю, я не хотел этого знать. И до сих пор не хочу. Твои кости ломались с сухим жутким треском, будто невидимая сила сдавливала их в тисках, намереваясь перемолоть в мелкую пыль. Я рухнул на колени рядом с тобой и наконец закричал. Я молил, угрожал, проклинал и ругался, обещал, не понимая что и кому, а руки слепо шарили по промокшей траве, отчаянно стараясь собрать тебя воедино. Мною владело единственное желание — не дать тебе провалиться в небытие. Мой свет, мягкий, тёплый, сорвался с кончиков пальцев, окутал каждый твой атом, притягивая их друг к другу. Когда ты задышал у меня на руках, впервые за много лет я пробормотал благодарственную молитву. Ты не помнишь ничего о том, как умер и воскрес. Во всяком случае, я надеюсь, что не помнишь. Первые три месяца у тебя случаются приступы: тебя мучает мигрень, а на коже возникают трещины, когда связь между атомами ослабевает — их удерживает вместе мой свет, моё желание, чтобы ты жил. Я гадаю: имеешь ли ты хоть какое-нибудь представление о том, что я сделал? Наверное, нет, иначе бы ты меня возненавидел. Всё же у тебя цепкий, внимательный взгляд. Полгода покоя. Так много. И так мало. — Больно, больно, больно, — раскачиваясь, повторяешь ты. Тёмная кровь вновь капает из пасти змея, и я слышу хриплое, измученное шипение: — Отпус-с-сти. Отпус-с-сти! Пожалуйс-ста. — Ш-ш, — я обхватываю твою голову и сосредотачиваюсь. Свет плотнее обволакивает атомы, трещины исчезают, и ты затихаешь. Полчаса спустя ты приходишь в себя. — У меня опять был приступ? Чёрт. Я напугал тебя, да? — Теперь всё в порядке, — говорю я, пытаясь улыбнуться. — Прости меня. В твоих глазах искреннее недоумение: — За что я должен простить тебя, ангел? «За то, что я не могу тебя отпустить».